На доблесть и на славу

К рассвету батальон капитана Атарина окончательно выдавил немцев из центра. Гервасиев сообщил об этом по рации комдиву Селиверстову. Затем – командующему армией Хоменко. Через полчаса сам полковник вышел на связь, предупредил:

– Теперь ваша главная задача – прикрыть город с юга и запада. Немецкая колонна уже на подходе.

– Там мой второй батальон, – доложил Гервасиев. – Артиллерийские расчеты. Прошу разрешения направить туда и первый батальон.

– Направляй! Добьем фрицев своими силами. Только держи центр! При возможности переброшу к вам артдивизион.

До самого полудня сжимала Ставрополь огненная дуга сражения, – полки Короткова и Львова теснили вражеские части к Ташлянскому яру, откуда оттягивались они к станции Пелагиада, а на противоположном краю города батальоны Гервасиева, наоборот, оборонялись, встретив немецкий полк, усиленный бронетехникой.

Ситуация резко изменилась к вечеру. Очевидно, из-за опасности окружения немцы вышли из боя, отступили. Дивизия Селиверстова, выполнив тяжелейшую задачу, закрепилась в Ставрополе.

А сумрачные улицы и дворы продолжал прочесывать батальон Атарина, пока однополчане бились на южной окраине с подошедшим вражеским подкреплением. Выявлять и уничтожать немцев помогали жители, вооруженные группы комсомольцев. Судя по всему, сбежавшие из города немецкие интенданты не ожидали столь быстрой развязки. Остались горы имущества, консервов, обмундирования и оружия. В одном из подвалов автоматчики обнаружили питейный склад. Весть мигом пронеслась по всему батальону. Шнапс разбирали ящиками. После боя сам бог велел отвести душу…

На проспекте, у входа в горсад, несмотря на дымную заволочь и отдаленную канонаду, с переплясом и пересвистом праздновали русские солдаты. Возбужденно-радостными, хмельными голосами кричали полузабытые мирные и фронтовые песни, вспоминая любушек, пели с особым чувством ликования, что целы-невредимы и причастны к важной победе, – очистили от оккупантов краевой центр! И на разливистые переборы гармошки, на веселый мужской хор мало-помалу стекались жильцы улиц, до этого дня боявшиеся даже показываться здесь, рядом со зданием гестапо, где в подвалах истязали многочисленных узников. Прибежали дети, стайкой пожаловали девушки и женщины, даже белобородый пономарь в рясе поспешил к воителям, принесшим избавление. И каждый из горожан, проживших полгода под флагом со свастикой, не сразу осознал, что… наши вернулись!

Утро следующего дня, первого дня свободы, выдалось ненастным. Темным пологом висело над городом небо. На улицах чадили пожары. С протяжным грохотом обваливались жестяные кровли. Завывала в развалинах и пустых оконных проемах метелица. С ней перекликалась с западной стороны канонада. Еще коченели неубранные трупы немцев и был забит брошенной военной техникой проспект Сталина, еще угадывалась повсюду дьявольская лапа, в руины обратившая значительную часть города. Но он уже жил по-новому! Он стал опять людным, хлопотливым. Горожане толпились на улицах и площадях, до слез радуясь, поздравляя друг друга с освобождением, приветствуя и провожая красноармейцев.

Вот они, заросшие щетиной, иззябшие, донельзя уставшие, долгожданные русские солдаты-ратники проходят по улице! Идут плотной колонной, держа шаг, больше всего на свете желающие до отвала поесть да выспаться. А с двух сторон, затаив дыхание, вглядываются в их лица матери и жены, невесты и сестренки, ждут чуда, встречи с любимым человеком! В этот час война как будто утратила страшное всевластие. Найти своего близкого, конечно, непросто среди бойцов. Преобразила война, перековала мужчин да парней на суровый лад, состарила до времени, изменила. И души стали иными – закалились в лишениях и тоске по милому дому. Оттого и солдаты смотрят по сторонам, ищут, ищут родных! Война все перепутала, многих забросила в далекие места. И, случается, судьба внезапно сводит людей, чтобы тут же снова им разлучиться, – до будущей встречи или навек…

