- -
- 100%
- +
Вскоре эти звуки стали приближаться. Они напоминали глухое мычание, похожие на резкие и неблагозвучные трели волынок альпийских пастухов.
Все четверо путешественников проснулись, совершенно бодрые, с ясными мыслями, но с голодным желудком и ощущением страшной физической усталости. Потому ли, что лекарство, рекомендованное Хозе в полубреду, превосходно подействовало, или же потому, что индейцы примешали к их пище несмертельную дозу яда, только все четверо пришли в себя и чувствовали себя почти здоровыми.
Едва они успели убедиться в дезертирстве своих носильщиков, исчезновении багажа, припасов и даже оружия, как увидели довольно многочисленный отряд краснокожих, торжественно и важно шагавших по лесу.
Во главе колонны выступали двое музыкантов с бамбуковыми флейтами, называемыми тейкием, в которые они дули изо всех сил.
Позади них шел человек, сверкая разноцветными ожерельями из стеклянных бус, которыми были увешаны его плечи, грудь, шея и предплечья; на голове виднелась акангатарэ из золотисто-желтых перьев, из которых точно рога, торчали два длинных ярко-красных пера. Несомненно, это был вождь или как их называют индейцы, туксау.
Позади него ступал по его следам рослый индеец, украшенный точно так же, как и первый, но не столь богато, в голубой акангатарэ, рожки которой были более скромных размеров. По-видимому, это был старший сановник или ближайший родственник вождя.
Далее шел старец в своеобразном уборе, в котором он почти утопал, так как был с ног до головы увешан разными побрякушками, производившими странный шум при каждом его движении. На спине, в виде плаща, у него висела шкура каймана, голова которого, довольно хорошо выделанная, украшала голову старика, а хвост волочился по земле, подобно женскому платью со шлейфом. Остальная часть его наряда состояла из ожерелий, нанизанных из зубов животных, колец с хвоста гремучей змеи, когтей ягуара, хвостов ревунов, из шкурок пальмовых белок и обручей из латунной проволоки.
Кроме того, этот человек, на физиономии которого отражалась затаенная хитрость и жестокость, держал в руке длинную толстую кость с дырками – подобие флейты или, вернее, свирели, из которой он время от времени извлекал резкие, неприятные звуки, режущие ухо.
Сама форма этой кости, украшенной рисунками, с первого же взгляда указывала на ее принадлежность к человеческому скелету. Это была берцовая кость, то есть этот музыкальный инструмент был не что иное, как легендарная свирель канаемэ, а старец – колдун данного племени, или пажет, как его называют индейцы с берегов Амазонки.
На индейцах, шедших позади этих важных сановников, был обычный наряд местных индейцев, то есть простой калимбэ, и ожерелья из зубов и стеклянных бус. Все они были вооружены большими индейскими луками и пучками стрел, и некоторые, кроме того, эргаравантана, или сарбаканами. У всех без различия, и музыкантов, и вождей, и простых граждан, лица были расписаны самыми яркими красками и самыми резкими полосами, белыми, красными и черными, придававшими им одновременно и комичный, и отталкивающий вид. А ноги до колен были вымазаны руку, то есть красной краской, так что казалось, будто они только что бродили по колена в крови.
Всех их было около тридцати человек. Стройно и мерно выступая гуськом, в строжайшем порядке и в полном безмолвии, они обходят путешественников и смыкают вокруг них кольцо, так что те оказываются в центре круга, затем, по знаку своего вождя, застывают неподвижно.
Искатели хинных деревьев, едва успевшие прийти в себя, с весьма понятным недоумением смотрят на этот странный маневр и готовы поверить, что видят продолжение своего болезненного кошмара. Но, увы! Все это слишком действительно и реально.
Некоторое время продолжается неловкое молчание; обе стороны наблюдают друг за другом, и ни та ни другая не хотят говорить первой.
– Что ни говори, – замечает Маркиз вполголоса, – а эти граждане прекрасно маневрируют и выправка у них превосходная! Это делает честь их учителю по строевой подготовке. Только жаль – малость безвкусно размалеваны… Что вы на это скажете, мосье Шарль?
Несмотря на всю серьезность данной минуты, молодой человек не может удержаться от улыбки при этом забавном замечании. Однако эти несколько слов как будто сломили преграду.
