Струна времени. Военные истории

Лесная легенда

Ничего, если я начну с самого начала, и разговор будет долгий – как мы вообще туда попали, зачем? Все мы люди, порой тянет по-стариковски поболтать, как в песне поется, об огнях-пожарищах, о друзьях-товарищах, но вот далеко не всегда и можно. СМЕРШ как-никак. Кроме подписок по данным конкретным операциям (а их порой брали и с тех, кто подписками и так был увешан дальше некуда), была еще железная общая установка: сколько бы там лет ни прошло, словечком не вспоминать о тех делах, с которых гриф секретности не снят. Въелось, знаете ли. Вы не против? Отлично.

Обстоятельства тут такие. Не просто снят гриф секретности (о чем старого военного пенсионера никто и не проинформировал бы). Тут даже почище: рассказ о той операции буквально три месяца назад попал в общедоступную документальную книгу, вот в этот самый сборник. Может, вы его читали? Тогда можно перейти сразу к главному. Нет? Ну тогда старикан, уж не посетуйте, поболтает – правда, без лишнего многословия, вычленять буду основное.

В книге этой все описано достаточно подробно, хотя многое – в общих чертах. Ну, а тот случай никто ни в один рапорт не включил, так что я касательно него никак не связан никакими подписками. Ну, понятно, не будь книги, я бы рассказал без всего сопутствовавшего, отделался бы чем-нибудь вроде: «Оказались мы там, выполняя задание командования…» Очень удобная формулировка: и не объясняет ничего, и все вроде бы ясно. Ну, а коли уж все рассекречено и, говоря казенно, доведено до широкой общественности, можно и напрямую…

Так вот… Март сорок пятого. Армия занимается своим делом, мы своим: немецкая агентура в наших тылах, окруженцы, банды, все прочее. И вот однажды наши ловят в эфире радиопередачу, а там и еще одну, тем же почерком, и еще одну. В относительно глубоком тылу, более чем в пятидесяти километрах от линии фронта. И определенно это немцы, что легко было установить по некоторым сугубо специфическим признакам. И еще до того, как подключились дешифровщики, качнув на косвенных, наши выдвинули версию, что это никакая не заброшенная агентура. Агентуру свою немцы готовили очень даже неплохо, и радисту накрепко вдалбливали в голову кое-какие правила: передача по возможности должна быть как можно короче, и после каждой следует менять дислокацию, перебираться подальше. А этот фриц шпарил сущими простынями, да вдобавок с одного и того же места, чувствовался обычный, как пфенниг, армейский радист, попросту не обученный кое-каким шпионским премудростям, – и рядом, очень похоже, нет никого, кто бы эти премудрости знал и мог поучить дурака уму-разуму. Так что запеленговали его в том лесном массиве очень быстро.

А там и дешифровщики сработали оперативно. Честно говоря, на сей раз не благодаря своему умению, а оттого, что кто-то толковый перевернул ворох трофейных бумаг, сопоставил кое-что и сделал выводы, каковые в докладной и изложил.

По всему выходило, что передачи ведет один из радистов немецкой пехотной дивизии, которую наши незадолго до того взяли в «котел» и расчихвостили так, что вырваться удалось буквально горсточке, в том числе и тому болтуну, оказавшемуся, видимо, настолько добросовестным служакой, что рацию не бросил и не изничтожил, пер на горбу. Вся их штабная документация, в том числе и шифры (и даже один целехонький шифровальщик), попали к нам, куда следует. Так что с расшифровкой долго и не возились.

Сгоряча решили, что дело скучное и абсолютно нам неинтересное. Обычные окруженцы, не диковина. Забились в глушь и задумались, как жить дальше. Шестьдесят два человека, такая сборная солянка – пехота, безлошадные танкисты, артиллеристы без матчасти. Командование над ними по праву старшего принял майор, командир батальона той самой разгромленной дивизии. По предварительным прикидкам, дурак с инициативой. Офицер потолковее (как многие на месте майора и поступали), да что там, толковый унтер быстро принял бы единственно возможное решение: не торчать в лесу, как леший на пне, а уходить на запад, к своим, попытаться перейти линию фронта. Крайне рискованно, но ничего лучшего в таком положении и не придумаешь. Либо идти сдаваться, либо пробираться к своим.

