- -
- 100%
- +
Он взял вещь белого человека, внимательно осмотрел ее со всех сторон, пощупал, и вдруг эта вещь превратилась в гром, а вождь пал, как подкошенный.
Невольный убийца, несмотря на весь испытываемый им ужас, все-таки чувствует, что хмель власти начинает опьянять его. Это завидное, так неожиданно освободившееся место всегда могут впоследствии оспаривать у него другие, такие же второстепенные вожди племени, живущие в малых малока со своими людьми, в этом же лесу, неподалеку отсюда. Нужно не упускать благоприятного случая!
И вот, без дальнейших рассуждений, он наклоняется над трупом, снимает с него ожерелья, обагренные кровью, навешивает их себе на шею, на плечи, на грудь. Затем берет акангатарэ убитого, эту священную эмблему власти. Свою пренебрежительно сбросив на землю, прочно насаживает новую на черные, с синеватым отливом длинные волосы.
Все это было проделано так быстро и так неожиданно, что никто не подумал даже протестовать или оспаривать незаконность подобного действия. Все, по-видимому, примирились со свершившимся фактом.
Таким образом дело было сделано: туксау Лууди отошел в вечность, да здравствует туксау Яраунамэ! Вот каким образом рождаются династии!
По этому случаю пир возобновляется. У индейцев в обычае приступать ко всякому делу и заканчивать каждое дело выпивкой, будь оно самое важное или самое пустячное, безразлично. Они и теперь не могут обойтись без нее, чтобы не ознаменовать восшествия на царство нового вождя должными возлияниями в честь его.
Тело умершего без особых церемоний оттащили за чаны с кашири, и все до последнего принялись поглощать хмельную влагу со все возрастающей жадностью, хмелея все больше и больше.
К несчастью, путешественники замечают, что для них перемена правителя скорее невыгодна. Умерший туксау Лууди, вероятно, давно уже освоившийся со всеми прерогативами власти, казался человеком скорее добродушным и не старался при каждом удобном случае проявлять свою власть, никем не оспариваемую.
Преемник же его, почуяв за собой власть, едва приобретенную им и еще колеблющуюся, вероятно, желал ее утвердить каким-нибудь решительным поступком и произвести действие, опровергающее в умах своих подчиненных даже самую возможность мысли о незаконности захвата власти.
Он задумал использовать белых, так кстати подвернувшихся ему теперь.
Между выпивками, поминутно отрыгивая и икая, он обращается с речью к своим воинам и заставляет их взяться за оружие. Возбужденных спиртом людей разжигает еще больше, заканчивает свою речь резким выкриком и, наконец, кидается вперед на группу европейцев и мулата.
Но последние вовремя догадались о его намерениях и, видя, что нельзя далее терять времени, решили во что бы то ни стало выбраться из этой западни или же дорого продать свою жизнь.
Они немного расступились, чтобы удобнее было действовать, и уверенно замахиваются своим оружием в тот момент, когда вся эта густая, пьяная, шумная толпа краснокожих, точно лавина, устремляется на них неудержимым потоком.
Индейцы вообще питают полнейшее пренебрежение к смерти. Если только они вступили в бой, то дерутся отчаянно, не зная страха, не признавая боли и умея умирать с изумительным спокойствием и присутствием духа.
Поэтому ни смелая осанка искателей хинных деревьев, ни их мужественный и решительный отпор, ни страшные удары, наносимые ими, не могли остановить краснокожих.
Подавленные громадной численностью врагов, несчастные путешественники, оглушив, искалечив, распоров животы первых нападающих, отступили к чанам с кашири, и здесь в них вцепляются темные крючковатые пальцы. Белые изо всех сил борются, но напрасно.
Шарля схватили за руки и за ноги, и он видит, как к нему приближается колдун, вооруженный саблей. Старик срывает с него куртку, прикрывающую грудь молодого человека, и готов уже проткнуть ему горло концом своей сабли. И, – о, чудо! – его рука повисает, как от электрического удара. Сабля выпадает из его рук, и он издает такой крик, который покрывает собою вой толпы и мгновенно заставляет замолчать даже самых свирепых.