Вождь дикарей, по-видимому, с трудом преодолевает впечатление, произведенное на него этими белыми. Он прокашливается, обменивается взглядом с колдуном и затем произносит несколько слов на языке, совершенно не понятном никому из путешественников.
– Черт возьми! – бормочет Шарль. – А ведь это может сильно осложнить наше положение! Поняли вы что-нибудь, Хозе?
– Ни одного слова, сеньор!
– Это неприятно! – сказал Шарль, затем, вдруг спохватившись, он обратился к индейцам и спросил:
– Не говорит ли кто из вас на ленгоа жераль (обыденном наречии)?
– Я говорю! – ответил ему гнусавый голос старика-колдуна. Если белый человек знает язык красных людей Востока, то я сумею ему отвечать!
– Прекрасно, так скажи мне, старик, чего хочет вождь, который только что говорил со мной?
– Он спрашивал тебя, кто вы такие.
– Мы – белые путешественники и друзья краснокожих!
– Но только не этот! – указал он на Хозе.
– Это полубелый, как ты сам видишь… Но что значит цвет его кожи? Он наш брат!
Колдун перевел слова Шарля вождю, ответившему на это глухим рычанием.
– Что вы здесь делаете? – спросил он после довольно продолжительной паузы.
– Мы возвращаемся к себе на восток, туда! – сказал Шарль.
– Откуда вы идете?
– Из Боа-Виста!
Опять наступило молчание, еще более продолжительное. Южноамериканские индейцы вообще не отличаются красноречием. Им совершенно незнакомы длинные периоды, живописные, образные выражения, торжественные, несколько напыщенные фразы, которыми изобилует речь их североамериканских сородичей. Местные индейцы едва отвечают на вопросы, обращенные к ним, настолько их ленивый, неповоротливый ум затрудняется разобраться в сколько-нибудь сложной речи.
«Да», «нет», «может быть», «я не знаю» – таков словарь индейской речи, детски наивной, вызывающей улыбку и не выходящей за пределы самой заурядной банальности.
А потому понятно, что им трудно даже отвечать, а не только допрашивать или расспрашивать.
Но присущая дикарям жадность на время развязала язык туксау.
– У белых есть бусы! – сказал он после минутного размышления. – Я хочу эти бусы!
– У нас нет больше бус… Индейцы, сопровождавшие нас, украли у нас бусы, которые предназначались тебе и твоим людям! – сказал Шарль.
– Какие это индейцы?
– Атторади!
– Белый и полубелый глупее коро-коро, что доверились атторади! – произнес вождь, презрительно сплюнув. – Атторади черви, гады!.. Так у белых нет ни бус, ни ожерелий, ничего?..
– Ничего! Но если ты хочешь получить то, что атторади украли у нас, то пошли своих людей нагнать их!
– Что ты об этом думаешь, жакарэ (кайман)? – обратился вождь к колдуну.
– Нет! – коротко отозвался тот. – Атторади уже далеко… или, быть может, белые говорят неправду! Лучше их отвести в малока!
– Зачем?
– Никогда ширикума не видел белых; никогда еще ни один вождь не имел свирели, сделанной из кости этих белых, великих воинов!
– Это правда!
– Когда мы их отведем в малока, то убьем их, сделаем большой кашири, изготовим себе свирели. Ни жоапири, ни парикоты, ни кара, ни пианокоты не имеют «teiqienes», сделанных из голеней белых. Мы, ширикума, будем одни, у которых они будут, и ты, туксау Лууди, будешь благодаря этому могущественнее, чем все другие туксау этой страны!
– Ты говоришь правду, жакарэ!
Никто из искателей хинных деревьев не понял смысла этих ужасных слов, произнесенных самым развязным тоном на ширикумском наречии, а потому не мог и подозревать грозившей им опасности.
Полагая, что это не более как случайная встреча с индейцами, столь же безобидными, как и все те, кого они видели до сих пор, и думая дешево отделаться от них, наши друзья даже надеялись выпросить у них немного провианта на дальнейший путь.
У них в карманах остались еще кое-какие безделушки, которые можно было обменять на съестные припасы.
Но, – увы! – им пришлось горько разочароваться.
