- -
- 100%
- +
Глава 1.Санди
– Только бы никто не увидел… – Лера на всякий случай еще раз обернулась на пустынный берег и, убедившись, что свидетелей нет, легла животом на бетонное ограждение. Балансируя ногами в воздухе, чтобы не потерять равновесие, протянула руки к воде и замерла.
В Стэйфсе мало кто обращает внимание на чужие причуды. Корректности англичан в отношении местных или приезжих фриков можно только позавидовать. Даже если кто-то вдруг в разгар шторма встанет на голову на самом краю волнореза, они быстрее позвонят в береговую охрану, чтобы спасатели держались наготове, чем скажут хоть слово рисковому чудаку.
Но Лера, прожив в этой странноватой деревне без малого полтора года, все еще была далека от такой внутренней свободы, а потому предпочитала дурковать, только когда никто не видит.
Балансировать на плите, весело задрав ноги, казалось простительным для 15-летней девчонки, какой она все еще ощущала себя в душе. А вот для 28-летней по паспорту, да к тому же замужней леди – уже было чересчур. Но ей вдруг так захотелось поймать прохладную волну в ладони и отключиться на время от реальности и собственных мыслей. Энергия воды здесь, у края волнореза, пенилась особенная – дикая, близкая, почти родная. Хотя на побережье Лера раньше и не жила-то никогда…
Море, несмотря на погоду, выглядело на удивление притихшим. Ворчливые тучи качали раздутыми от напряжения боками совсем низко. Но ветер, задувавший с берега, лишь слегка волновал поверхность воды.
Однако покоя не ощущалось. Затаившись перед надвигающейся бурей, море будто бы специально подманивало к себе, гипнотизировало по-змеиному, чтобы в миг, когда жертва утратит бдительность, совершить фатальное нападение.
В такие дни оно казалось особенно глубоким, почти бездонным – не столько от мрачной поверхности воды, вбирающей в себя все оттенки потяжелевшего неба, сколько от ощущения внутреннего напряжения, которое клубилось и разрасталось под обманчивой гладью, рискуя вырваться на поверхность и разметать все в щепки, подобно древнему чудовищу морских глубин.
Лера вытянула руки, коснувшись воды едва-едва, одними подушечками пальцев, и тут же отдернула их, зябко сжав кулачки. За все это время она так и не смогла привыкнуть к пронизывающему холоду Северного моря. Но оно продолжало манить. Озноб пробегал от пальцев к плечам, отключая чувствительность не только тела, но и мыслей. И Лера искала этой внутренней тишины, приходя к морю в смутные дни своей эмигрантской жизни.
Она выдохнула и опустила руки в воду по запястья. Закрыла глаза. Как обычно, спустя пару секунд суставы перестало ломить, и только по коже время от времени пробегали слабые разряды будто бы электрического тока. Но эти ощущения были даже приятными.
В такие моменты Лера верила, что море – живое, и между ними – особая связь. Она растворялась в этой легкой игольчатой боли, плыла ей навстречу, протискивалась через нее, открываясь потоку. Через какое-то время обычно приходили ответы на вопросы, которые она не решалась задать никому и часто – даже себе. И таких вопросов в последнее время накопилось много… Поэтому она частенько ходила к морю, как к личному терапевту, правда не всегда могла разгадать полученные инсайты. Но на какое-то время становилось действительно полегче.
Так и в этот раз Лера сразу поймала поток, и буквально через пару минут вода откликнулась. По ее глади откуда ни возьмись пробежала легкая волна и изящно нырнула под руки, как выпрашивающий ласку кот. Началось…
Лера еще раз выдохнула и, не открывая глаз, тихонько запела любимую колыбельную:
Ой, пойду млада в темный лес,
По-ойду мла-ада в темны-ый лес…
Традиционный русский напев на побережье Британии звучал более, чем странно. Однако Лера видела в нем абсолютную гармонию и логику. Мелодия уносила ее к истокам, наполняла силой, пробуждала голос и вслед за ним – все тело. А от простых слов кругами по воде расходились смыслы, поднимая все более глубокие пласты. Темный и непознанный лес перекликался с ее собственными тревожными мыслями и настроениями. А лучший способ побороть страх и противоречия – окунуться в них с головой, войти в эту непролазную дремучую темень и посмотреть, что будет. Петь перед морской стихией про лес тоже, как ни странно, казалось логичным – кому еще рассказывать о своих страхах, как не личному психологу.