Пока еще восстанавливалась советская власть, а смершевцы[6] отлавливали предателей, – в городе шустрили, пользуясь моментом, подростки. Да и те, кто постарше, не упускали случая присвоить всё, что было брошено немцами и сбежавшими с ними. Бойкие ватаги куролесили повсюду. Тащили самое ценное: трофейное оружие, одежду, консервы и галеты, шнапс и машинное масло, игрушки и карманные фонарики с разноцветными сменными стеклами, открытки с полуголыми немецкими актрисами, губные гармошки и форменные ремни, котелки и ложки. Оружие, впрочем, скоро пришлось сдать в милицию. Зато в пальто и тужурках, перешитых из добротных немецких шинелей, модники хаживали не один год.

Фаину, вместе с партизанской группой прибывшую в город, Лясова задействовала в качестве помощницы. Ожидался приезд секретаря краевой организации ВКП(б) Суслова, и нужно было подыскать помещение. Старинное здание с кариатидами, где находился крайком до оккупации, оказалось основательно поврежденным авиабомбой.

На пару с Люсей Метелкиной, комсомольской активисткой, Фаина обходила центральные кварталы. Долго простояли на перекрестке улиц Дзержинского и Таманской, пропуская войсковой обоз.

Низкие облака разогнал, наконец, ветер. Ярко сыпанули лучи. И невольно глаз охватил подгорную улицу, запруженную телегами и санями, которые влекли не только исхудалые лошади, но и быки, буйволы. Видимо, эту тягловую силищу собирали с прикавказских земель. Горластые пацаны с Варваринки преследовали косматого верблюда, запряженного в арбу с тюками сена. Дразнили до тех пор, пока немолодой тыловик-туркмен не огрел их своим длинным хлыстом. Подводы везли армейское имущество, ящики со снарядами, съестные припасы, связанных живых овец.

– Какой у них ужасный вид! – воскликнула Люся, беря Фаину за локоть. – Я думала, у Красной Армии достаточно машин…

– Откуда? Ты просидела здесь, насмотрелась на немецкую технику. Конечно, они эксплуатируют всю Европу. А мы сами бьемся! В таких вот подводах я два месяца тряслась. Когда за тобой гонятся каратели, об удобствах, Люсенька, не думаешь.

– Да, Фая… Я восхищаюсь тобой! В освобождении города, представляешь, есть и твоя заслуга…

– Оставь. Я тоже была сентиментальной. А сейчас – совершенно другая. Хотя так хочется надеть красивое платье, надушиться и просто пойти на танцы… Неужели это реально? А мне до сих пор не верится… Ну, пойдем к музею. Лясова велела прийти туда.

– А что ей скажем?

– Более-менее подходят здания управы, кинотеатра «Ударник», гимназии.

– Может, еще дом Красной Армии?

– В принципе может подойти.

Напротив Верхнего базара, у стены краеведческого музея, митинг горожан и представителей войск уже завершался. Задние ряды редели, на кузове полуторки полковник в белой каракулевой папахе уступил место Лясовой, которую можно было за километр узнать по малиновому берету и красному банту на груди. Монолитной глыбой замерла она над толпой.

– Това-а-арищи-и! – раскатился ее распаленно-боевой голос. – Мы собрались здесь, чтобы приветствовать наших бойцов-героев. Иго фашистов сброшено! Благодаря кому, товарищи? Командирам и солдатам Красной Армии и нашим партизанам. Но к победе ведет нас рулевой, любимый наш вождь и учитель Иосиф Виссарионович Сталин! Это он не спит по ночам в столице нашей Родины, это он – главнокомандующий, это он – наш спаситель и добрый советчик. Его мудрость и гениальное мужество сплотили весь советский народ! Нет в мире для каждого из нас человека дороже и родней, чем товарищ Сталин! Слава товарищу Сталину и доблестной его дочери – Красной Армии! Ура, това-арищи-и!