Глава XIV
Путь к малока. – Радушные хозяева или тюремщики? Гости или пленники? – Опасения. – Неопрятность. – Беспорядок. – Чашки для кашири. – Индейцы у себя дома. – Хроническое пьянство. – Дикие развлечения. – Пляска бесноватых. – Мрачные аллегории. – Грабеж. – Трагические последствия кражи револьвера. – Удар грома под кровом малока. – Смерть туксау Лууди. – Паника. – Перемена династии. – Колеблющаяся власть. – Диверсия. – Презрение индейцев к смерти. – Окончательная схватка. – Побеждены! – Чудо.
– Не находите ли вы, мосье Шарль, что мы скорее походим на пленников, чем на гостей, приглашенных отобедать? – спросил Маркиз.
– Я только что собирался высказать вам эту же самую мысль! Эти индейцы смотрят на нас далеко не дружелюбно и оцепили нас кругом, как будто опасаются, чтобы мы от них не сбежали!
– Какое несчастье, что у нас нет больше при себе наших карабинов и хотя бы по пятидесяти зарядов на брата! Как бы живо мы всех их расстреляли, если бы им пришла вдруг фантазия превратить наши голени во флейты!
– Да, но у нас нет ничего, кроме бесплодных сожалений, и остается только клясть негодяев, которые, быть может, заставят нас потерпеть крушение у самой цели!
– А кстати, при вас еще ваш револьвер?
– Мой отняли!
– А ваш, Винкельман?
– При мне только один тесак. А у вас, Хозе, есть какое-нибудь оружие?
– У меня ни тесака, ни револьвера!
– К счастью, мой револьвер еще при мне! – проговорил Шарль. – Кроме того, с десяток патронов!
– Это не дурно, но мало!
– Ба-а! – воскликнул Винкельман со свойственной ему спокойной уверенностью силача. – Тем временем, как господин будет стрелять в нос дюжине этих краснокожих чертей, я, пожалуй, столько же уложу на месте простой дубиной. А вы, Маркиз, и вы, Хозе, тоже не безрукие и тоже сделаете свое дело как следует, и в свалке лицом в грязь не ударите!
– Это плохое средство поладить с ними, и к нему можно прибегнуть только в случае крайней необходимости, а пока будем осторожны и постараемся выказать им, хотя бы только для вида, полное доверие!
После получасовой утомительной ходьбы добрались, наконец, до малока.
Это громаднейшее здание, построенное по индейской системе: конструкция из множества столбов, крытых огромной кровлей из листьев. Обстановка, конечно, самая простая, состоящая из пеньковых гамаков, местами окрашенных красными пятнами руку. Кухонные принадлежности, старательно вылизанные тощими голодными и свирепыми собаками, валялись на земле в беспорядке: кастрюли, котелки, куа (глиняные горшки). Ребятишки сосали обрубки сахарного тростника. Манговые ядра лежали на земле между грубосработанными сиденьями, изображающими черепах и кайманов.
Внутри вся крыша малока буквально утыкана стрелами, воткнутыми в брусья и жердины, поддерживающие кровлю. Это общий арсенал, где каждый, в случае надобности, может запастись этим метательным оружием.
Под той же кровлей свободно разгуливают дикие животные, которых индейцы, со свойственным им терпением, сумели приручить. Маленькие пекари, тату, агути и козлята скачут и прыгают, хрюкают и ворчат. Черная обезьяна коата старательно перебирает шерсть молодого ягуара и с наслаждением грызет выловленных паразитов. Яркие ара с крепкими, крючковатыми клювами немилосердно кричат; хокко гнусаво гогочут, поклевывая маис; хмурые саваку сосредоточенно дремлют, стоя на одной ноге и спрятав длинный, как у цапли, клюв в перья своего пушистого зоба.
Среди этого зверинца плавно и лениво, взад и вперед, двигаются женщины, а дети, прикрытые только одной своей невинностью, скачут и кувыркаются, как настоящие маленькие бесенята.
Хотя это примитивное жилище, под кровом которого ютится целый клан, состоит только из кровли, тем не менее воздух в нем до того зловонный, что непривычному человеку трудно вынести это даже несколько минут.
Лес, окружавший малока, вырублен, повсюду торчат пни вышиною в метр, а между этими пнями растут маис, тыква, сахарный тростник, пататы и маниок, там и сям высоко раскинулись колоссальные бананы.
Возвращение краснокожих воинов радостно приветствуют все животные. Но вид белых людей вызывает настоящую панику и заставляет их разбегаться и разлетаться во все стороны. Все эти птицы и животные, свыкшиеся с краснокофейным цветом кожи индейцев и даже с их страшной татуировкой, приходят в невыразимый ужас при виде бледных, белых лиц, которых они никогда не видали раньше.
Одно обстоятельство заставляет наших четырех друзей призадуматься: воины не расстаются со своим оружием, даже придя домой, в этой совершенно мирной обстановке. Это – плохой признак, не предвещающий ничего доброго. Они прекрасно это сознают, несмотря на спокойное и серьезное выражение невозмутимых, неподвижных лиц.
Никто из них не поздоровался добрым, ласковым словом с женщинами, женами, матерями и дочерьми, после, быть может, довольно продолжительного отсутствия. Вместо ласки дети, которые при виде белых, подняли истошный крик, были награждены полновесными затрещинами.
Едва ступив под кров, воины принялись за свое обычное домашнее занятие – за пьянство.
Среди множества запахов, которые ударили в нос белым, они сразу отличили сильный запах спиртового брожения – чрезвычайно едкий запах кашири. Краснокожие совершенно не знают меры в потреблении спиртного.
В центре малока, на самом почетном месте, поставлены два огромных обрубка древесных стволов, вышиною в три метра, диаметром в полтора метра, снабженные внизу краном, из которого сочится капля за каплей жидкость, превратившая земляной пол малока в небольшую яму.
Оба эти громаднейших ствола внутри выдолблены и представляют собою котлы, в которых вырабатывается хмельной напиток, столь полюбившийся индейцам и получающийся от брожения сахарного тростника, бананов, ананасов, маниока и маиса.
Весьма разборчивые в спиртных напитках, индейцы разнообразят свой кашири в зависимости от вкуса и каприза или обилия продуктов брожения в данный момент, отчего состав напитка меняется.
Этот напиток, однако, – не праздничное угощение, как это можно было бы подумать, а повседневное питье, потребляемое во всякое время дня и даже ночи.
Индейцы, как мужчины, так и женщины, вечно пьяны, когда они дома. И не удивительно: им стоит только подойти к этим громадным чанам, отвернув кран, подставив под него сосуд и осушив его, повторять эту операцию до тех пор, пока они будут в состоянии также.
Чаны эти являются общей собственностью также как их содержимое, – нужно только наполнять их, чтобы они не опустели. Женщины сообща обрабатывают плантации, дающие в изобилии сырье для кашири.
Утолив жажду излюбленной хмельной влагой, туксау Лууди, все время не спускавший глаз со своих пленников, вздумал пригласить и их принять участие в пиршестве.
Но те дали понять туксау, через его переводчика, что они хотели бы скорее утолить голод, чем жажду.
На это туксау величественным жестом раздобрившегося пьяницы отдал женщинам приказание накормить этих людей, которые так глупо просят есть в то время, как им предлагают пить, сколько влезет.
Женщины исполнили распоряжение своего вождя с присущим им безразличием.
Гости с жадностью набросились на предложенную им пищу, как люди, давно уже не евшие и сильно мучимые голодом. Громадные куски копченой рыбы, всякого мяса и кассавы быстро исчезали в их желудках, после чего они отведали и кашири, которое хозяева весьма радушно предлагали им.
До сего времени все шло, как нельзя лучше. Но вскоре дало себя знать всеобщее опьянение. Малока, в которой до того царила сравнительная тишина и спокойствие, вдруг огласилась шумом, возраставшим с каждой минутой.
Среди этого шума послышалось несколько глухих трубных звуков, перемежавшихся с резким свистом свирелей. Затем медленным, ленивым темпом забил барабан из выдолбленного внутри древесного ствола, обтянутого кожей кариаку.
Самые молодые воины начинают танец с медленных движений. Мало-помалу темп этой варварской музыки учащается, пляска тоже становится оживленнее, разнообразнее, телодвижения быстрее, затем индейский танец, эти невероятные гимнастические упражнения, эта безумная, бешеная пляска, развертывается вовсю.
