Секретная должность агента Рейли
- -
- 100%
- +
Ежедневно он должен был докладывать о них в Москву в правительство. В кабинетах близких к власти ходили слухи, что сюда в Вологду для ведения переговоров с представителями Антанты могут прибыть сами руководители Советского государства.
«Не дай бог!» – думал Элиава.
К середине апреля высочайшие ссыльные понемногу определились с бытом. Продукты они закупали на различных пригородных рынках по свободным, то есть спекулянтским ценам. Карточного довольствия им в силу происхождения не полагалось. Всё свободное время Николай Михайлович проводил за чтением книг и газет. Он не мог быть вне политической ситуации и живо интересовался происходящим.
– Ваше Высочество, к Вам гости, – слуга ссыльного Великого князя загадочно улыбался.
На пороге стоял высокий выбритый наголо господин с роскошными усами.
– Георгий, брат, как и ты тоже здесь?!
Удивлению Николая Михайловича не было предела. Они обнялись.
– Я полагал, что ты уже в Швейцарии, ты же давно уехал из России, как же получилось, что я вижу тебя в Вологде?
– Мне катастрофически не везет, – отвечал Георгий Михайлович, – В самый последний момент какая-нибудь нелепость губит все планы.
Бывший Великий князь сел на стул.
– Представляешь, я выехал в Финляндию летом 1917 года, сначала жил загородом на даче, потом, с наступлением холодов, перебрался в столицу, где снял номер в гостинице. В январе «красные» финны захватили Гельсингфорс. Я хотел уехать морем, на корабле в Швецию, но Аландские острова оккупировали немцы, и путь к нейтралам оказался отрезан. Потом началась эта ужасная финская гражданская война, и я оказался в «красной» части страны.
В начале марта приехали представители посольств Антанты, и я хотел вместе с ними прорваться через линию фронта к «белым». Договорился с английским генералом Пулем, и он обещал мне место в группе дипломатов. Но опять случилось нечто непредвиденное. Их поверенный, невозможный человек по фамилии Линдлей, и слушать не захотел обо мне. Какой негодяй!
Вся моя семья в Англии, моя жена, мои дочери, английский король так добр к ним, но этот Линдлей, – Георгий Михайлович покрылся испариной, – этот чванливый тип отказал мне в получении британского паспорта. Генерал Пуль вынужден был извиниться, и я снова остался при своих бедах.
Большевики отступали, начались облавы, аресты. Я имел два паспорта: официальный, по которому меня приняли бы в любой стране, где нет большевистского правительства, и подложный на имя Иванова. Этот паспорт я обычно предъявлял при обысках. Меня много раз проверяли, и никогда паспорт не вызывал сомнений. Я продолжал жить в гостинице в Гельсингфорсе и, поскольку «красные» со дня на день должны были оставить столицу, ждал, когда в город войдут войска генерала Маннергейма.
Третьего апреля очередной большевистский патруль поднял меня за полночь.
– Третьего? – оживился Николай Михайлович, – В это день мы прибыли в Вологду.
– Не перебивай, дай рассказать, это важно, – нахмурился младший брат. – Револьвер уперся мне в голову, а штык в грудь. Я, признаюсь, испытал шок. Они искали оружие, не нашли, стали проверять документы. Я спросонья протянул не тот паспорт, достал, который был ближе, поскольку думал, что генерал Маннергейм в ближайшие дни возьмет столицу Финляндии, и подложный паспорт больше не потребуется. Проверял русский, большевик из бывших студентов, он, видимо, рассмотрел фамилию, все понял и арестовал меня. Я возмущался: это произвол, я ничего не совершал, у меня есть разрешение на выезд, но ничего не помогло.
Они погрузили меня в вагон и отправили в Петроград. Представляешь, какие неприятности! А ведь именно в тот день я как раз думал переезжать из гостиницы, уже нашли комнату у одной доброй женщины, но простую, без удобств. Я поехал в гостиницу переночевать последний раз, принял ванну, поужинал в ресторане, думал, всё, с утра на новую квартиру, и, надо же, такая беда, был арестован.
– По моему, это череда глупостей, – сказал брату Николай Михайлович, – С лета была тысяча возможностей уехать в Англию, если бы ты, конечно, хотел.