А этот экземпляр со своим сбродом (который он в радиограммах именовал «подразделением», ха!) торчал на одном месте и форменным образом ныл: сухпай вот-вот доедят, патронов по горсточке, просит «инструкций и помощи».

Инструкции – это бы еще ладно, не самый выдающийся идиотизм. Но вот насчет помощи… Какую такую помощь рассчитывал получить? Что за ними пошлют парочку самолетов? Парочку, потому что в один стандартный транспортник шестьдесят два рыла – да нет, шестьдесят три, включая майора, – не влезут? За пятьдесят километров в тыл? Размечтался…

Война – вещь жестокая и циничная. В условиях, когда сходятся миллионные армии, такую группочку, пожав плечами, непременно спишут в неизбежные потери. Конечно, окажись среди них серьезный генерал или важный секретоноситель, что наши, что немцы в такой ситуации обязательно самолет бы послали – но какую-нибудь легкомоторную кроху, чтобы вывезти одну эту персону, а остальным предложили бы топать ножками. Так оно всегда и бывает.

Ну, благо все документы у нас, майора проверили быстренько. Ага, есть такой. Не сказать, чтобы скверный служака, но определенно из той породы вечных неудачников, которые лямку-то тянут, но повышения и награды их с удивительным постоянством обходят стороной. Первую мировую дядя закончил капитаном, командиром роты, а за шесть лет подрос всего-то до комбата и майора. Ну вот такое у человека невезение. По-моему, такие в любой армии есть. Выпала тебе именно такая колея – и хрен из нее выберешься…

Решение подворачивалось простое: послать войска по охране тыла, и, если заерепенятся, отправить к нибелунгам. Они не первые такие и вряд ли последние, война еще на какое-то время затянется, Берлин все же не в двух шагах…

Но тут пришел ответ от немцев, и ситуация, как это частенько на войне случается, вмиг поменялась решительно и бесповоротно…

Немцы, как и следовало ожидать, сначала выругали за длинные передачи и приказали немедленно сменить место дислокации на другое, конкретно указанное – еще подальше в глушь. Что гораздо интереснее, велели ждать, когда сбросят грузовые контейнеры со жратвой и патронами, и, главное, «быть готовыми выполнять задание командования, о сути которого будет сообщено дополнительно».

Вот это решительно меняло дело и было для нас крайне интересно. Никакой сверхчеловеческой проницательности от наших и не требовалось – были уже примеры. Районы те немецкую разведку интересовали неимоверно, как и нас, окажись мы на их месте. Готовилось наше очередное наступление, и серьезное. Неизвестно, знали ли уже немцы направление нашего главного удара или пока нет. В любом случае всякая военная разведка поступает одинаково: забрасывает в тыл противнику агентов-парашютистов, чтобы отслеживали перемещение военной техники и войск, а при необходимости устраивает еще и диверсии на железных дорогах. Немцы, кстати, поначалу так и поступили, забросили две группы, но обе мы отловили (к сожалению, в обоих случаях, так уж не свезло, не удалось взять живыми радистов). И уж никак не могли пройти мимо такого подарка судьбы – в крайне интересующих их местах ховаются шестьдесят кадровых вермахтовцев, которых можно использовать в вышеназванных целях.

Правда, имелся весьма существенный нюанс, который немцы не могли не понимать… В лесу прятались обычные вермахтовцы, строевики, окопники. А подрывать рельсы и уж тем более умело вести сбор информации о военных перевозках и других перемещениях противника кто бы их учил… При всей своей тевтонской исполнительности запорются очень быстро – я о разведке. По радио, так сказать, заочно, не особенно и поднатаскаешь – еще и оттого, что долгие радиоинструктажи легко засечь. К тому же у наших «лесовиков» не было диверсионных спецсредств – откуда бы они таким разжились, драпая из «котла»? Как учил предшествующий опыт: уж если немцы всерьез решили окруженцев этих именно так использовать, непременно сбросят к ним не только нужное снаряжение, но и инструкторов – по минно-подрывному делу и по разведке. Случались прецеденты на других фронтах. Сто шансов из ста, они именно так и поступят, иначе затея теряет всякий смысл.