Каждый из танцоров исступленно выплясывает что-то свое. Им уже недостаточно глухих ударов своеобразного барабана, свиста и воя свирелей. Охмелевшие и точно обезумевшие исполнители этого чертова хоровода начинают сами выть и выкрикивать какие-то нечленораздельные звуки, издавать завывания, подражая звукам животных, – и все это сливается в какое-то непостижимое смешение диких звуков. Между тем неучаствующие в этом бешеном хороводе с неменьшим бешенством поглощают хмельную влагу, причем опьянение их доходит до крайних пределов.
Искатели хинных деревьев начинают серьезно беспокоиться при виде этого безумия и свирепых взглядов, которыми преследуют их осатанелые дикари.
Они плотнее сдвигаются друг с другом в самом дальнем конце малока и ищут глазами оружие, ожидая с минуты на минуту страшного, решающего момента. Но, по-видимому, все это еще только вступление.
Пажет, который пользуется среди этих людей властью, по меньшей мере равной, если не большей власти таксау, извлекает из своей костяной свирели столь резкие и пронзительные звуки, что они покрывают собою царящий кругом гвалт. При этом, словно по мановению волшебной палочки, внезапно прекращается и пляска, и шум.
Тогда старик, уже совершенно пьяный, запинаясь и икая, произносит немногословное обращение, которое остальные приветствуют громкими криками.
Обливающиеся потом, словно вышедшие из воды, воины жадно пьют круговую чашу и собираются вокруг путешественников, продолжающих сидеть неподвижно и безмолвно на одном и том же месте.
– Кой черт! Что они задумали сделать с нами? – пробормотал Маркиз.
– Мне кажется, что пришел час уложить кое-кого из них на месте! – отвечает Винкельман, незаметно придвигаясь к большому топору, воткнутому в одну из балок, поддерживающих кровлю.
– Повременим еще немного, – возражает Шарль, – возьмемся за оружие лишь в крайнем случае, но не раньше!
В этот момент к нему подходит пажет с небольшой миской, в которую налита какая-то тестообразная белая масса, и ставит миску подле Шарля на землю. Затем, не сказав ни слова, он присаживается на корточки перед ним, подымает одну за другой ноги молодого человека и заворачивает до коленей его холщовые панталоны.
При виде белого цвета кожи этих ног индейцы невольно вскрикивают от восхищения и удивления. Старик, все также неподражаемо спокойный, обмакивает палец в белую массу и рисует ею, довольно правильно и равномерно, с быстротой, поразительной для его лет и опьяненного состояния, на обоих голенях Шарля какие-то значки. Затем его ученик, неотступно следующий за ним, подобно тени, и жадно ловящий каждое его слово и движение, почтительно подает ему другую миску с красной краской руку.
Пажет обтирает свой палец, испачканный белой краской, об одну из шкурок пальмовых белок, висящих у него на поясе, погружает этот палец в красную краску и разукрашивает шестью красными точками анатомический рисунок, изображенный им на коже белого человека.
– Что ты делаешь, старик? – спросил его Шарль, удивленный этой процедурой, которой он, однако, считал за лучшее беспрекословно подчиниться.
– Ты это и сам видишь, вождь, – отвечает, икая и отрыгивая, старый пьяница, – я изображаю на твоих голенях кость, из которой изготовляется священная свирель канаемэ, как ты, вероятно, знаешь!
– Хм! Уж не думаешь ли ты использовать мои кости на то, чтобы под звуки сделанных из них свирелей заставлять плясать твоих краснокожих!
– Не знаю!
– Но я-то прекрасно знаю! Разрисовать мои ноги я могу тебе позволить. Это совершенно безобидная забава, но не думай, пожалуйста, что я позволю тебе пойти дальше этой простой шутки!
– Белый сердится… Напрасно! Таков обычай у ширикума, и его всегда соблюдают по отношению к почетным гостям, которых желают почтить особым уважением.
– Я согласен подчиниться вашим знакам уважения до тех пор, пока они не перейдут пределов безобидного развлечения или просто вежливости по-вашему!
Хозе, Маркиз и Винкельман подверглись той же операции, по меньшей мере странной. Мускулатура последнего возбуждает удивление и восхищение пажета и вызывает крики восторга у воинов, которые никогда не видывали подобного атлетического сложения.