Глава XV
Талисман. – Мать канаемэ. – Туксау Лууди за все расплачивается. – Пажет жалеет о голенях белых людей. – Отступление. – Удавшаяся экспедиция, но стоившая дорого. – Тромбетта. – Отчаяние. – Состояние Маркиза ухудшается. – Винкельман повеселел. – Голод. – Самоотвержение. – Человек, живущий голодом и чувствующий себя прекрасно. – Курукури-Оуа. – Плот. – Скудный обед. – Плавание. – Черепаха. – Предчувствия. – Катастрофа.
– Ожерелье маскунан! – отчаянно кричит колдун и подобострастно склоняется перед белыми, которых только что хотел убить.
Воины следуют его примеру.
– Ожерелье маскунан!.. Маскунан! – повторяет старик с недоумением.
И это слово, произносимое с чем-то вроде суеверного ужаса, шепотом переходят из уст в уста, действуя на всех, как неотразимый талисман.
Кольцо индейцев, сплошной стеной обступивших искателей хинных деревьев, постепенно раздвигается, и все отступают от них с какой-то суеверной почтительностью. Тогда белые встают на ноги, не веря своим глазам и не понимая, какому чудесному вмешательству они обязаны свей жизнью.
Между тем колдун, успевший уже прийти в себя, подходит к Шарлю, дотрагивается до ожерелья, как бы желая убедиться в том, что оно действительно настоящее, а не подделка, и обращается к молодому человеку:
– Белый знает маскунан – матерь всех канаемэ, жаопири, уятуэ, уатча, кара, парикотэ и ширикума?!
– Ты же сам это видишь!
– А почему маскунан дала белому это ожерелье?
– Дитя той, которую ты назвал матерью всех канаемэ, умирало, и я предложил лекарство, от лихорадки, а маскунан в благодарность сама надела мне на шею это ожерелье.
– Да… Это так! Почему же ты не сказал, что носишь ожерелье, делающее тебя другом всех индейцев?
– А почему ширикума, прикинувшись друзьями, хотели предательски убить белых? – строго и сурово спросил Шарль. – Разве ширикума забыли индейское радушие и гостеприимство? Разве у них в обычае убивать человека, который с полным доверием идет в их малока и пьет с ними их кашири?
– Прости, вождь, ширикума не знали до сих пор белых! Это все туксау Лууди виноват! – смело лжет лукавый старик. – Но туксау Лууди мертв, он умер, убитый мщением маскунан. Маскунан всемогуща и может говорить в громе. Теперь ты свободен, ты и твои люди. Вы можете идти, куда хотите, и ваши красные братья не сделают вам вреда!
Затем, обращаясь к ширикума, до того растерявшимся, что они даже забыли на время о своем кашири, колдун произнес на их родном языке довольно длинную, наставительную речь, в которой несколько раз повторялось слово маскунан, причем указывал на искателей хинных деревьев, удивленных тем, что им посчастливилось так легко отделаться.
Покуда колдун говорил свою речь, Шарль перевел товарищам свой разговор с ним. Маркиз, обрадованный тем, что остался жив, сразу пришел в прекрасное расположение духа, несмотря на то что его сильно мучила экзема.
– Словом, – сказал он, в виде заключения, – хорошо все то, что хорошо кончается, и если вы хотите послушать моего совета, то расстанемся поскорее с этими милыми господами, которым я доверяю только наполовину. Прежде всего начнем с того, что опустим наши штаны и скроем от их глаз отвратительные рисунки, какие на них изобразил этот старый мазила. Как бы все-таки это не внушило им мысли… невзирая на ожерелье старухи, приступить к ампутации…
– Вы правы, Маркиз! Надо уходить поскорее… С этими пьяницами трудно предсказать, что может случиться. Эй, да посмотрите только…
Пока они вполголоса обменивались этими словами, индейцы, которые не могли решиться так мигом прервать начатый пир, нашли средство удовлетворить странные инстинкты и в то же время пощадить белых, находящихся под покровительством их старой жрицы.
Колдун увидел тело убитого туксау, все еще лежавшее в грязной лужице у чанов с кашири. Не долго думая, он схватил свою саблю и, быстро нащупав суставы одной из ног мертвого, одним ударом, с ловкостью опытного хирурга, отделил эту ногу и с самым серьезным видом протянул ее новому вождю. Затем с той же ловкостью он отрезал и вторую ногу умершего, которую поднес своему ученику, принявшему этот дар со всеми признаками величайшего уважения. После этого, как ни в чем не бывало, колдун возвращается к нашим путешественникам.