Ну, предположим, подрывники немецкие нас интересовали меньше всего – не бог весть какой ценный товар. А вот дела разведки… Чтобы ее грамотно поставить, несомненно, прилетит абверовец – не полковник и не генерал, конечно, но уж, безусловно, не сопливый лейтенантик, а битый волк, немало знающий помимо данной операции. А вот абверовец, свеженький, только что из-за линии фронта – это уже та фигура, из-за которой стоит рвать пупок. Икряный карась, ага…

Вот только для того, чтобы все прошло по-нашему, чтобы принять гостей, требовалась качественная, искусная радиоигра, из тех, что порой кончаются провалом, а иногда и нешуточным успехом. Дело прочно взяла под контроль Москва (судя по некоторым многозначительно скупым обмолвкам, вроде бы даже Ставка, а значит, Сам).

Мы, причастные, довольно быстро сообразили, чего следует ждать: не дети малые, не впервые. Так оно и оказалось: очень быстро нагрянуло Высокое Начальство и стало изрекать привычные формулировки: «кровь из носу», «в лепешку расшибись, но выполни», «сделай или умри, а еще лучше сделай, не умирая». И все такое прочее, чтобы прониклись, осознали до донышка всю важность поставленной задачи. Ну, это неизбежно присутствует в любой армии. Я бы на месте высокого начальства держался точно так же – функция у него такая. Философски-то говоря.

Войсковой операции проводить, разумеется, не стали, чтобы не кончилось пошлой перестрелкой с кучей трупов. Радист нам позарез требовался живым и невредимым, к тому же не успевшим отстучать на ту сторону, что им пришли кранты. Так что никаких открытых действий. Исключительно нашими усилиями.

Ну, дело знакомое. Разве что их там не, скажем, шесть, а шестьдесят с хвостиком, но методика, в общем, та же самая… Ввиду особой важности задания начальство не скупердяйничало, как это с ним, между нами говоря, иногда бывало. Спецов-разыскников, мастеров вязать волчар, выделили даже больше, чем там было этих самых окруженцев. По-моему, совершенно правильно: кашу маслом не испортишь. Умелые радиоигры все же вещь штучная, и тут уж лучше не мелочиться…

Место их дислокации мы отыскали довольно быстро, хотя и не в одночасье. Майор явно учел наставления, которые ему давали с той стороны, – и радист всякий раз с охраной человек из пяти уходил на несколько километров от заброшенного хуторка, на котором они обосновались, – и всякий раз в другом направлении, но это нам задачу ничуть не осложняло, наоборот, облегчало: так гораздо легче взять его чисто.

Наблюдение за хутором и перемещениями радиста мы вели чуть ли не круглосуточно, так и оставшись незамеченными, – куда было простым армейцам тягаться с нашими ребятами, отлично умевшими действовать в лесах. Ну, и эфир мы слушали постоянно.

Немцы (как, впрочем, и ожидалось) одно время начали проверки. Выглядело это примерно так: «Говорите, у вас там есть фельдфебель Ганс Швайне? А позовите-ка его к рации. Гутен таг, Ганс! Это твой старый камрад Вилли из второго взвода. А не вспомнишь ли, как летом сорок четвертого там-то и там-то происходило то и это?» Или задавали майору вопросы, на которые мог ответить только он сам.

Правда, проверки эти довольно быстро прекратились – немцы должны были прекрасно понимать, что полной ясности они не внесут, как ни старайся. Предположим, и фельдфебель Ганс, и майор самые что ни на есть доподлинные – но где стопроцентная гарантия, что они и в самом деле сидят на том хуторке, а не у нас квартируют и работают под контролем? Такое можно определить, только послав на место человека…

Через пару дней немцы ночью (конечно, предварительно обговорив место и условные сигналы) сбросили им на парашютах три грузовых контейнера. Как вскоре выяснилось, с продуктами, боеприпасами, питанием для рации. А самое интересное там было – четыре ящика компактных мощных мин самого что ни на есть диверсионного назначения, нескольких разных типов – и для подрыва рельсов, и магнитные, которые можно пришлепнуть, скажем, под днище паровоза или вагона с боеприпасами, третьи, мастерски замаскированные под куски угля, подбрасывают в тендер. Увы, это еще не свидетельствовало, что немцы поверили полностью. Ради большой игры можно пожертвовать и десятком контейнеров такого добра. Хватало примеров.

Еще через пару дней в Москве решили, что с этим идиллическим сидением на хуторке пора кончать. Во-первых, пора самим вступать в игру, то есть брать радиста. Во-вторых, места были хоть и глухие, но неспокойные, на запад все еще тащились окруженцы, и немцы, и власовцы, боявшиеся плена еще почище немцев. Два раза объявлялись отрядики АК, целеустремленно топавшие по каким-то своим делам. Всю эту публику, если убеждались, что она собирается идти своей дорогой вдалеке от объекта нашего интереса, пропускали беспрепятственно – пусть себе топают, взять без шума можно и потом, дав отойти достаточно далеко. А вот группу эстонских эсэсовцев, то ли не успевших, то ли не захотевших сбежать с хозяевами, пришлось окружить и уничтожить – как только стало ясно, что они не намерены пробираться к линии фонта, а намерены обосноваться в тех местах, чтобы потом, зная повадки этой публики, пакостничать в тылах.

Одним словом, поступил приказ действовать, и все пришло в движение. Радисту дали закончить сеанс и чистенько взяли вместе с охраной, к хуторку выдвинулось подразделение войск НКВД с ротными минометами, постреляли немного, не на поражение, в белый свет, положили два десятка мин вокруг хуторка, а потом через мегафон растолковали ситуацию: что господа тевтоны в полной заднице, что никакой такой особой ценности они для нас не представляют, у нас по лагерям военнопленных такого добра и без них хватает. А потому – десять минут на размышление. Либо забросаем минами, или, чтобы самим не возиться, вызовем звено штурмовиков, тех самых, которые вы зовете «черная смерть», – и уж они по хуторку поработают…

Думается мне, последний аргумент и сыграл решающую роль – обстрелянные немцы «черной смерти» боялись, как черт ладана, и было за что. У них даже, к тому времени стало известно, ходили дурацкие слухи, что на «Ил-2» летают сплошь выпущенные из тюрем смертники, законченное зверье, которое не только с воздуха гвоздит, а в свободное время еще и на земле вырезает всех попавшихся им немцев поголовно. Примерно через месяц пришлось нам вести пленных мимо полевого аэродрома, где стояли «Ил-2» – так один фриц, не пацан и не задохлик, натуральным образом хлопнулся в обморок. Решил, придурок, что мы их именно на аэродром и ведем, чтобы звери-летчики их предали самой лютой смерти. Было, ага…

Короче говоря, уже минут через пять они выкинули белую тряпку и смирнехонько вышли, побросав оружие. Майора и еще нескольких человек, упоминавшихся в радиопереговорах, мы оставили себе (мало ли, вдруг пригодятся), а остальных передали местным особистам, чтобы допросили, как положено, и отправили в ближайший лагерь военнопленных. Что было с ними еще делать?

Радиста мы очень быстро склонили к сотрудничеству – благо имели дело не с хорошо подготовленным волчарой-парашютистом, а с обычной серой пехотой. Вы не ухмыляйтесь, не ухмыляйтесь. Никто его и пальцем не тронул. Конечно, наша система – никоим образом не институт благородных девиц. Иногда, что греха таить, приходилось без всякой оглядки на Женевскую конвенцию залезать в личность – но так себя ведут исключительно с людьми, от которых нужно получить конкретную одноразовую информацию. Зато, когда склоняешь к длительному сотрудничеству, все идет на чистой психологии. В подробности я вдаваться не буду, эти методики, чует мое сердце, так и останутся засекреченными навсегда. Война давно кончилась, но, так сказать, жизнь продолжается. Уловили мою мысль? Вот и отлично…

Уже с нашей подачи радист скормил немцам конфетку – отправил две радиограммы с кое-какими «собранными разведданными». Ну конечно, искусная смесь «дезы» с обрывочками правдивой информации. В таких случаях никогда нельзя кормить противника чистой дезой. Не такие мы были идеалисты и лапти, чтобы верить, будто удалось вычистить в том районе всю немецкую агентуру. Кто-то, нами пока не выявленный, мог что-то и перепроверить…

Один маленький нюанс: донесения умышленно были составлены так, чтобы специалисту с первого взгляда стало ясно – сбор информации о наших частях и военных перевозках осуществлялся так топорно, глупо, непрофессионально, что наблюдатели, продолжай они работать в том же духе, должны очень быстро запороться. Стопроцентно уверен, что кто-то у немцев хватался за голову, как, скорее всего, и я на его месте. Ясно же: запоровшись, эти горе-разведчики моментально сдадут всех остальных – и прости-прощай обосновавшийся на хуторе абверовский кадровый резерв. Понятно, делалось это для того, чтобы показать немцам: такие помощнички, будь они сто раз верные фюреру истинные арийцы, много не наработают, очень быстро самым вульгарным образом спалятся и потянут за собой остальных. Так что специалист по разведке в тылу врага жизненно необходим, и побыстрее.

Больше всего у нас боялись даже не того, что немцы могут раскусить игру… Что, если они решат: со столь косорукими «агентами» каши не сваришь, что овчинка не стоит выделки и рациональнее будет попросту оставить майора с его воинством на произвол судьбы, попросту приказав ему бросить все и выбираться к линии фронта, уж как там у него получится. С другой стороны, они ведь прислали приличное количество диверсионных мин, прекрасно зная, что у окруженцев нет ни одного специалиста по подрывному делу. Это внушало некоторые надежды…

К тому времени немец-радист уже вел передачи из точки километрах в ста северо-восточнее того места, где мы их взяли. Немцам, правда, сообщили другие координаты места, куда якобы пришлось перебазироваться, километров на полсотни ближе к тому хутору. Ну, объяснили, надо надеяться, убедительно: на прежнем месте очень уж беспокойно, так и шляется кто попало, а два раза в лесу, хоть и далеко от хутора, появлялись советские военные, которые, такое впечатление, что-то или кого-то искали, один раз даже с собаками. Вот и пришлось перебраться в местечко поглуше. С одной стороны, придется отмахивать гораздо большие концы, с другой – так гораздо безопаснее. Немцы, чуть подумав, такое решение одобрили, еще раз напомнили об осторожности, кратенько дали кое-какие советы касаемо того, как работать не столь топорно, а в заключение пообещали «в скором времени оказать более существенную помощь». Последняя фразочка опять-таки вселяла надежды, ведь «существенную помощь» можно было в данной ситуации оказать одним-единственным образом: прислав специалистов, с которыми мы прямо-таки жаждали познакомиться и пообщаться!

По делу работали еще две обеспечивающие группы: одна готовила в штабе армии убедительную дезу, другая вела постоянное наблюдение за тем местом, о котором мы, то бишь якобы майор, сообщили как о новом месте постоя. Мало ли, как оборачивались дела в таких вот случаях. Немцы вполне могли, опять-таки проверки ради, выбросить парочку парашютистов или же послать кого-то из той самой своей здешней недовыловленной нами агентуры – чтобы проверили, имеется ли в указанном месте майорово доблестное воинство. Ну, а мою группу, с немцем-радистом, забросили в совершеннейшую глухомань.

Почему сделали именно так, почему не стали вести радиоигру из какого-нибудь близлежащего города, а погнали в глушь? Ни у кого тогда не было аппаратуры, способной определить из-за линии фронта, с достаточно большого расстояния, откуда именно ведется радиопередача. Можно было работать хоть из самой Москвы.

Ну что тут сказать… Что в армии, что в нашей системе у начальства сплошь и рядом бывают свои высшие соображения, которые до подчиненных не доводятся. Мне самому в ходе пары операций приходилось кое-что секретить от подчиненных. Так что тому, кто не посвящен во все, иные поступки руководства могут показаться блажью, а то и глупостью – а на деле за ними скрыт свой глубокий смысл…

Московские планировщики операции ни за что не допустили бы ни глупости, ни блажи – не те были люди у Лаврентия Павловича, без которого тут просто не могло обойтись, несмотря на то, что СМЕРШем руководил Абакумов. А тайная война, особенно радиоигры, – дело тонкое…

От безделья (почему оно мне выпало – чуть погодя) я пытался понять логику начальства, ставя себя на его место. Убедительнее всего выглядела такая версия: там, в Москве, опасались очередной хитрой немецкой проверки.