Когда митингующие откричали и утихли рукоплескания, Фаина пробралась к Лясовой, – та приказала продолжать поиск помещений и неожиданно выдала ордер на право выбрать в ателье конфискованную одежду. А вот карточку на хлеб Дора Ипполитовна пообещала только через день. Уходя, распорядилась:

– Тут где-то Лихолетов, найди его. Скажешь, что со вчерашнего дня работаешь у меня, в горкоме партии. Пусть уладит формальности в партизанском штабе.

Лихолетов заприметил Фаину первым. Сошлись, приветно улыбаясь.

– Ну, с освобождением! – поздравил Олег Павлович, крепко пожимая девушке руку. – Как ты? В ночь штурма я искал тебя. Тетя Шура Проценко сказала, что по городу с вооруженными подростками кружишь. Что за самоволие?

– Зато факельщиков от музея пуганули и от других зданий… Двух фрицев арестовали. А как вы? Где Яков?

– Значит, в партийные органы? Не зря мы тебя в кандидаты приняли!

– Я второй день не могу найти Якова. Никто из наших его тоже не встречал.

Лихолетов нахмурился. Избегая взгляда Фаины, напряженно проговорил:

– Позавчера, перед ночным боем, столкнулись с ним в штабе дивизии. Объяснил одному ретивому контрразведчику, кто таков Шаганов, и что партизанский штаб представлял его к награде. Сразу скажу. Ты – человек закаленный. Погиб Яков… Был проводником у автоматчиков…

Фаина еще мгновенье удерживала на лице непонимающе вопросительное выражение. Но глаза наливались темнотой, становясь огромными и горестно-кричащими… Она припала лицом к шершавому воротнику командирского тулупа и, закусив губу, глуша в себе нарастающий крик, заплакала…

Лихолетов проводил ее до Кафедральной горки. Двухэтажный милый дом, с деревянной лестницей, с отполированным поручнем. Сколько не была здесь? Месяца три или больше? Почему-то окна их квартиры были не занавешены, таили темную глубину. В сознании выстраивались мысли в обрывистую цепочку: война – фашисты – гибель бабушки – предательство Тархановых – гибель Якова – война…

В дворике, белеющем исслеженным снегом, ни души. Обретая привычную за последние месяцы настороженность, Фаина взошла на террасу, громко заколотила в наружную дверь. Громыхнул крючок. И перед ней возникла физиономия коммунарки, вмиг сменившая пугливое выражение на подобострастное. Соседка уже было вытянула губы и готовилась влепить поцелуй, но Фаина отстранилась.

– Фаюнчик, с приездом!

– Улыбаешься?

Пощечина отбросила назад лохматую голову толстухи. Она ойкнула, попятилась. И, опомнившись, танком двинулась навстречу! Фаина схватила лежащий на табурете гвоздодер. Тетка Зинаида для острастки махнула рукой по воздуху и, резво отступив к своей двери, скрылась за ней.

– Ах ты, фулюганка! Поблуда чертова! Явилась – и сразу руки распускать?!

– Тебя казнить мало, предательница! Да и Дуську – за то, что в бардаке блистала!

– Сама ты у фрицев на скрипочке пиликала. Ага! В ресторане развлекала… А Дусенька – чистая и непорочная! И теперь она машинисткой у генерала в Красной Армии, и ты не смей ее касаться!

Вдруг полутемный коридор высветился. В озаренном солнцем проеме двери родительской квартиры возник женский силуэт с острыми плечами, с таким знакомым очертанием головы.

– В чем дело? Что за скандал? – строго спросил родной голос, очевидно, из-за простуды немного хрипловатый.

– Мама? – выдохнула Фаина, и – в полный голос, веря и не веря происходящему: – Мамочка, ты?!