– Мы уходим! – коротко заявил ему Шарль, которого мутило от омерзения к старику.
– Как желаешь, вождь!
– Ты распорядись дать нам муки и копченой рыбы!
– Да!
– И пусть туксау назначит людей, чтобы проводить нас до Курукури-Оуа!
– Нет!
– Почему нет?
– Потому, что сегодня праздник в малока… и, как ты сам видишь, – большой кашири. Теперь никто из воинов не пойдет отсюда. Если хочешь, можешь остаться с нами и пить кашири сколько хочешь. А потом мы изготовим тэикуиемэ из голеней покойного туксау и будем плясать до рассвета!
– Что вам рассказывает этот старый черт? – спросил Маркиз у Хозе.
Тот перевел ему по-португальски.
– Ну, нет! – воскликнул парижанин. – Я хочу сейчас же уйти отсюда! Пусть эти животные справляют свой дьявольский шабаш без нас. У меня нет ни малейшей охоты плясать с ними: мне все будет казаться, что у меня отнимаются ноги.
– Какое несчастье, – проговорил шепотом колдун, как будто поняв слова Маркиза, – какое несчастье, что вы повстречались с маскунан! Ну что же делать, видно, сегодня ширикума еще не получат своих тэикуиемэ от белых людей! Придется подождать до другого раза!
Между тем наши четверо друзей поспешно снаряжаются в дорогу, забирают, сколько можно, припасов, набивают себе карманы плодами, захватывают каждый по сабле и спокойно уходят, не сказав ни слова, не сделав ни одного лишнего жеста. Таков обычай у индейцев.
Со своей стороны, ширикума, занятые своими делами, также, по-видимому, не обращают на них никакого внимания и позволяют им уйти, прикидываясь совершенно безучастными.
Оставив за собой возделанные поля, искатели хинных деревьев снова очутились в девственном лесу.
Что же они будут делать, не имея при себе ничего необходимого, с запасами, которых хватит всего на два дня, и не имея даже компаса, чтобы проверить направление?
К довершению беды, болезненное состояние Маркиза значительно ухудшилось. После двух часов ходьбы по лесу он стал с трудом передвигать ноги; но, опираясь на палку, срезанную на опушке леса, он все-таки старается преодолеть свой недуг.
– Странное дело, – шутит он, – не смешно ли, друзья, что я на трех ногах двигаюсь хуже, чем вы на двух?!. При вашем свидании с госпожой маскунан, вы, мосье Шарль, забыли взять у нее один очень полезный рецепт.
– А какой именно?
– Рецепт, как ехать верхом на помеле! Как колдунье, этот род передвижения должен быть ей знаком. Теперь бы он был мне очень кстати.
Эта веселая шутка на мгновение развеселила всех и вызвала у Винкельмана такое возражение:
– Да полно вам церемониться! За отсутствием колдуньи и помела, я не хуже их сослужу вам ту же службу! Я берусь донести вас хоть до самого Атлантического океана!
– Ах, друг мой, я почти ничего не смею возразить, хотя все-таки подождите, дайте мне еще похудеть! На это потребуется немного времени: у меня желудок что-то совсем не принимает пищи, и я, право, не истреблю много провизии. Ну-ка, побежим рысью! Все равно я скоро буду не в состоянии идти, так хоть пробежать, сколько хватит сил!
Продолжать подъем в гору они не могли, Шарль счел за лучшее как можно скорее спуститься в долину. Понятно, что о поиске хинных деревьев теперь не было и речи. Впрочем, цель экспедиции была уже достигнута: путешественники полностью убедились, что обработка хинных деревьев в этой области может быть весьма прибыльна.
К сожалению, прежде чем подумать об извлечении прибылей из этих щедрой рукой рассыпанных здесь природных богатств девственного леса, необходимо было вернуться домой.
А это значило пройти свыше трехсот километров по совершенно дикой стране, где еще не ступала нога белого человека, пробираться через лес, переправляться через реки, ручьи и потоки, переходить болота и топи: рисковать встречами с дикими зверями или индейцами браво, идти без карт и проводников, без припасов, да еще с больным товарищем. Такова была почти неосуществимая задача, перед которой отступила бы даже хорошо оснащенная экспедиция, но на которую смело отважились наши неустрашимые искатели хинных деревьев.