Мудрый и чуткий слушатель отзывался на незамысловатые строчки ритмичными и все более уверенными движениями волн, будто бы подбадривая и со всем соглашаясь. Лера окончательно расслабилась. Тело стало легким и звенящим, словно звучала каждая клеточка. Руки немели в воде, но она уже не чувствовала холод, с наслаждением ощущая только покалывающие вибрации воды.
И вдруг что-то резко выдернуло ее из этой медитации. На опущенных под воду запястьях словно одновременно захлопнулись наручники, впившись в кожу металлической хваткой. И если до этого морская вода казалась Лере холодной, сейчас ее пробрало до такой степени, словно кровь в венах выкристаллизовалась в лед. В нос ударил запах водорослей, рыбы и еще чего-то душно-тлетворного. Она дернулась, пытаясь освободиться из пугающего капкана. Но открыв глаза, снова замерла, охваченная волной еще большего ужаса.
Прямо на нее, не мигая, смотрели огромные глаза с бесцветными радужками. Впивались обездвиживающими иглами в ее зрачки, в ноздри, в горло, в каждую клетку тела. Позвоночник скрутило невыносимой болью. Она не могла пошевелиться и даже не думала вырваться – тонкие руки обладали нечеловеческой силой, продолжая все сильнее сжимать ее запястья и удерживать их под водой. Лере казалось, что сейчас этот безмолвный взгляд убьет ее одной своей пустотой и холодом. Она даже не пыталась кричать, и остатками сознания молилась, чтобы все закончилось как можно быстрее.
Существо, не отрывая взгляда, медленно раскрыло рот, словно хотело что-то сказать, но вдруг быстро разжало пальцы, вскинуло костлявые руки к небу и тут же исчезло в стремительно вырастающем гребне вспененной воды. Почувствовав внезапную свободу и одновременно пытаясь укрыться от волны, которая, казалось, вот-вот заглотит весь волнорез, Лера дернулась назад, больно стукнулась головой о камень и открыла глаза…
Она сидела на краю бетонной стены, прислонившись спиной к огромному валуну. Одному из тех, которыми волнорез был привален с внешней стороны. Перед ней тихо плескалось уставшее после вчерашнего шторма море. Рядом стоял кофр с гитарой. Никаких следов водной нечисти не наблюдалось. Н-да… Как можно было задремать, сидя на самом краю плиты? Да еще и увидеть этот жуткий сон, так похожий на реальность. А ведь всего-то опустила на секунду голову… Так и в воду свалиться недолго.
Лера достала из кармана мобильник, включила фронтальную камеру. Зажмурила глаза и несколько раз быстро поморгала, пытась окончательно проснуться. С экранчика на нее смотрело заплаканное лицо с почти выцветшими глазами и обветренными губами. На лбу красовался след в виде якорька от пуговицы – видимо, удачно прикорнула прямо на манжет пальто. Лера поморщилась, пригладила выбившиеся из дредов мелкие волоски, чуть влажные от летящих с моря едва ощутимых капелек… Пора бы уже обновить прическу, но что-то все денег не удается подкопить, а у Джека просить сейчас точно не хочется.
Ее снова передернуло, но уже не от собственного вида, а от воспоминаний о сообщении, которое она случайно заметила на экране его телефона перед выходом. Угораздило же мужа оставить святое святых на видном месте, а ее – среагировать на такое едва слышное “бззз”. Словно оно и предназначалось только для нее… Смотри, мол, почему ваши отношения в последние месяцы такие странные и подчас невыносимые. Объясню так, если сама не понимаешь…
Она вздохнула, отключила, наконец, камеру и охнула. Вот и посидела пять минут на берегу перед репетицией – теперь придется бежать бегом. За опоздание, конечно, никто ее ругать не будет – парни найдут, чем заняться. Но нарушать установленные правила Лера не любила.
Подхватив кофр, девушка уверенно зашагала прочь от береговой линии, радуясь, что в ближайшие пару часов ей точно будет не до размышлений о перепетиях своей семейной жизни…
Она перешла мостик через реку, которая спешила к гавани, разделяя деревню на две половинки, нырнула в тесный проход между домами, вышла на главную улицу и тут же отпрыгнула на узкий тротуар, вжавшись в старинный камень углового коттеджа. Рядом с ней резко затормозил автомобиль. Дверца машины распахнулась:
– Валери, мое сладкое сердечко! Тебе наверх? Давай подвезу, – подмигнул ей водитель – крепкий мужчина лет шестидесяти с лихой рыжей шевелюрой.
Для того, чтобы попасть в местный центр досуга, где проходили репетиции, нужно было преодолеть довольно крутой подъем – здание находилось в верхней части деревни, на вершине утеса. Поэтому Лера предпочитала выходить заранее, чтобы подняться, не торопясь. Иначе отдашаться потом невозможно было минут двадцать – петь она просто не могла.
Но сейчас времени было в обрез. Она нехотя, но все же села в машину, натянув дружелюбную улыбку.
С Чарли, хозяином местного паба, Лера не очень любила общаться. В “Треске и лобстере” их группа играла по выходным за небольшой гонорар и удовольствие чувствовать себя хоть сколько-нибудь популярными. Чарли относился к Лере с явной симпатией, иногда даже пытался флиртовать. И все бы хорошо, но большинство их бесед обычно сводилось к тому, что ей надо бросать “этих старикашек” и всерьез заниматься вокальной карьерой. И хотя подобные заявления звучали, скорее, как комплимент, Леру эти разговоры раздражали.
Она мечтала стать певицей еще с детства, как и многие девчонки. Кривлялась с расческой или баллончиком лака для волос перед зеркалом, а когда немного подросла – включала любимую кассету с рок-балладами, закрывала глаза и тихонько подпевала, представляя себя на сцене перед огромным стадионом…
Но мечта казалась Лере настолько нереальной, что она даже не пыталась сделать в ее сторону хоть какие-то осознанные шаги. Даже ни с кем не делилась – боялась, что засмеют: “Возомнила себе, понимаешь! Звездами становятся только избранные. Делом надо заниматься, делом…”
Музыку она считала всего лишь хобби, которым, по счастливой случайности, здесь получилось заняться почти всерьез. С местными музыкантами-любителями ее познакомил муж, они сами предложили ей присоединиться. Все, что оставалось, – только принять это предложение, слегка смутившись для виду.
Да, группа была местечковая. Да, они не собирали стадионы, а чаще играли в небольших пабах или на местной крохотной площади. Но Лере нравилось. Как будто какая-то важная емкость ее души наконец оказалась заполненной, хоть и не до краев.
Она, конечно, хотела бы выступать на более престижных площадках, а еще – исполнять собственные песни, которые начала писать еще в России. Но при этом совершенно не находила в себе сил и смелости сделать хоть какие-то шаги в этом направлении. Из-за этого чувства собственного бессилия и поднималось раздражение. К самой себе, в первую очередь. А Чарли своими вопросами каждый раз снова и снова расшатывал комфортный мир ее убеждений, что амбиции – это всего лишь ее детские фантазии. И потому она злилась.
Но на этот раз ее спутник, к счастью, оказался немногословен. Только успел чисто в английской манере обсудить погоду и пригласить Леру вечером “на пинту”.
Это предложение она, однако, взяла на заметку. Возвращаться домой сразу после репетиции уже заранее не хотелось, и Лера с радостью уцепилась за возможность отсрочить неприятные объяснения с мужем.
Машина подъехала к старинной церкви – приземистой, с невысокой башенкой. За ней находилось еще одно здание из потемневшего крупного камня – такое же узкое и длинное, только без колокольни. Раньше эта постройка так же принадлежала церковному двору. Сейчас здесь был организован Village Hall – английский аналог русского дома культуры или сельсовета. Большую часть помещения занимал просторный зал с неплохой, кстати, акустикой. К нему примыкала крошечная кухня и несколько кладовок. Здесь проходили все местные ярмарки, собрания, детские кружки и праздники, а также раз в неделю репетировали музыканты.
Все было почти по-настоящему – разборы партий, аранжировки, даже записи иногда и, конечно, сами выступления. Голосом Лера владела великолепно и быстро стала местной знаменитостью. Группа на Фейсбуке каждую пятницу обновлялась видеороликами с концертов, многие приезжие туристы уже были наслышаны о той самой “русской леди” и непременно желали послушать ее вживую. Лера прекрасно говорила по-английски, а в пении акцент был практически незаметен. Но все равно это была, своего рода, экзотика. Чтобы окончательно добить публику, лидер группы раздобыл где-то табулатуры ненавистной Лере “Калинки-Малинки” и настоял на том, чтобы включить ее в репертуар. Почему-то эта композиция на отметке около пяти пинт стабильно приводила британцев и другой иностранный контингент паба в неописуемый восторг.
В группе все музыканты были любителями. Лера называла их “парни”, при этом ее не смущало, что самый молодой из них на днях разменял шестой десяток. Сами же джентльмены перед ней благоговели, приговаривая, что она вдохнула жизнь, чувственность и даже некую страсть в их почтенный коллектив. Репетиции обрели для мужчин новый приятный смысл, а деятельность группы, как ни странно, пошла в гору. До этого они долго не давали концертов, а тут договорились с Чарли о регулярных выступлениях в “Треске”, а раз в пару месяцев их даже стали приглашать на городские фестивали в Уитби.
Лидер группы, правда, считал это баловством. Санди – единственный, кто тут мог похвастаться профессиональным прошлым. Группу из местных меломанов он собрал из ностальгических соображений и исключительно для поддержания формы. Выступать не планировал и, более того, не хотел. Слишком эти локальные концерты, которые и концертами-то не назовешь, отличались по размаху и энергетике от тех сумасшедших сейшенов, воспоминания о которых мучали все еще молодящееся сердце рокера. Но разум понимал, что те времена прошли. Навсегда. И лучше было бы не ворошить память о них каким-то местечковым суррогатом.
Но Лера, нырнувшая с головой в этот новый опыт, не понимала, какой смысл в репетициях, если некому показывать результат и неоткуда получать отклик. Своим энтузиазмом она быстро заразила остальных, и Санди, как бы ему ни претила эта мысль, понял, что лучше поддаться. По большому счету, формат местного паба его устраивал – все равно, что дружеский квартирник. Да и в конце концов хотелось сделать приятное своей новой музе.
– Ты как сегодня, Вэл? Кажется, будто где-то не с нами… – Санди тихонько наклонился к ней, поймав ее тоненькую ладонь с фунтовой монеткой – после репетиции все обычно скидывались на аренду зала. Лера вздрогнула и как-то неожиданно для себя разволновалась. Ей всегда было приятно легкое кокетство музыканта, но это внезапное прикосновение и бархатный голос у самого виска вдруг заставили сердце биться чаще.
– Да все нормально. Так, устала просто…
– Может, прогуляемся немного?
Лера как-то нарочито засуетилась, начала нервно перебирать листы с табулатурами, пытаясь уложить их в определенном порядке, который будто бы имел смысл. Предложение застало ее врасплох. Не то чтобы она углядела в нем двусмысленность. Скорее, ей даже хотелось побыть с Санди наедине. Он казался идеальным собеседником – мудрым, внимательным, опытным. Но она всегда общалась с ним только на репетициях или в пабе, в компании. И все бы ничего, но Санди вызывал в ней какие-то смешанные чувства даже при том, что был старше ее почти на 30 лет. Согласиться на предложение провести время вдвоем для нее означало пойти у этих чувств на поводу.
– А давай! Пожалуй, сегодня мне это нужно, – вдруг ответила она, решительно сунув листы в карман кофра.
Они распрощались с остальными “парнями”, вышли из холла и сели в припаркованную рядом “Ауди”.
– Поедем на Каубар, недалеко, – предложил Санди, – а то закат пропустим. Небо вроде разъяснилось…
Лера впервые ехала с ним в машине и чувствовала себя слегка взбудоражено до приятного покалывания в животе, словно познакомилась с понравившимся ей мужчиной пару минут назад. Санди поймал какую-то рок-волну и тихонько подпевал.
“Интересно, он знает все песни…” – подумала Лера, глядя на пролетающие за окном поля фермеров и белые облачка дремавших овец. Буря, которая поднялась внутри пару часов назад, будто бы отступила и забылась на время. И хотя дорогой они почти не разговаривали, напряжения не было. Лера с удивлением поймала себя на том, как это здорово – молчать и не ощущать давления повисшей паузы. Просто быть на одной волне. Давно такого с ней не случалось…
Они отъехали совсем недалеко, свернули с главной дороги на частную и остановились почти на краю утеса Каубар, который обнимал Стэйфс с западной стороны. Его край выдавался в море длинной отвесной скалой. Каубар словно бы протягивал руку восточному утесу – Пенни. От этой скалы отходил тот самый волнорез, где любила сидеть Лера. Дальше Каубар обрамлял побережье красивыми изгибами и постепенно уступал территорию громаде Боулби – вершине всего восточного побережья острова.
Санди заглушил двигатель и кивнул на деревянную скамейку, словно специально установленную для таких случаев:
– Посидим?
Что Лере нравилось в сельской Англии, так это то, что в каждом живописном уголке здесь обязательно было подготовлено место, где любой путник мог удобно расположиться и насладиться видами. Они вышли. Ветер стих и стало совсем спокойно. Солнце закатилось за макушку Боулби буквально несколько минут назад, взъерошив ее огненно-оранжевым заревом. Вокруг же небо медленно погружалось в равномерный сиреневый цвет.
Они сели на лавочку, Санди достал из-за пазухи плоскую металлическую фляжку и протянул Лере.
– Что это?
– Терновый джин, твой любимый, – усмехнулся рокер.
Лера недоверчиво покосилась на его руку. Она хорошо помнила, как попробовала настойку впервые после какого-то концерта и как долго кривила лицо, отплевываясь. Джин из терновника был ужасно вяжущий, обжигающий и непривычный на вкус. Она неуверенно взяла фляжку и сделала небольшой глоток. На этот раз напиток показался немного другим. Тепло приятно разлилось в груди, а от вязкого вкуса почему-то захотелось целоваться. Лера быстро облизнула губы и вернула фляжку хозяину, пытаясь отогнать совсем неуместные фантазии.
– Этот домашний, я сам делал, – Санди заметил, что джин пришелся ей по вкусу.
Тепло пробиралось по телу все увереннее, наполняя его ленью и одновременно превращая мысли в тягучую патоку.
– Как хорошо. И никого нет… – вздохнула Лера, глядя, как медленные волны размеренно перебирают оттенки догорающего неба.
– Как никого? Есть же мы… – Санди с азартом повернулся к Лере, но вдруг замолчал, словно уловил в собственных словах скрытый намек, которого сам порой боялся.
Он давно уже ощущал себя на крючке. Молодая женщина, которая вдруг появилась в его жизни, будила те самые воспоминания молодости. Нет, не будила. Она дымящейся шашкой падала на дно памяти и поднимала оттуда клубами самое дорогое, что было. Концерты, туры, поклонницы, литры выпитого виски, кокс… Журналистки и администраторши, зажатые в гримёрках. И роковые красотки на афтепати, которые, черт возьми, уезжали все же с кем-то другим. Все это возвращалось вихрем, доставляя вяжущее, как этот проклятый джин, удовольствие и нестерпимую боль. Лера не ассоциировалась у него ни с одной женщиной из бурного прошлого. Она сама была этим прошлым, этим вечным разрушительным рок-н-роллом, по которому он тосковал больше всего.
Если бы эта русская девочка знала, какие мысли вызывает у бывшей звезды британских рок-клубов, возможно, она поняла бы, почему сама так тянется к нему. А точнее к той энергии драйва, которую сама же будит в ныне почтенном сэре и семьянине, образуя замкнутый круг.
Но в отличие от Санди Лера не разрешала себе признать, что тоска так же неумолимо тянет ее в прошлое. В тот недолгий период юности, когда паспорт уже разрешал, а разум еще не препятствовал. Когда танцевать на барной стойке было намного веселее, чем на танцполе. Когда байкерские фестивали оборачивались полной амнезией и тщетными попытками вспомнить, чей телефон размашисто написан маркером прямо на голом животе. А пятницы в любимом клубе традиционно заканчивались в понедельник.