При любой радиоигре обязательно изучается (или освежается в памяти) опыт предшествующих – детали, подробности, успехи и неудачи. Точно так же то было заведено и у немцев. Был интересный случай парой лет раньше. У них в тылу вроде бы нормально работала заброшенная нами разведгруппа. Почерк радиста сомнений не вызывает, сведения идут верные. Настало время посылать к ним связного, немало знавшего офицера, чтобы устно передал обширные инструкции для дальнейших действий – пеленгаторная служба у немцев работала отлично, и не стоило лишний раз вылезать в эфир с обширными «простынями». Благо все проверки группа прошла.

И тут в чью-то светлую – ох, светлую! – голову пришла идея устроить все же еще одну проверку. Радисту поступил короткий приказ: завтра в такое-то время, как штык, неотлучно находиться на явке, у рации, для приема крайне важного сообщения. А назавтра поступила радиограмма примерно такого содержания: мил человек, ты у нас парень опытный, сам понимаешь, что в таких делах на любые проверки обижаться не следует. Сообщаешь, что обосновался в данном городе по такому-то адресу? Вот и ладушки. Опиши-ка немедленно и подробно вид из окна твоей квартиры…

И эта сука завиляла! Молчал минут двадцать, потом вышел на связь и погнал откровенную пургу: мол, ему вчера вечером пришлось перебраться с рацией на другой конец города, на запасную явку, а то что-то замаячили поблизости немецкие радиопеленгаторные машины, которые ни с чем другим не спутаешь, очень уж характерный у них вид…

Ах ты ж тварь! О подобном перемещении обязан был сообщить немедленно!

Тут уж не осталось никаких сомнений: радист, а то и вся группа, в руках у немцев, радиста и, очень похоже, еще кого-то из членов группы они сломали, идет радиоигра… И передачи идут откуда-то из совершенно другого места. Немцы допустили один-единственный прокол, не посадили радиста по названному ими адресу и не оставили там постоянной группы, ограничившись, надо полагать, одним наружным наблюдением за «явкой». У самого хитрого лиса, что нашего, что немецкого, порой случались проколы, гробившие все дело. Взять хотя бы историю с нержавеющими скрепками, давно известна, не секрет… Знаете? Ну вот… В общем, если бы не та светлая головушка плюс немецкий прокол, угодил бы наш офицер прямехонько к абверовцам…

Примечание автора: история со скрепками и в самом деле давно известна. Наши в документы ставили скрепки из простого железа, оно быстро окислялось, на страничках оставался следок ржавчины. Немцы это поначалу недоучли и своим агентам в поддельные документы пихали скрепки из нержавеющей стали, и как только наши это просекли, пошел у немцев провал за провалом. Кстати, есть информация, что однажды случилось с точностью до наоборот: нашим разведчикам в поддельные немецкие папиры поставили скрепки не из нержавейки, а из простого железа, быстро давшие ржавый след. На чем и погорели заброшенные…

Так вот, мне приходит в голову, что начальство опасалось со стороны немцев именно подобной проверки. Места эти были немцам прекрасно известны по одной простой причине: земли тамошние, будучи в свое время польскими, при разделах Польши попали как раз к Пруссии, ну а потом, соответственно, к Германской империи. (Пилсудский их забрал в восемнадцатом году, а в тридцать девятом немцы включили в состав рейха. Ну, а по Ялтинским соглашениям они возвращались Польше – но это к слову.)

Короче говоря, у аккуратистов-немцев должна была сохраниться груда документов и подробнейших карт этих мест. И вот, предположим, на «хутор» приходит с той стороны радиограмма, что-то вроде того: немедленно опишите окружающий лес, каков он там: сосняк, березняк, смешанный? Опишите ландшафт. В течение четверти часа сообщите, цел ли такой-то колодец или мостик над речушкой. Предположим еще, что наши повторили тот немецкий прокол и не оставили на «хуторе» постоянной группы… Конец игре. Как ты тут ни юли… Пожалуй, это самая правдоподобная версия, хотя правды я так никогда и не узнал.

А вот другое соображение, по которому нашу группу дислоцировали именно в эту глушь, начальство от меня не секретило, наоборот, провело подробнейший инструктаж. В некоторых смыслах тот район был, если можно так выразиться, стерильным. Совершенно не затронутым ни войной, ни «партизанкой». Очень уж дикая глухомань, предгорья-чащобы, совершенно бесполезные во многих смыслах. Уж там-то не было ни малейшего риска, что на наше расположение выйдут немцы-окруженцы, аковцы или какая-нибудь другая сволочь.