Они стояли в обнимку на пороге своей квартиры и, как дурочки, ревели. И, может быть, эти минуты встречи, столь невероятной на фронтовых дорогах, для обеих были самыми счастливыми за полтора года разлуки. Еще не произнеся ни слова, лишь заглянув друг другу в глаза, они поняли, сколь много изменились обе.

– Доча! Дочурка моя ясноокая! Надо же так… Нашлась! – улыбаясь, говорила Регина Ильинична, украдкой вытирая слезы. – Я ночью приехала. Увольнение на сутки выпросила. Стала о тебе спрашивать, – никто не знает. Правда, Акулина Смирнова рассказала, как ты осенью приходила… Знаешь, что с бабушкой?

– Да. На нее донесла тетка Зинка.

– Я сообщила в НКВД. Ей несдобровать…

– О папе хоть что-нибудь известно?

– Нет, разыскать его не удается. Давай верить в лучшее! А с Зинкой не церемонься. Преступницу должно настичь возмездие!

– Я вышвырну ее из нашего дома! – в сердцах пообещала Фаина. – У меня достаточно возможностей, чтобы это сделать.

– О случившемся мне сообщил в декабре Вася Хорсекин, твой одноклассник. Он в нашем корпусе служит. Был здесь, когда пришли немцы.

– Ты читала письмо бабушки?

– Да, и взяла его с собой… – Регина Ильинична закрыла лицо ладонями и, пошатываясь, села на диванчик. Фаина, расстегнув свой старенький полушубок, пожалованный в Серафимовке одной из жительниц, Балыкиной Лидией, опустилась рядом. Припала к маминой груди, стала гладить ее волосы, рыжевато-черные, жестковатые, уже с редкими ниточками седины…

Соседский мальчишка пришел за гвоздодером, которым Регина Ильинична открывала дверь квартиры. Теперь он понадобился в доме напротив, куда тоже вернулись жильцы. И это появление забавного, курносого пострела как-то оторвало от затянувшейся печали. Мама опять стала просто мамой, выложила из армейского вещмешка три банки тушенки, полбуханки хлеба, несколько яблок, глудку сахара и пошла к Смирновым за кипятком. Еще не остыв от своего горя, – душа обожженно ныла, скорбела по Якову, – Фаина в полрадости воспринимала происходящее. Да, это было божьим посланием, милостью, обрести именно сейчас родного человека, разделившего беду.

Фаина осмотрела комнаты, забрела в свою спаленку. Оттого, что от раздобытой где-то буржуйки исходило слабое тепло, квартира обрела жилой вид. Мама успела вымыть полы, прибраться, стопочкой сложила книги на этажерке. Фаина подошла к платяному шкафу и вскрикнула: он совершенно пуст! Запоздало заметила, что и кровати застланы старыми покрывалами, и нет ни одной подушки.

– Обчистили квартирку не хуже воров. – Трезвым взглядом вновь окинула комнаты Фаина. – Значит, надо у Тархановых делать обыск.

И стало понятно, почему мама не переоделась, не сменила свою гимнастерку с подшитым белым воротничком, суконную армейскую юбку, обтягивающую ее стройную фигуру, мягкие, подогнанные точно по икре, яловые сапожки.

Наледь на мутных стеклах окна стала оплывать, в верхние блюдца проталин открылась полоса бирюзового неба, гроздья калины, прихваченные вьюгой. Пропорхнула синица. Тут же явился щеголь дрозд в черном лоснящемся оперении. Фаина, слыша шаги мамы по коридору, повернулась к двери, и как только та вошла, неожиданно девичьей, забытой интонацией вымолвила:

– Мамочка, вчера Яши не стало… Мы партизанили вместе. Настоящий мужчина! Правда, у нас ничего не было… Просто дружба… Он – однолюб. Не могла успокоиться… И вдруг ты приехала! Почему так бывает?

Регина Ильинична задержала взгляд, поставила кастрюльку с кипятком на стол. Тихо обняла подошедшую дочку. Ей нечего было ответить.