Местность эта пользовалась самой дурной славой и всегда оказывалась роковой для ее исследователей.
В пятидесяти километрах от того места, где в данный момент находились наши путешественники, они должны были встретить западный рукав Рио-Тромбетта, Курукури-Оуа. Неподалеку от истока этой таинственной реки расположены заброшенные поля с обгорелыми пнями и остатки покинутой деревни, носившей некогда название Манури.
Человек двадцать пять или тридцать предприимчивых французов, отправившихся на поиски, почили вечным сном под этими развалинами. И не осталось, никаких следов их пребывания здесь кроме этих обгорелых пней и нескольких плодовых деревьев, насаженных ими и успевших уже одичать.
За пятнадцать лет пять или шесть экспедиций отправлялись исследовать Рио-Тромбетта. Но спустя несколько недель по их отправлении из Обидоса о них перестали получать какие-либо известия. Вероятно, все умерли или от лихорадки, или зарезанные канаемэ…
Итак, наши четверо путешественников спешили покинуть область хинных деревьев и спуститься в долину Сиерры да-Луна. Благодаря спуску путь их был немного легче в первой половине первого дня. И Маркизу этот способ путешествия был как нельзя более по душе, так как приходилось все время спускаться, а это не требовало от него больших усилий. К сожалению, при спуске в низины вновь стала появляться густая растительность: лианы и другие растения-паразиты образовали здесь непроходимые чащи, через которые пролегали лишь едва заметные индейские тропы.
После не столь долгого, сколь трудного пути путешественники расположились лагерем у неглубокого ручья, образовавшегося вследствие стоков с гор. Теперь у них не было гамаков, предохраняющих от холода и влажной почвы, не было и огнива и кремня, чтобы разжечь костер и сварить себе пищу. И вместо ужина пришлось довольствоваться кусочком копченой, почти сырой рыбы и кассавой.
К счастью, находчивый Винкельман соорудил вместо гамака подобие помоста из жердей на подставках и сверху набросал листьев, на которые и уложили Маркиза, разбитого и измученного, трясущегося от лихорадки.
На следующий день состояние больного настолько ухудшилось, что товарищи серьезно встревожились. Пупыри, превратившиеся в настоящие нарывы, полопались, из них вытекала желтоватая слизь неприятного вида. То, что в других условиях было бы простой болячкой, или небольшим нездоровьем, легко поддающимся разумному необходимому лечению, при данных обстоятельствах становилось весьма серьезным.
Его ноги, искусанные насекомыми, исколотые шипами и терниями, перерезанные в десяти местах режущими травами, превратились теперь в одну сплошную рану. Вспухшие суставы почти не сгибались, причиняя бедному страдальцу невыносимую боль. Тем не менее он пытался было идти, но скоро упал от истощения. Тогда эльзасец попросту взвалил его себе на спину.
Еще опаснее был предстоявший голод: съестные припасы истощались, а лес ничего не давал. Путникам пришлось уже перейти на улиток.
На третьи сутки стало еще хуже. В течение целых шести часов путешественники нигде не находили ни воды, ни чего-либо съедобного. Хозе стал ощущать приступ лихорадки, и Шарль уже предвидел момент, когда ему придется последовать примеру Винкельмана и взвалить мулата себе на плечи.
Между тем Курукури-Оуа должен быть недалеко: благодаря своему превосходному знанию девственных лесов молодой француз, так сказать, чувствовал близость реки. Почва в лесу стала более влажной, флора была болотного характера, там и сям появились кайенские пальмы и группы гвианских тростников.
Молодые ростки кайенской пальмы дали возможность изголодавшимся путникам несколько утолить мучивший их голод.
И все же местность становится все более и более дикой. Нигде нет и следов жилья, ни малейших признаков человеческого присутствия. Даже индейские тропы, эти смутные, едва уловимые привычным глазом отпечатки человеческого следа, давно пропали. Кругом, куда ни кинешь взгляд, нетронутая, девственная природа во всей своей неприкосновенности.
Лес, всюду лес, из-за которого не видно солнца, не видно горизонта, под темным сводом его царит тяжелая, удушливая атмосфера, влажная, жаркая, раздражающая нервы и пропитанная разлагающимися органическими остатками.