– Так ничего же не угрожало до последних дней, – возразил ему младший брат, – В той же гостинице этажом выше жил Великий князь Кирилл Владимирович, его тоже проверяли много раз, и ничего.
– Я слышал на вокзале, что 14 апреля большевики оставили Гельсингфорс, – вступил в разговор генерал Брюмер.
– Я не дождался меньшее двух недель, – с грустью вздохнул Георгий Михайлович, – Все-таки позвольте мне продолжить?
– Извините Ваше Императорское Высочество, – учтиво сказал Брюмер.
– В Петрограде я был отпущен из-под стражи, так как вины никакой за мной не было, и жил на квартире у своего секретаря, пока не был вызван к председателю Петроградской ЧК Моисею Урицкому.
– Чем угрожал тебе этот сын Израиля? – спросил старший брат.
– Напрасно ты так, – обиделся Георгий Михайлович, – он хотя и продержал меня в приемной не менее получаса, но извинился и говорил учтиво.
– Я был у него трижды, – возмущенно заметил Николай Михайлович, но никакой учтивости не видел.
– Он попросил меня быть свидетелем на уголовном процессе.
– Что? – оба присутствующих, Великий князь и генерал, застыли от удивления.
– За время отсутствия мой дворец оказался разграблен, подозревали слуг, и Урицкий просил меня, как бывшего владельца национализированного имущества, опознать вещи.
– Это возмутительно, – в один голос заявили собеседники, – Надеемся, что он получил отказ?
– Суда еще не было, – ответил Георгий Михайлович, – Урицкий обещал меня вызвать. Он сказал, что вынужден отправить всех Романовых из Петрограда, так как опасается, что город захватят немцы.
– С немцами у них подписан мир, Петроград и так фактически в их власти. Германцы не берут город только по одной причине, чтобы не кормить кучу голодных, – заявил генерал Брюмер.
– Согласен с Вами, – кивнул Николай Михайлович.
– Так вот, Урицкий предъявил мне декрет, согласно которому я должен покинуть Петроград и переселиться в Вологодскую губернию. В списках я нашел тебя и Митю, и Его императорское Высочество Павла Александровича. Обрадовался, что буду не один. В Вологде у меня бывшие сослуживцы, они помогли с жильем, дали твой адрес.
– Ты устроился?
– Да. Сначала я квартировал пару дней у одного доброго человека, и буквально неделю назад снял комнату в доме купца Попова на Дворянской улице.
– О, на Дворянской. – протянул Брюмер.
– Там сейчас живет весьма знаменитая публика, располагается посольство Соединенных Штатов, говорят, что готовится к переезду посольство Франции, ждут окончания учебного года, – дополнил Николай Михайлович, – Я видел в городе секретаря посольства графа де Робиена, – он мне рассказал новости, и я даже пригласил французов посетить моё скромное жилище.
– А британское посольство здесь есть? – напрягся Георгий Михайлович.
Ему очень не хотелось снова встречаться с поверенным в делах Линдлеем. Он толком не знал, удалось ли англичанам перебраться на сторону белых.
– Да, какие-то англичане есть, но не те, что были в Финляндии. Робиен рассказывал мне, как Линдлей бросил союзные миссии в Таммерфорсе на произвол судьбы и перебежал к белым.
– Это вполне в его характере, – усмехнулся Георгий Михайлович, – Я бы хотел вызвать Линдлея на дуэль. Жаль, что он в Лондоне, а не в Вологде, я бы не промахнулся.
– Как знать, брат, может быть тебе еще предстоит с ним встреча по приезду в туманный Альбион к семье.
– Я очень на это надеюсь, – вздохнул Георгий Михайлович, – но из Вологды до Англии на тысячу с лишним верст дальше, чем из Гельсингфорса. Кстати, а где остановился Великий князь Павел?
– Насколько я знаю, – ответил за патрона генерал Брюмер, – его нет в Вологде.
– Эта его новая жена, графиня Гогенфельзен выхлопотала ему больничный режим, и он остался в Петрограде, – раздраженно заметил Николай Михайлович.
– Во-первых, брат, Великий князь Павел за свой брак, совершенный вопреки высочайшей воле, прощен государем, его вторая жена признана при дворе и получила титул княгини Палей. Твои эскапады относительно нее напрасны. Она – любящая жена и мать его детей. Вполне логично, что она будет заботиться о своем муже, тем более, что его здоровье и на самом деле расшатано. Я слышал, что у него в желудке находили раковые язвы. Это серьезный повод, чтобы остаться в Питере.
– Все равно я считаю ее выскочкой и разведенкой, – не согласился Николай Михайлович, – такие, как она разрушают единство правящего дома.
– Теперь уж это все равно, – с тоской заметил Георгий Михайлович.
– Теперь – да, но не тогда. Великому князю надо быть разборчивее с женщинами, в семью не должны входить кто попало. Кровь царской семьи священна, и всякие примеси просто недопустимы.
– Старый холостяк, ты опять сел на любимого конька, – засмеялся Георгий Михайлович, – оставим это, в конце концов Великий князь Павел был вдовец, и его сердце оказалось свободно для любви.
Михайлович старший только махнул рукой.
Вернувшись к себе, бывший Великий князь Георгий принял ванну и, уединившись в своей комнате, стал писать письмо дочери в Лондон:
«Здравствуй, прелесть моя собственная, Ксения!»
Любящий отец задумался: какая она теперь, его дочь. Последний раз он видел ее в июле 1914 года незадолго до начала Великой войны, ей тогда было почти одиннадцать лет, маленькая девочка с кудряшками.
В то лето Ксении оказался противопоказан жаркий климат Крыма, и она с матерью и старшей сестрой отправилась на курорт в Англию. Потом началась война, и семья Великого князя осталась за границей. Георгий Михайлович регулярно получал от супруги письма. Были там и трогательные фотографии всех трех его женщин: жены и дочерей. Иногда писали и сами дочери.
Он видел, как девочки растут, становятся настоящими красавицами, особенно младшая, Ксения. В августе 1918 года ей исполнится пятнадцать лет. Как жаль, что он не сможет сделать ей подарок, но обязательно поздравит в письме, ведь она – его главная любовь в это ужасное время.
Ксения была очень похожа на отца. С каждой новой присланной с оказией фотокарточкой он все больше понимал: в этом мире у него кроме дочерей ничего больше не осталось.
С началом войны отдалившись от семьи, Георгий Михайлович всего себя отдал служению Родине. Он в качестве генерал-инспектора болтался по фронтам, писал царю честные доклады о скверном состоянии дел, предупреждал о необходимости формирования нового правительства, облеченного доверием народа. Письма эти ложились под сукно. Николай Второй с недоверием относился к «Михайловичам», особенно к «ужасному дяде» Николаю, которого считал опасным либералом.
В 1917 году, находясь в Финляндии, он мог легко уехать в нейтральную Швецию. Мечтал ли Великий князь Георгий воссоединиться с семьей? Конечно! Но почему же тогда не сделал этого? Кто теперь знает?!
Возможно, его отношения с женой Марией Георгиевной были далеки от трогательной взаимности, которую супруги демонстрировали на людях и во время съемки парадных портретов. Злые языки говорили, что в Лондоне Великая княгиня имела непозволительно тесные контакты с одним из офицеров свиты. Слухи, слухи. Может быть, он верил им и старался оттянуть момент встречи и неминуемого объяснения. В итоге, время было потеряно, роковая случайность вызвала арест и ссылку в Вологду.
«Я переехал на новую квартиру, и теперь у меня чудная комната, электрическое освещение, прекрасная ванна и WC», – сообщал великий князь дочери. – Просто возмутительно, что со всеми нами проделывают: нас обратили в каких-то ссыльных, которых безо всяких причин перегоняют с одного места на другое. Меня сослали в Вологду безо всякой вины, только за то, что я Романов и не революционер. Я присягал перед крестом и Св. Евангелием и умру, верный моей присяге. Они всех нас мучают за то, что мы любим Россию.»
Он был наивен в своих упреках, находился в плену иллюзий и не понимал, что ссылка в Вологду означала для него и остальных ссыльных Романовых начало пути на эшафот.
Глава 4
Посол Франции был весьма удивлен, когда третий секретарь посольства граф де Робиен доложил ему, что видел в городе бывшего Великого князя Николая Михайловича. Жозеф Нуланс был убежденным республиканцем, но игнорировать общество Николая Михайловича не мог.
Великий князь был действительным членом Французского Института, одной из самых уважаемых научных организаций Третьей республики, личным другом многих влиятельных людей во Франции, большим поклонником и исследователем жизни Наполеона Бонапарта. Его трудами восхищались ученые мужи в Париже, его французский мог быть признан безукоризненным.
Дамы в салонах французской столицы при упоминании имени Великого князя томно закатывали глаза и шептали «charmant»[7] Даже половые и лакеи узнавали этого русского по его огромному росту, внушительному телосложению и великосветским привычкам.
Один из слуг, глядя на великолепного Николая Михайловича, выпившего как-то на вечеринке целый ящик шампанского и при этом не захмелевшего, сказал своему господину, что теперь понимает, почему князя Николая называют Великим, ну как Наполеона или Александра Македонского. Эта история широко разошлась по салонам Парижа, превратившись в светский анекдот.
Конечно, не посетить такого человека Нуланс не мог, и в один из дней на последней декаде апреля они с графом де Робиеном отправились по известному адресу.
На реке был ледоход, и французы не смогли перебраться на противоположный берег, хотя отлично видели дом в глубине двора, где квартировал Великий князь. Нуланс сделал на память фото этого места и разочарованный пошел назад.
Через несколько дней, когда лед прошел и вода начала спадать, они снова предприняли попытку посетить Великого князя, на сей раз отдав предпочтение обходному пути через Новый мост, находившийся в квартале ниже по течению реки.
Николай Михайлович принял господ дипломатов в домашнем халате. Он сидел в кресле за столом, накрытым простенькой скатертью в маленькой комнатке в окружении книг и газет. Они поздоровались, как старые добрые знакомые. Разговор, конечно же, шел по-французски и граф де Робиен еще раз отдал должное образованности Великого князя.
– Большевики всем надоели, это видно даже из газет, – проявил политическую осведомленность Николай Михайлович, – и уже сейчас надо думать о том, кто займет трон.
– Какие Ваши прогнозы? – спросил Нуланс, – За кем пойдут русские люди, кого следует поддержать нам и нашим правительствам?
Николай Михайлович крякнул и неожиданно для гостей категорично заявил:
– Из всех нынешних возможных претендентов на престол, находящихся в России, я решительно никого достойного не вижу.
– А Великий князь Михаил Александрович?
– Он отрекся от престола в 1917 году и потерял все шансы на царский титул.
– Великий князь Кирилл Владимирович относится к ближайшим претендентам в очереди на престол.
– Ха-ха-ха, он же весной прошлого года ходил на демонстрации с красной лентой и присягнул Временному правительству. Ни один уважающий себя человек не пойдет за Кириллом.
– Может быть, Великий князь Павел? – вступил в разговор де Робиен. – Я был у него в Царском Селе до отъезда в Вологду, он высказывает вполне здравые суждения о будущем России.
– Павел не знает России, он много лет здесь не жил и смотрит на мир глазами своей морганатической жены, как там её теперь? Княгиня Палей. Вот уж баба, так баба!
Николай Михайлович, который, как было известно всем, не любил супругу Великого князя Павла Александровича, разошелся не на шутку.
– Она себе вообразила, что ровня нам, и даже сейчас, когда на Романовых свалились все возможные неприятности, она умудряется извлекать из этого политические плюсы. Она гордится, что её сына Владимира Палей наравне с прочими Романовыми сослали на Урал!
– Я знаю этого молодого человека, он очень приличный юноша, талантливый поэт, между прочим, – заступился за семью Великого князя Павла граф де Робиен, – Я разговаривал с ним в Царском селе в тот самый приезд к Великому князю.
– И что теперь? Владимир Павлович Палей будет наследником российского престола? Это возмутительно и не требует дальнейшего обсуждения. Если так, то почему бы не пригласить на престол например Сандро Лейхтенбергского[8]. В нем тоже течет толика царской крови. К тому же он волочился за дочкой британского посла Бьюкенена. Ай, браво, такой царь понравился бы англичанам! Я говорю вам со всей ответственностью: нет среди Романовых никого, кто бы смог сейчас возглавить борьбу против большевиков, увы, Романовы как династия кончились.
Французы подавленно молчали, пораженные откровенностью бывшего Великого князя. Особенно расстроился монархист де Робиен. Он понимал, что такая огромная крестьянская малообразованная страна, как Россия, нуждается в царе, и он все равно будет, но какой? «Красный царь» Ленин или «белый царь» из старой династии?
Еще недавно Антанта подержала бы любую кандидатуру, лишь бы претендент заявил об отмене Брестского мира и продолжении войны с Германией. Теперь ситуация изменилась.
Троцкий создает Красную Армию. Французская военная миссия ему помогает и ждет, когда красные начнут военные действия против Германии. Поэтому для поддержки кого-либо против большевиков одного желания продолжить войну мало. Необходимо нечто большее, например, идея возрождения великорусской государственности, но пока на этот счет одни разговоры.
Робиен любил это русское словечко и много раз повторял его в своем дневнике. За разговорами проходили недели, а дело, ради которого они вернулись в Россию, не двигалось.
Дипломаты раскланялись с Великим князем и поспешили домой на вокзал.
– Скажите, граф, – спросил Нуланс третьего секретаря посольства, – какое у вас сложилось впечатление от этой встречи?
– Странное впечатление, я очень уважаю Великого князя Николая, но не могу принять его политических воззрений. Сегодня всем монархистам надо сплотиться вокруг единого кандидата на престола, вместо этого, они ниспровергают друг друга. Всё это напоминает мне времена Великой французской революции: недалек тот день, когда заработает красная гильотина, и посыплются тысячи голов казненных, и это будут лучшие из лучших. Потом казнят самих палачей, потом придет русский Наполеон, и Европа ужаснется от мысли, что она сама это допустила.
– Бросьте свои монархические переживания, граф. Из всего услышанного мы должны сделать вывод, что искать оппозицию большевикам следует не в среде монархистов. Они разобщены, лишены идеи и не способны к сопротивлению. Надо обратиться к кадетам, социалистам-революционерам правого толка. Всем тем, кто был избран в Учредительное собрание, разогнанное большевиками. Эти люди еще не были у власти, у них нет политического опыта, но нет и негативного к себе отношения. Крестьянство, насколько я знаю, активно поддерживает социалистов-революционеров, в городах много сторонников у кадетов. Вот здесь и надо искать людей, способных переломить хребет большевистской гидре.
– Осмелюсь спросить, господин посол, зачем же тогда наша военная миссия так усердно помогает становлению Красной армии, которая, несомненно, будет защищать власть Советов?
Нуланс молчал, он не знал ответа на этот вопрос. Французские офицеры, увлеченные военным строительством Красной армии безусловно многое сделали для повышения её боеспособности. Сейчас получается, что они добровольно помогают вероятному противнику. Если Красная армия выступит против немцев, то их работа будет ненапрасной. Если этого не произойдет, и новая армия станет надежной опорой большевистского режима, справиться с ней будет значительно труднее.
По возвращении домой на вокзале французские дипломаты стали свидетелями забастовки. Железнодорожники задержали состав с зерном, следующий в Финляндию в расположение немецких войск в счет репараций по Брестскому договору. Они не желали отдавать хлеб немцам. Власть проявила настойчивость и разогнала толпу оружейными выстрелами. Поезд удалось отправить по назначению. Но рабочие железной дороги остались недовольны.
– Вот она, движущая сила контрреволюции, – сказал Нуланс де Робиену. Мы будем поддерживать всех, кто недоволен властью большевиков.
– Какие будут указания насчет военной миссии? Граф де Люберсак, один из наших офицеров на службе большевиков, будучи проездом в Вологде, сообщил, что Красная армия уже кое-где ведет бои против немцев. Сопротивление им будет нарастать. Он вместе с капитаном Садулем уверен в правильности этой политики. Впрочем, – де Робиен сделал паузу, – граф хитер и имеет репутацию известного лжеца. Я бы ему не доверял. Вспоминаю, как в ноябре прошлого года он докладывал о том, что на фронте благополучно, а в это время там всё уже рушилось, – заметил секретарь посольства.
– Да, да, припоминаю этот случай, и опять в центре событий капитан Жак Садуль, – недовольно сказал Нуланс, – я же просил как-то нейтрализовать его влияние.
– Как? Мы здесь, а он в Москве со всеми связями и знакомствами. Пока большевики будут обещать войну с немцами, позиции Садуля и ему подобных неуязвимы.
– Порой мне кажется, что мы рубим сук, на котором сами же сидим, – недовольно пробурчал посол Нуланс.
Его политическая идея, и, самое главное, – закулисная борьба с набирающей влияние Америкой только начинали реализовываться. Он должен был сосредоточится на главном. В конце концов, что могут сделать несколько французских офицеров с этой толпой бывших военных, которые уже никогда не станут полноценной дисциплинированной армией. Разложение не имеет обратного хода. В этом он ежедневно убеждался, наблюдая русских солдат здесь, на Вологодском вокзале.
Апрель 1918 года в новой столице Российской Советской республики Москве выдался на редкость насыщенным на события. Завершился переезд из Петрограда Советского правительства, была ликвидирована боевая анархистская организация «Черная Гвардия». В страну прибыл посол Германии граф Мирбах.
Это означало начало признания власти большевиков в государствах союзных и зависимых от немцев. Произошло и еще множество разных, менее видных со стороны, но также важных для страны событий.
В суматохе первых недель после переезда, большевистское руководство как-то не сразу осознало отсутствие в столице дипломатического корпуса стран Антанты. Рядом были только консульские работники и лояльные большевизму иностранцы, с которыми, как тогда казалось большевикам, и нужно выстраивать отношения.
Британец Локкарт, американец Роббинс, француз Садуль всем видом показывали, что дело именно так и обстоит, что вопрос о замене официальных представителей в принципе решен.
Французский посол Нуланс не смог выехать из России, теперь он сломлен и вынужден идти в фарватере политики американцев.
Американец Френсис добровольно обрек себя на политическую изоляцию в Вологде, официальных английских дипломатов в стране нет. Остальные представители европейских стран в масштабах мировой политики – не в счет. Остаются только они, пока неофициальные лица, но это вопрос времени.
Нарком иностранных дел Чичерин как-то сказал Роббинсу:
Было бы желательно, чтобы полковник имел какой-то дипломатический чин, консула, например, тогда контакты между нами имели бы официальный характер.
С этого момента Роббинс только об этом и думал. Конечно, он уже давно мечтал заменить на дипломатическом посту посла Френсиса и размышлял о его скорой отставке, для чего информировал Вашингтон о недальновидной политике посольства, необходимости скорейшего фактического признания Правительства Ленина и установления с ним коммерческих отношений.
– Затем, – настаивал Роббинс, – придет время и официальному вручению верительных грамот.
Нечто подобное говорил и писал в Лондон Локкарт. Он уже видел себя первым официальным послом Соединенного королевства в Советской России.
Садуль больше увлекался строительством вооруженных сил Советского государства и на дипломатические лавры не претендовал. Но среди этой тройки, только он по-настоящему разделял идеалы коммунизма.
Локкарт, ратовавший в донесениях за признание правительства Ленина, руководствовался только прагматическими целями – стать первым Британским послом в Советской России. Большевики для него были удобными помощниками в достижении заветной мечты. Локарт, как и Роббинс, был всего лишь карьеристом, желавшим использовать подходящий момент.
Эти трое теперь уже в Москве снова собирались вместе и вели долгие разговоры о России. Основная мысль, которую отстаивал Садуль – укрепление Красной армии, возобновление военных действий с Германией и после первых побед требование признания Советского правительства.
Самым неприятным обстоятельством в этом проекте была неуступчивая позиция американского посла Френсиса. Садуль в отсутствие своего прямого начальника посла Нуланса еще в марте ездил к нему в Вологду и пытался уговорить миссурийца пересмотреть свое отношение к большевикам в случае возобновления ими военных действий против немцев. Его визит успеха не имел. Роббинс посещал Вологду с завидной регулярностью без каких-либо признаков изменения в официальной позиции Вашингтона. Френсис попросту начал отмахиваться от предложений главы Американского Красного Креста.