Вовсе не взгляд иудейки, обреченной, как и ее малютка, на гибель, а перенапряжение, бессонные ночи, пьянство стали причиной нервного срыва Павла Шаганова. Припадок, напоминающий эпилептический, негаданно повторился спустя двадцать три года. Тогда ему предшествовала атака в конном строю, рубка, из которой Павел выбрался испятнанный кровью красноармейцев, толком не умевших и клинки держать. Уже на следующий день есаул поборол зазорный для казака недуг и был готов к новому бою за Крым. А теперь, далеко не молодому, ему оказалось трудней обрести душевную и телесную крепость. На неделю задержался он в Тихорецке, пролежал в госпитале люфтваффе. И хотя шатало, и кружилась голова, нужно было срочно отправляться в Ростов.

Масштабы отступления немецкой армии поразили даже его, много повидавшего на фронте. За восемь часов пути до «ворот Кавказа» эшелон, в котором он ехал, часто останавливался вследствие занятости магистрали и налетов сталинских штурмовиков. Долго торчали в Батайске, на территории станции и за ней, среди задонских заливных лугов, пропуская литерные поезда. Когда проезжали гремучий железнодорожный мост, Павел заметил походную колонну, преодолевающую Дон прямо по льду. Именно это обстоятельство помогло вермахту отвести на правобережье значительные силы, избегая столкновений в открытой степи.

Разрушенная бомбардировками станция в Ростове была забита составами с военной техникой и армейским имуществом. Привокзальную площадь запрудили подводы и машины, чуть в стороне скорбно стыл в неволе табун лошадей. Павел Тихонович с негодованием скользнул взглядом по цепи охранников, повязанных поверх кепи шерстяными платками: тюки сена лежат за грузовиками, и никому нет дела, никто не сподобится задать дончакам корма! Он попросил об этом одного из солдат, – из-за края платка выглянули мышиные глазки, – и сиплый голос ответил, что приказано из оцепления не выходить.

В Главной прифронтовой комендатуре, на улице Садовой, «эксперт по казачеству» Восточного рейхсминистерства (так значилось в удостоверении) предстал пред начальником отдела пропаганды, осанистым «оберстом», сносно говорившим по-русски. Внешняя респектабельность оказалась обманчивой. Он довольно сдержанно выслушал лейтенанта, просившего всяческой поддержки отступающим обозам южных казаков – кубанцев и терцев – и материальной помощи донским станичным атаманам, формирующим такие обозы. Ничего толком не ответив, он передал Павлу министерскую телеграмму доктора Химпеля с требованием данных о казачьих сотнях на Дону и их боеспособности. От себя добавил, что эти же сведения затребовал Генштаб сухопутных войск. Напоследок, подобрев, бывший колонист подсказал Павлу, где гостиница и какой ресторан лучше, даже созвонился с кем-то из финотдела комендатуры и помог «эксперту» получить командировочные и жалованье. Прощаясь, Павел обмолвился, что завтра хотел бы выехать в Новочеркасск. И тут повезло: утром его может взять на попутную машину сотрудник отдела.

Представительство штаба походного атамана Дона располагалось неподалеку. К нему лейтенанта Шаганова привел рассыльный солдат комендатуры, тщедушный очкарик, охотно отвечавший на расспросы. Уже третий месяц служил в армии бывший студент консерватории, но никак не мог привыкнуть к русским морозам. Узнав, что с детства этот «завоеватель мира» занимался только скрипкой, Павел невольно усмехнулся, а он с Первой мировой и по сей день орудовал шашкой да нажимал на курки… В таком иронично-невеселом расположении духа и вошел есаул Шаганов в особняк, представился дежурному, который сопроводил в просторный кабинет со створчатыми окнами.