Хозе тоже не в состоянии двигаться дальше, Маркиз в бреду, а двое остальных, обливаясь потом, измученные этим безостановочным переходом, чувствуют мучительный голод и совершенно изнемогают от усталости.
Каждые десять минут приходится останавливаться для передышки.
Но вот Хозе падает и не может подняться Шарль подымает его и взваливает себе на плечи, но эльзасец протестует, уверяя, что отлично снесет обоих больных.
– Ба, да я еще пройду двенадцать часов не евши! – невозмутимо заявил он.
– Да вы просто с ума сошли, мой бедный друг, – возразил Шарль. – Еще минута, и с вами будет удар!
– Я считаю двенадцать с одним больным, а с двумя – ну, скажем, всего шесть часов! А через шесть часов будет какая-нибудь перемена! Если вы согласны, сделаем так река, как вы говорите, недалеко. Так вот, если бы вы один отправились вперед на разведку, я бы тем временем отдохнул. Что вы на это скажете?
– Я скажу, что вы совершенно правы! Побудьте здесь, а я сейчас отправлюсь на разведку!
– Да погодите минуту!
– А что?
– Вот возьмите и скушайте это… это, конечно, не много, но все же даст вам силы на время! – с этими словами самоотверженный эльзасец достал из кармана небольшой кусочек кассавы, который он хранил у себя, не дотронувшись до него в течение почти двух суток.
Шарль, растроганный до слез этим самоотвержением, энергично отказывается, но эльзасец настаивает, наконец, сердится.
– Да полно же вам упрямиться!.. Кушайте, я этого хочу… это мой каприз! Ведь нашим больным сейчас ничего не надо, а мне здесь и на зуб положить нечего! Вы, видно, не знаете, что там я голодал целые годы, работая как несколько лошадей. Это хорошая школа, могу вас уверить!
Однако молодому человеку удается только добиться одного – принудить его разделить с ним последний остаток пищи.
Затем Шарль исчезает, хрустя кассавой и стараясь как можно дольше продлить это удовольствие и обмануть свой голод.
В каких-нибудь пятистах метрах от того места, где его бедные товарищи растянулись на земле, Шарль находит проток, шириною в полтора метра, текущий на север.
– Наконец-то! – восклицает он глухим голосом. – Эта тропа пирог куда лучше всякой индейской тропы; без сомнения, это приток Курукури. И сама река, вероятно, недалеко, так как она протекает между параллельными отрогами Сиерры, которые я вижу примерно в двух милях отсюда.
Обнадеженный этим открытием, он быстро спускается вниз по течению протока на протяжении двух километров и вдруг издает радостный крик при виде величественной и красивой реки, шириною около тридцати пяти метров, текущей, как он и предполагал, на запад.
– Не подлежит сомнению, это – один из истоков Верхнего Тромбетта! – мысленно решает он. – Вот наш обратный путь, который приведет нас на Марони! Какая жалость, что нет у нас хорошей пироги и пары надежных весел! За два дня мы спустились бы до слияния этой реки с другим истоком Тромбетта, Уанаму, и поднялись бы по ней до Тапанахони, который впоследствии сделается нашим Марони!
Э, да впрочем, когда нет пироги, то можно и без нее обойтись, изготовив плот. К счастью, в материале нет недостатка. Этот плот я могу сколотить один, пока бедняга Винкельман отдохнет. Это дело всего каких-нибудь двух-трех часов… Довольно разглагольствовать! Пора за работу!..
Выбрав небольшую рощицу камбрузов, этих превосходных гвианских тростников, соперничающих с лучшими азиатскими бамбуками, Шарль, не теряя времени, проворно срезает лучшие стволы, длиною в семь-восемь метров, и кладет их друг подле друга на землю. Как известно, бамбук чрезвычайно легок и держится на воде, как пробка, благодаря своим плотным и совершенно полым внутри стволам, разделенным на определенном расстоянии плотными перегородками.
Поработав тесаком без малого два часа, Шарль соединил тростинки на концах и по краям молодыми побегами, тонкими, гибкими и крепкими, как джутовые веревки. Затем, довольный тем, что ему удалось так успешно и так живо оборудовать, это дело, поспешил вернуться к стоянке, где застал неутомимого Винкельмана за свежеванием громадного игуана, которого он застиг спящим.