– Ладно, ладно!.. – ворчит про себя эльзасец, относящийся к индейцам все более и более недоверчиво. – Восхищайтесь себе нашими ногами, если хотите, но вы сейчас увидите, как я вас разнесу, если вы посмеете зайти слишком далеко в своей шутке. Гром и молния! Выделывать свирели из наших костей!.. Попробуйте только, клянусь, здесь не останется никого, кто бы мог насвистывать на этих свирелях!
Между тем индейцы смотрят, добродушно и глупо осклабившись. Белые начинают уже ощущать от этого восхищения какую-то неловкость.
– Знаете ли что, господин Шарль, – говорит, наконец, Маркиз, не без некоторого основания, – у нас должен быть, вероятно, страшно глупый вид, с засученными, как у рыбаков, панталонами, и ногами, разрисованными этим старым шутом, от которого так и несет спиртом!
Шарль с каждой минутой настораживается все более и более. Не тратя времени на ответ Маркизу на его шутливое, но верное замечание; он осторожно запускает руку под свою шерстяную фуфайку и приоткрывает кобуру с револьвером.
Индейцы надвигаются на них сплошной стеной, не проявляя, однако, никаких признаков враждебности. С непередаваемой жадностью и благоговением они смотрят на предметы, находящиеся у пришельцев. Часовую цепочку и никелевый брелок, выглядывающие из-под фуфайки Шарля, пажет снимает с ловкостью настоящего карманного воришки. За цепочкой, конечно, появляются часы, и вместе с нею переходят немедленно в руки удивленного туксау. Та же участь постигает карманный компас и уже в следующий момент этот полезный предмет висит на шее у старого пажета, в качестве почетного ордена.
Теснимые со всех сторон, чувствуя десятки рук, обирающих их ловко и проворно, без малейшего насилия, так что любой английский карманный вор мог бы позавидовать им, припертые спиной к чанам, наши друзья видят, как индейцы все ближе и ближе подступают к ним. Не в состоянии двинуться, смотрят, как все их маленькие вещицы и безделушки, одна за другой, исчезают в руках индейцев, в том числе даже пуговицы с их курток, пока, наконец, и самый револьвер Шарля не выскальзывает у него из вспотевшей руки и не становится добычей второго вождя, который внимательно разглядывает его со всех сторон.
Когда ничего более не осталось, что бы можно было отнять у них, индейцы немного отступили. Четверо друзей могли, наконец, свободнее вздохнуть и почувствовали истинное облегчение, избавившись от назойливого и отвратительного прикосновения этих цепких темных рук.
Еще совершенно ошеломленные, наши друзья не успевают обменяться взглядами или словом, как вдруг в малока раздается оглушительный выстрел. Страшный, протяжный крик ужаса и затем вой от боли сопровождают его. Одновременно с этим туксау подносит руку к груди, из которой бьет ключом струя алой крови, отступает на два-три шага назад, с широко раскрытым ртом, искаженным лицом, вытаращенными глазами и вдруг грузно падает на землю.
Индейцы, удивленные, недоумевающие, перепуганные, разбегаются во все стороны с пажетом во главе, точно стая рыжих обезьян. Второй вождь, онемев от страха, не помня себя и не понимая, в чем дело, выпускает из рук револьвер и стоит, остолбеневший, среди облака дыма над индейцем, которого еще подергивают последние предсмертные судороги.
Несмотря на волнение, вызванное этим несчастным случаем, жертвой которого так же легко мог стать и кто-нибудь из них, наши искатели хинных деревьев не растерялись.
Шарль кинулся вперед и, подняв с земли оружие, быстро сунул его в карман своей куртки. Маркиз схватил тесак, который ему протянул Винкельман, а последний вооружился топором, воткнутым в балку, который он уже давно облюбовал. Хозе без особых церемоний завладел тяжелым кастетом из дерева итоба, который в руках сильного человека становился страшным оружием.
Тем временем индейцы, несколько оправившись от страха и видя, что гром не гремит больше под кровлей малока, набираются храбрости и подходят ближе, затем окружают труп убитого вождя и окликают второго вождя, растерянность которого теперь уступила место выражению алчности.
Его расспрашивают, он отвечает отрывочными фразами. Он ничего не знает, ничего не понимает и не может себе объяснить, почему вождь, который только что был жив и здоров, вдруг сражен, точно громом.