За столом, просматривая какие-то документы, одиноко сидел жилистый сотник в полевой форме защитного цвета. Узкое лицо. Подозрительный хмурый взгляд. Донсков Петр Николаевич. С ним Павел познакомился в осенний приезд. У стены в кресле – молодцеватый казак, с распавшимся на золотые пряди чубом и темными усами. Третий сотрудник, немолодой крупнолицый мужчина в кителе с погонами полковника полулежал в старинном кресле, украшенном вензелями. Появление немецкого лейтенанта для двух последних было столь тревожным, что они быстро встали и представились:

– Интендант представительства Беляевсков.

– Адъютант Абраменков! – выкрикнул усач и браво вскинул голову.

Павел Тихонович, назвав себя, со всеми поручкался. Адъютант услужливо помог раздеться. Донсков, собрав со стола бумаги, кинул их в потертый портфель и щелкнул замком.

– Вот, просматривал списки коммунистов. Выявить и искоренить их в наших рядах – самая неотложная задача… – заговорил сотник, повышая голос. – Коммунисты не оставляют попыток влиять на казачество, взять власть в свои руки! Сюсюкин и Духопельников здесь, в Ростове, им пособляют, мутят воду, раскалывая наши ряды и стараясь лишить Павлова звания атамана. Так вот, адъютант! Официально заявляю, в присутствии лейтенанта вермахта, что вам не удастся посадить Одноралова на атаманское место! Одноралов, позвольте напомнить, не казак. По профессии – духовный певчий!

– Не нервничай, Петр Никалаич, – одернул сотника интендант, в усталой улыбке открывая желтые прокуренные зубы. – Тебя ведь тоже певцом Дона величают.

– Да! Я – поэт Тихого Дона! И горжусь этим, горжусь, что воспеваю казачество, наш Второй Казачий Сполох!

Павел не без раздражения слушал высокопарные фразы. Ему никогда не нравились излишне эмоциональные, заполошные правдолюбцы. На поверку оказывалось, что хорохорились и радели они большей частью ради личных интересов.

– Однако сейчас не до песен. Положение на фронте критическое. Немцы из Казакии уходят, а вы тут… Выясняете отношения! – возразил Павел, схлестнувшись с потемневшим взглядом Донскова. – Если немецкие власти доверяют Сюсюкину и Духопельникову, значит, на это есть основания.

– А потому, что названная парочка лжеказаков – энкавэдисты! У меня есть неопровержимые свидетельства. И, маскируя себя, пресмыкаются пред оккупационными органами и нагло им врут!

– Чистый наговор! Не верьте ему, – вмешался в разговор адъютант. – Сюсюкин первым встретился в Берлине с атаманом Красновым!

– Потому что чекисты забросили его с заданием! – вскипел сотник. – Он – агент НКВД!

– Господа, я впервые у вас, а уже наполовину оглох… – Павел шутливо прикрыл уши ладонями и упрекнул: – Криком ничего не докажешь! Вы же – казачий офицер, Петр Николаич… Завтра я сам поговорю с Павловым. А вы здесь какими силами располагаете?

– Как уполномоченный штаба по Ростову и Батайску могу официально заявить, что мой отряд представляет собой мощную ударную силу. Именно он разгромил подпольщиков и оборотней в немецкой форме в Батайске. А теперь мы выявляем коммунистов в Ростове.

– Отлично! – воскликнул Павел. – А что известно о других формированиях?

– На Донце сражается «Синегорский полк». Не полк, а полчище! Более тысячи казаков! Войсковой старшина Журавлев лично ведет подчиненных в бой. Ну, в Новочеркасске вам скажут о 1-м Донском полку есаула Шумкова, о пластунском батальоне… Здесь, в Ростове, эскадрон в триста пятьдесят шашек. Правда, командир назначен немцами. Некто Шведиков! Он не то что командовать, а даже с оружием обращаться не умеет! На той неделе за малым не угробил Одноралова. Игрался, забавлялся с автоматом, а тот возьми и выстрели! Пуля срикошетила от стола и вонзилась в стену над головой полковника.

– Ох, ты и ненавистный, Николаич! – пристыдил адъютант. – Ажник рад тому, что случилось. Нельзя так!

У входа в особняк послышались оживленные голоса. Интендант пригнулся к окну, за которым уже синели сумерки, и удовлетворенно сказал:

– Отцы-командиры явились, – и поспешил в смежный кабинет, откуда шло печное тепло и тянуло запахом сосновых дров. А здесь, в комнате для совещаний, обогрев давала торцовая стена в синих изразцах, скрадывающих дымоход. Павел догадался, что дом дореволюционной постройки.

Вошли трое. Краснолицые. Разбойные. С хмельным блеском глаз. Впереди, на голову выше остальных, большеголовый верзила, в необъятной шинели, лохматой енотовой папахе, с кокардой офицера Донской армии образца 1918 года. Погоны полковника. На широком ремне – кобура и дорогая посеребренная рукоять кинжала, выступающая над узкими ножнами.

– Шаганов! Мать честна! Откедова? – громыхнул басом Духопельников, тараща свои калмыковатые глаза и разбрасывая для объятья ручищи. – Ну, молодец! Ай да есаул!

Павел уловил сивушный перегар, луковый душок от Духопельникова и его товарищей и, освобождаясь от медвежьей хватки, пошутил:

– Кто праздничку рад, тот с утра пьян.

– Ага! По рюмашке приняли. Это делу не вредит. Ты, никак, с Кубани?

– Из Тихорецка. Сюда вызвали. Обозы, Платон Михайлович, собираете?

– Обозы? Это по части вон его, Беляевскова. А мы контролируем казачьи формирования. Я их собирал! А теперь, представь, Павел Тихонович, друг дорогой, Павлов отстранил меня от должности начальника военного отдела штаба. Меня! Ну, не… Ну, не плохой ли он человек? – вовремя сдержался Духопельников, зыркнув на Донскова, сидевшего в напряженной позе, с окаменевшим лицом. – А мы и без него свои дела творим… Александр, узнаешь?

Высокий, худощавый мужчина, с рыжей бородкой клинышком, осклабился, кося хитренькими глазками. Затем двумя ладонями, очень осторожно, взял и пожал протянутую руку есаула.

– Разве можно забыть такого красивого казака? Посланца Берлина? – сладким голосом затянул Сюсюкин, удерживая на лице маску подобострастия. – А вы меня помните? Мы накануне Покрова знакомились в Старочеркасской.

– Разумеется, Александр Александрович, – довольно холодно ответил ему Павел и взглянул на незнакомого щеголеватого полковника (на плечах светлого, с оторочкой полушубка, были пришиты погоны царской армии). Тот неторопливо, с чувством достоинства, снял свою светлую кубаночку с общевойсковой немецкой кокардой, положил ее на стол. Отрекомендовался звонким отчетливым голосом:

– Начальник представительства войскового штаба. Одноралов. Василий Максимович. Рад вашему приезду. У нас много накопилось нерешенных вопросов. Может, вы повлияете?

– В меру своих возможностей, – пообещал Павел и завел речь о тяжелом положении на фронте, о необходимости ускорить призыв казаков в сотни и сбор сведений о тех, кто из станичников намеревается отступать. Затем подробно расспросил, как ведется работа в городах и станицах по упорядочению передвижения обозов. Никто толком этого не знал. Беляевсков сослался на совершенно иные свои задачи, – снабженца казачьих воинских подразделений и самого представительства штаба. Чем больше говорил Шаганов о деле, тем активней ему возражали. Поскучнев, Одноралов затеял полемику с Беляевсковым о том, из какого материала лучше делать портупеи для мундиров: из кожи или кожзаменителя, пропитанного особым раствором, удлинявшим срок пригодности. В разговор вступил Сюсюкин, из добрячка вдруг перевоплотившись в неудержимого сквернослова, отстаивающего свою точку зрения, что портупеи вообще не нужны, поскольку времена сабельных атак прошли, и будущее за авиацией, танками и тяжелыми орудиями.