В тот период у нее был любовник – известный в байкеровской тусовке татуировщик. Из тех, с кем встречаются раз в полгода – подлатать раны на сердце, заработанные в неустанных поисках идеальных отношений. Она приезжала к нему среди ночи, садилась на прожженный местами диван, вытягивала ноги и закрывала глаза. По стенам висели осенние загородные пейзажи и портреты полуобнаженных девушек, вперемешку с косматыми волками-оборотнями в таинственных лесах и кораблями викингов. А в колонках старого компьютера играл бессмертный русский рок. В квартире воняло сигаретами, травкой и вчерашним алкоголем. Но ей там было хорошо, как в берлоге. А он всегда готов был слушать, говорить и лечить ее душу, ничего не требуя взамен. Она падала в его объятия, как в любимый рок-н-ролл, а утром целовала на прощанье и пропадала в грохоте утреннего траффика еще на полгода с загадочной улыбкой на лице и новыми планами на жизнь.
Свободный художник, живущий в свое удовольствие, совершенно не вписывался в ее картину будущей идеальной семьи. Оттого она не привязывалась к нему – ей нравилась периодичность и легкость этих встреч. Лера знала, что у него есть другие женщины, возможно, даже видела их на тех самых портретах, но почему-то даже не ревновала. Скорее всего, потому что проводя время с ним, она чувствовала себя единственной и лучшей. Не только для него, но и для всего мира. Пожалуй, это чувство в самом его концентрированном виде так и осталось только в тех вечерах…
А потом за дело взялась ее подруга. Немного очухавшись после первых родов, Наталья, видимо, решила заполучить новых адептов в свою секту счастливого материнства. Она категорически не одобряла свидания с татуировщиком даже в профилактических целях. “Пока ты бегаешь к своему душевно-половому доктору, нормального мужика у тебя не будет. Ты же осознанно сливаешь свою женскую энергию в бесперспективные отношения,” – приговаривала она, заваривая похмельной и невыспавшейся Лере очередную огромную чашку травяного чая.
Лера почему-то с ней согласилась. Рассталась с татуировщиком, перестала крутить сомнительные интрижки, остепенилась, сосредоточилась на карьере – работа в сети ресторанов, по мнению Натальи, была как раз неплохим полем для поиска подходящего интеллигентного и перспективного жениха. И вскоре она действительно встретила Джека. Правда с ним она никогда не могла вот так запросто развалиться на диване и опрокинуть бутылку пива, не думая, насколько женственно при этом выглядит. А потом говорить, философствовать и спорить о вечном. А потом трахаться – отвязно, дико и сочно, со слюнями и визгами. И тоже не думать, как это смотрится со стороны. Чувствовать только себя и свои ощущения, отдаваться настоящему взрывающему оргазму а не стыдливо зажимать в руке Оскар “За лучшую и эффектную, но все же иммитацию”. А еще, забывая о собственном наслаждении, не пытаться судорожно искать изощренные способы удивить своего мужину, чтобы не дай бог, не подумал сравнить с другой…
Удивительно, но теперь, когда она находилась в заветных идеальных и перспективных отношениях, Лера часто ловила себя на том, что тоскует по тем… неидеальным. Она давила эти мысли, запихивала их подальше, как наскоро собранный хлам – в шкаф, не желая разбирать. Но они просачивались сквозь щели, оттопыривали створки и грозили однажды с грохотом высыпаться всей кучей прямо на голову.
Особенно, когда рядом оказывался Санди. То ли из-за тлеющей, но такой знакомой энергии рок-н-ролла, которая едва заметно поблёскивала угольками в глубине зрачков и готова была полыхнуть от любого неосторожного сквозняка. То ли из-за каких-то интуитивных ощущений, но Лера решила, что Санди – человек, которому здесь можно довериться. Пожалуй, она считала его единственным близким другом, с кем можно было быть открытой, честной. Она верила в то, что он искренне интересуется ее жизнью и, случись что, возьмет ее под свою опеку.
В тот самый момент, когда Санди нервно отвернулся и уткнулся в свою фляжку, оборвав фразу на полуслове, она снова почувствовала знакомый зов родственной души, в объятьях которой так сладко было растворяться и прятаться от проблем. Почувствовала так сильно, что поспешила завести разговор на другую, пусть и неожиданную тему.
– Санди, а что ты думаешь о русалках? – вдруг спросила она, вспомнив свой странный недавний сон.
– Я? Да я о них, честно говоря, особо не думаю, – он усмехнулся и вернул фляжку Лере. – А вот местные рыбаки верят до сих пор. Серьезно! Но эти ребята вообще народ суеверный.