– Победа, господин Шарль! – кричит он. – У нас есть теперь чем закусить… Смотрите, какая ящерица, ведь в ней не меньше шести фунтов чистого мяса! А так как у нас нет огня, чтобы ее изжарить, то мы съедим ее сырой: это в значительной степени ускоряет приготовления к столу!
– Да, это дает нам возможность пообедать сейчас же!
– Какой у вас счастливый и довольный вид! Я готов поспорить, что вы нашли реку!
– Не только реку, но еще обеспечил нам и дальнейшее путешествие! Завтра поутру мы уже будем плыть по Курукури, наши бедные больные будут спокойно лежать, тогда как нас будет нести по течению. Мало того, я предложил бы даже вам тотчас после обеда отправиться к реке, там мы гораздо лучше проведем ночь, чем здесь.
– Как вам угодно! – согласился эльзасец. – Вот только заморим червячка, проглотим несколько кусков этой жирной живности, и я весь к вашим услугам!
Благодаря предусмотрительной заботе Шарля, все четверо путешественников имели возможность переночевать на плоту, который спустили на воду только с рассветом. Затем на нем соорудили небольшой навес из листьев, чтобы оградить больных от палящих лучей солнца, и когда все это было устроено, легкое судно, управляемое Шарлем и эльзасцем, вооруженными длинными и крепкими шестами, благополучно отошло от берега.
Первый день этого плавания был особенно счастливым.
Шарлю удалось поймать огромную сонную черепаху, и эта черепаха надолго обеспечила пропитание маленького общества. Маркиз, которого смазали с ног до головы жиром игуаны, почувствовал себя несколько лучше.
Что же касается Хозе, то спокойно проведенная ночь и половина дня вернули ему отчасти его силы. Вкусный и большой кусок черепахи, съеденный сырым, довершил его выздоровление.
Теперь он уже был в состоянии помогать товарищам в управлении плотом, управлении весьма не трудном, заключающемся главным образом в том, чтобы удерживать плот посредине течения.
Местами они перескакивали через небольшие быстрины или пороги, но так как вода была высока, а плот очень легок, то он беспрепятственно проносился над этими преградами, и только быстрота хода его на время увеличивалась от этого.
Благодаря прочности, гибкости и необычайной легкости своего строительного материала, плот превосходно держался на воде. Единственным его неудобством являлось то, что временами его захлестывало водой, и плотовщики стояли по щиколотку в воде, но при температуре в 40 градусов это не так страшно.
Так прошло двое суток. На ночь приставали к берегу; по-прежнему питались сырым мясом черепахи, но общее настроение заметно улучшилось. Маркиз уже не бредил, только экзема по-прежнему мучила его.
На третий день, поутру, Шарль заметил, что Курукури быстро расширяется. От берега до берега расстояние увеличивается до ста метров и даже больше. Это заставляет его предполагать, что они приближаются к слиянию этой реки с Оуанаму, совместно с которым она образует Рио-Тромбетта.
Товарищи разделяют с ним это мнение, совершенно справедливое, и радуются, что вскоре будут всего в каких-нибудь тридцати лье от Тумук-Хумак.
Однако Шарль встревожен и озабочен: ему слишком хорошо известен характер рек Гвианы, чтобы не знать, что они все изобилуют стремнинами и водопадами страшной, вышины, а потому отсутствие такого серьезного водопада на всем этом протяжении крайне удивляет его. Он опасается, что в последний момент они вдруг встретят такую преграду, и ему невольно вспоминается Арагуари в верхнем течении, воды которого вдруг низвергаются со стены высотою в двадцать метров. Шарль предчувствует, что и на Курукури их ждет нечто подобное.
И вдруг, когда он предается этим тревожным ожиданиям, его слуха достигает глухой рокот и шум воды.
– Я так и знал! – восклицает он. – Эта проклятая река похожа на другие здешние реки.
– Что вы хотите этим сказать? – спросил эльзасец.
– Нам надо скорее пристать к берегу, друзья, если только не поздно уже; не то нас сбросит в пропасть этот водопад! Эй, дружнее, ребята! Налегайте на шесты! Скорее к берегу!
Все хватаются за шесты, погружают их в воду, упираются, и вдруг Винкельман воскликнул: