Сказки фея Ерофея

Глава 1. Один дома

Дело было вечером, делать было нечего. То есть абсолютно.

Антон даже не думал, что успеет надышаться свободой за столь короткий срок. Родители только вчера уехали в какую-то славянскую суверенную державу – всего на несколько дней, за тишиной и пивом. Минула одинокая ночь, опал пеплом нескольких сигарет новый день, сгустился вечер, чуть хмельной от нескольких бутылок ужасно вредных слабоалкогольных напитков.

Компьютер надоел, кинопродукция не радовала новинками, а книги никак не сочетались с одурманивающим состоянием «один дома». Нет, Антон любил читать, в доме была солидная библиотека – отец под нее даже отвел специальную комнату. Но получать удовольствие от степенного шелеста страниц, от неспешного разговора с автором Антон так еще и не научился.

Парень знал, что некоторым людям такая «книжная» радость доступна – например, его родителям. А еще он вычитал об этом в каком-то из рассказов Гилберта Честертона о хитроумном отце Брауне. Там герой даже соврал, что его нет дома, представился чужим именем, а потому утратил алиби – и все лишь для того, чтобы его не отрывали от любимой книги, камина, пледа, одинокой тишины и вечернего стаканчика виски. Антону же такие умиротворенно-медитативные состояния были пока недоступны. По возрасту и темпераменту. А еще потому, что он был подростком совсем иного времени – эпохи, что дарила более наглые, настырные, резкие радости, чем тихая тактичная книга. А потому вечер, потраченный на книгу, в условиях отсутствия родителей, Антон признавал делом неоправданно расточительным.

Все можно было найти в этом опустевшем без родителей доме. И не только книги из семейной библиотеки. И не только плед, камин и кресло-качалку. Так, например, в свободном доступе находилась дюжина бутылок виски, как початых, так и запечатанных, различных сортов, солодов, торфов и лет выдержки. Были и другие спутники веселья: кальвадос, текила, коньяк, всевозможные ликеры – все мыслимые спиртосодержащие прелести. Были даже грузинская чача, словацкая сливовица, чешская бехеровка, немецкий егермейстер и прочие диковинки. Отец не вел учета алкоголю – несколько баров размещались в разных комнатах, а в подвале дома расположился винный погреб, где проживали несколько сотен винных бутылок, покрытых благородной пылью.

Вчера вечером, опьяненный долгожданной свободой, Антон не преминул отпраздновать родительский отъезд. Изрядно повозившись со штопором, интеллигентный юноша извлек крошащуюся пробку из бутылки какого-то красного итальянского вина. Он даже перелил вино в специальный декантер и дал напитку минут тридцать подышать – так, как это иногда отец делал для гостей. Антон нарезал сыры, закурил сигару и приговорил вино в каких-нибудь полтора часа. Потом душа потребовала виски со льдом. Разве можно отказывать собственной душе?

Утро было хмурым. Дождь всю ночь монотонно барабанил в окна, не прекратился он и после рассвета. Ветер печально подвывал в замочных скважинах входных дверей. Руки дрожали, головная боль нещадно измывалась над неопытным в таких делах юношей. Неокрепший пятнадцатилетний организм бунтовал, стонал, ругался и жаловался. Антон попытался излечиться по примеру отца, изгоняя подобное подобным. Но сама мысль о вине или виски вселяла в тело противную дрожь, а запах из горлышка откупоренной бутылки мгновенно вызвал рвотный рефлекс.

Антон натянул старенький – для прогулок с собакой – спортивный костюм, накинул нейлоновую куртку с капюшоном. Сунув озябшие ноги в мохнатые овечьи носки с вышитыми оленями, провалился в огромные резиновые сапоги. По карманам рассовал мелочь и, чуть не упав на скользких ступенях крыльца, выбрался на размякшую жерству улицы. Вминая гравий в податливую толщу пустынной дороги, потащился в маленький универсальный магазинчик, что предприимчивый сосед открыл в нескольких кварталах от Кисельной улицы.

– Не рановато ли? – с сомнением поинтересовалась продавщица, не торопясь поставить на прилавок заказанные бутылки джин-тоника, водки-лайм и ром-колы.

– Папе, – неубедительно соврал Антон, но этого оказалось достаточно. Здесь, в маленьком пригороде, еще не до конца застроенном частными домиками, все друг друга знали, все друг другу верили.

Продавщица улыбнулась и быстро складировала звенящий товар в черный пакет. Несколько раз тыкнув пальцем в кнопки калькулятора, назвала сумму. Антон рассчитался и заспешил домой.

Обратная дорога показалась значительно более веселой и короткой: сырой утренний воздух бодрил, наличие «лекарства» в пакете успокаивало, да и сам поступок – одеться и выйти в такую погоду на улицу, в магазин, – казался Антону деянием весьма волевым и чуть ли не героическим.

Теперь юный дегустатор был более осторожен. Купленное пойло являлось, по определению, дешевой химической отравой. В доме имелся настоящий джин – и британский, и бельгийский, и прибывший из Нидерландов, страны, где родилась эта «можжевеловая водка». И тоник был, и фруктовые соки. Но парень решил больше не трогать отцовские запасы. Пока не трогать. Хватит (на время) экспериментов с крепкими напитками.

Антон аккуратно растягивал приобретенную микстуру и уже к обеду чувствовал себя значительно лучше. Похмеляться этой гадостью казалось делом недостойным, отвратительным, но здоровье было дороже. Так и пропадал день – у телевизора, с бутылкой в руке, с жареной яичницей на тарелке. Пока не закончились новые фильмы, пока в обойме не остался последний слабоалкогольный патрон.

Дождь иссяк, ветер стих. Антон вспомнил, что одно важное дело так и осталось не выполненным. Нужно было покормить собаку. Мама сварила целую кастрюлю каши с говяжьими обрезками, так что пришлось лишь извлечь кастрюлю из холодильника, отсыпать в черпак положенную порцию и залить горячей кипяченой водой. Спортивный костюм Антон так и не снимал с самого утра. Вновь облачившись в куртку, сменив домашние тапочки на уличные шлепанцы, Антон шагнул в зябкий вечер.

Собака была рада. Вернее – рад. Пес был рад. Огромный кобель северной породы, черно-белой масти. Аляскинский маламут Ерофей. Очень породистый, очень большой, очень страшный и очень добрый.

Ерофей прыгал вокруг юного хозяина с задором, неподобающим для таких мощи, размера и социального собачьего статуса. Вывалив исходящую паром собачью еду в миску из нержавейки, Антон собрался было вернуться в тепло натопленного дома. Но передумал.

Ветер давно уже разогнал не только туман, но и дождевые тучи. Мрачный фронт размытой полосой закрывал полнеба на Востоке, над морем. Другая же половина неба была чиста, промытый ливнем воздух был прозрачен и свеж, месяц постепенно обретал вечернюю яркость, а звезды вот-вот готовились приступить к вечному ночному служению. Антон положил черпак на крыльцо и закинул руки за спину.

Вообще-то, сегодня в планах были друзья. Еще со вчерашнего дня о сегодняшнем веселии, свободном от родительского внимания, было говорено-переговорено по телефону и в сетях. Компания собиралась заводная, и Антон даже переживал, что отец все-таки обнаружит недостачу на винных полках.

Но дождь изменил планы. Кто-то хриплым голосом сообщил, что простыл и приехать не сможет, кого-то не отпустили родители в такую погоду. Одни отказывались добираться на маршрутке за город, потому как старшее поколение отменило доставку на комфортных семейных авто; другим Антон сам написал, что беспечный разгул не состоится в виду отсутствия полномочного кворума. При этом Антон немного слукавил: ну, не мог он как хозяин принимать сегодня гостей – по состоянию здоровья. А если представить себе день завтрашний, с мытьем посуды и метением полов…

Нынче Антон стоял на крыльце, трепал меж ушей сытого пса и в который раз счастливо благодарил себя за благоразумие. Как здорово, что есть друзья, и как хорошо, что они сегодня не здесь. А вот первая звезда уже здесь, над головой. Антон неожиданно для самого себя и для пса Ерофея продекламировал:

Эти строки проявились в памяти так же, как месяц проявлялся теперь в вечернем небе.

– Откуда это? – спросил Антон вслух.

– Из новеллы Альфреда Бестера, – ответил пес.

– И что это за звездочка? – спросил Антон по инерции.

– Это не звездочка, – пояснил пес. – Это Венера. Вторая планета солнечной системы.

– Вторая планета, – согласился Антон. И наконец посмотрел на собаку. Посмотрел почти без удивления.

Глава 2. Фей в собачьей шкуре

Антону было всего пятнадцать. Мир вокруг еще не обрел взрослых смыслов и лаконичной законченной сжатости. Для взрослого человека окружающее пространство – это высказанное вслух слово, наделенное грамматической формой и лексическим значением. Для Антона все, что приходило извне, представлялось ирландским рагу из нечетких замыслов и обрывков еще не оформившихся мыслей. Мир был тем самым ирландским рагу, которое готовили герои повести Джерома Клапки Джерома «Трое в лодке, не считая собаки». Будничные и праздничные события, слова и поступки знакомых и незнакомых людей падали в котел сознания, как ингредиенты этого неаппетитного блюда: неочищенные картофелины, капуста и горох, объедки из всевозможных корзин, полпирога со свининой и разбитые яйца, кусок холодной вареной грудинки и полбанки консервированной лососины.

Внезапно заговоривший пес оказался всего лишь новой рецептурной составляющей в житейской стряпне. Например, дохлой водяной крысой, что притащил Монморенси. Даже у трех солидных англичан возник спор, стоит ли пускать крысу в дело: «Гаррис сказал, почему бы и нет, если смешать ее со всем остальным, каждая мелочь может пригодиться. Но Джордж сослался на прецедент: он никогда не слышал, чтобы в ирландское рагу клали водяных крыс, и предпочитает воздержаться от опытов».

Что тогда ответил Гаррис? А Гаррис оказался философом. Он заметил, что если никогда не испытывать ничего нового, то будет невозможно узнать, хорошо оно или плохо. Что же такое говорящий пес, созерцающий в вечернем небе пробуждение Венеры, второй планеты солнечной системы? Всего лишь «новое блюдо, не похожее вкусом ни на какое другое». И Антон решил не ссылаться на прецеденты и положить водяную крысу в ирландское рагу – признать говорящего маламута пусть и удивительным, но все же вполне материальным артефактом окружающей действительности. Ведь «каждая мелочь может пригодиться».

– Вторая планета, – повторил Антон. – А ты откуда знаешь? Ты же собака.

– Собака, – согласился пес, – но еще я, в некотором роде, фей. По совместительству. А мы, феи, знаем многое.

– Ты – фея? – улыбнулся Антон.

– Фей, – быстро поправил пес, но все же, изогнув мощную лохматую шею, заглянул себе промеж задних лап. – Точно фей! – провозгласил громко и уверенно. – Фей-кобель! В смысле, самец, – добавил для «авторитету».

– А разве бывают феи… самцы? – осторожно спросил Антон. Юный хозяин все еще приноравливался к новой неожиданной роли своего питомца. Если бы Ерофей сейчас протяжно завыл на близкую луну или добродушно гавкнул в ответ, Антон бы вздохнул спокойно и продолжил считать пробуждающиеся в вечернем небе звезды. Но Ерофей не заскулил и не гавкнул; он ответил – очень медленно и торжественно:

– Мы, феи, – это ожившие выдохи Природы.

– Может, духи Природы? – уточнил Антон. Слово «Природа» Антон попытался произнести с таким же пиететом, как и говорящий пес.

Ерофей покосился на хозяина прищуренным глазом – с явной укоризной. Разве можно перечить феям? Тем более самцам?

– Выдохи, – объявил пес тоном, не терпящим возражений. Помолчал, а потом добавил:

– Иногда Природа согревает своим дыханием хорошее место или хорошего человека. Мы, феи, и есть тот самый согревающий выдох Природы. Это награда! Или наказание! – при последних словах Ерофей настороженно и внимательно посмотрел на юношу: проникся ли он, понял ли, что говорящий пес на крыльце дома – это редкая награда Природы. Или ее суровая кара. Юноша понял. Юноша даже кивнул в знак того, что понял. Ерофей важно кивнул в ответ.

– А ты – награда или наказание? – спросил Антон тревожно.

– Скорее, награда, – ответил фей, немного подумав. – Но нельзя быть уверенными на все сто. Тут уж как пойдет.

– Ты – награда мне? Или дому? – с деланым равнодушием спросил Антон.

– А есть разница? – пес будто бы пожал плечами.

– Никакой, – соврал Антон, но тут же поправился:

– Интересно же знать, это я такой человек замечательный, что удостоился подарка, или это наш дом в целом заработал себе личного genius loci.

Антону когда-то давно отец рассказывал о том, что некоторые места на Земле оберегают незримые покровители, «genius loci», «духи места». Отец вообще много рассказывал своему сыну. Нестор Иванович долгое время работал в школе учителем истории, так что Антон еще и читать не умел, а уже столько всего мог поведать о серебряных щитах Македонского и скандинавских берсерках, о слонах Ганнибала и легионах Цезаря, о казачьих лавах и тевтонской «свинье», о фрегатах Петра I и галеонах Непобедимой армады, о… Да мало ли? Молоденькие воспитательницы в детском саду тихо млели, когда пятилетний Антоша, живо жестикулируя, бегая из стороны в сторону, подпрыгивая и корча гримасы, эмоционально пересказывал (конечно же, с дополнениями, изменениями и новыми красками) все то, что слышал от папы перед сном. Воспитательницы млели, хвалили замечательного отца и, загадочно улыбаясь, провожали Нестора Ивановича долгими взглядами, когда он вел за руку сына домой.

Дом на Кисельной, 8 находился на самой окраине маленького уютного пригорода. Он достался Нестору Ивановичу в наследство от старого друга. Антон почти не помнил шумного добродушного толстяка Кира. Когда папин друг умер при каких-то непонятных обстоятельствах, Антон был еще совсем мал. Детей у Кира не было, зато была жена Лариса. Лариса теперь работала с папой, была незаменимой папиной помощницей, его правой рукой. А самого папу уже несколько лет Антон чаще видел по телевизору – Нестор Иванович руководил крупным медийным каналом.

Лариса на «кисельный» дом права предъявлять не стала. А может быть, и не могла – Антон не разбирался и не мог разбираться в таких юридических тонкостях. Так что с тех пор и до сего момента в доме обитали пять живых существ: отец семейства Нестор Иванович, его жена Нина, сын Антон, кошка Ка-Цэ и огромный аляскинский маламут Ерофей. Вернее, Ерофей проживал не в доме, а возле него. В распоряжение собаки был отдан приусадебный участок, в углу которого установили будку, соответствующую собачьим размерам. Будка была сколочена каким-то папиным другом, известным мастером, и представляла собой произведение столярного искусства. Работал мастер с прицелом на будущее, заранее заложив в проект габариты взрослой собаки. Столяр утеплил стены будки и снабдил входной лаз козырьком, защищающим от дождя и снега. Так что Ерофею спалось тепло и нетесно.

– «Личного genius loci», – повторил Ерофей и при этом даже кашлянул, то ли насмешливо, то ли удивленно.

– Духа места, – быстро выпалил Антон перевод с латинского: фей мог неверно истолковать незнакомые слова и, чего доброго, обидеться.

– Знаю, – успокоил Ерофей. – Во-первых, мне все равно, на каком языке ты говоришь. Во-вторых, нас действительно так называют – духами мест. Ваш дом имеет свой характер – особый, неповторимый. Не то, что серые строения больших городов. Этот дом построен хорошими, добрыми людьми. И живут здесь хорошие, добрые люди. Моя задача – беречь тепло и уют вашего дома. Для тех, кто в нем живет.

– Значит, и для меня, – улыбнулся Антон.

– Для тебя, – согласился Ерофей. – А если понадобится, то и от тебя.

Антон поежился – от этих слов и от вечерней сырости. Ерофей же перевел взгляд на далекую желтую планету Венера. Несколько минут сидели молча. Небо усеялось звездами, но «звездочку светлую, звездочку раннюю» по-прежнему легко было различить на черном одеянии ночного мага.

– Зачем защищать дом от меня? – наконец спросил Антон твердо. – Ты же сам говоришь, что в доме живут хорошие, добрые люди. Раз я один из них, значит, я тоже хороший и добрый.

– Увидим, – сказал Ерофей, не отрывая взгляда от яркой желтой точки над крышами домов. – Пока трудно сказать…

– Что трудно сказать? – не понял Антон.

– Какой ты человек, – пояснил Ерофей.

– И когда это станет понятным? – настаивал Антон.

– Когда ты расскажешь мне о своей мечте, – ответил Ерофей.

– Мечте? – удивился Антон. – При чем тут моя мечта? Да и нет у меня никакой мечты.

– Мечта есть у каждого. Жизнь человека не что иное, как стремление к мечте, – произнес Ерофей так легко и просто, что Антон сразу же ему поверил.

– Ну, если подумать, – «подумал» Антон, – то я много о чем мечтаю.

– О чем, например? – заинтересовался Ерофей.

– Съездить в Питер, компьютер апгрейдить, – начал перечислять Антон, – на гитаре научиться играть, китайский выучить…

– Разве это мечты? – разочарованно фыркнул Ерофей. – Это все планы на следующий месяц. Или даже на завтра. А мечта… Мечта не такая.

– Какая? – Антон потребовал разъяснений.

– Нереальная, – пес вновь сосредоточил внимание на желтом огоньке Венеры. – Безумная. Одна. И надолго. Есть такая?

– Безумная? – повторил Антон. Теперь он тоже смотрел на Венеру, как бы испрашивая у нее совета.

Глава 3. Мечта

Ничего ему в голову не приходило. Мечта? Безумная? Одна и надолго? Как будто выучить китайский – это всего лишь план на следующий день. Вот так просто китайский за один день и выучишь! Правда, Антон был уверен, что ни сегодня, ни завтра, ни через год никакой китайский он учить не будет. Так, ляпнул первое, что в голову пришло.

Антон перебирал варианты…

Девушку свою на концерт сводить? Или в ресторан? Это уж точно план на завтра. Проси у папы денег и веди себе. Ничего запредельно сложного. В институт поступить? Так Антон даже не знал еще, в какой именно институт он собирается поступать. Все еще находился в процессе поиска будущей профессии. Хотя, если подумать, это тоже не «одна и надолго» мечта, а лишь цель на обозримое будущее. С друзьями протусить всенощно, да так, чтобы потом за это ничего не было? Ни организм бы не страдал, ни отец бы не смотрел с укором? Антон сам поморщился от такой пошлой банальщины. Это все равно что возвести в разряд мечты «взрослое» желание смело и безнаказанно курить при родителях. Набить морду Славке из параллельного? Нет, снова не то. Да и не за что уже – все вопросы решили полюбовно. Выиграть в шутерном кибертурнире с призовым фондом в миллион? Уже ближе, но Антон понимал, что и это трудно назвать настоящей мечтой.

Были еще другие желания – или материальные, или по-мальчишески амбициозные, были даже эротические фантазии… Но – не то, все опять не то. Все эти благоглупости, даже вместе взятые, вызвали бы – Антон был в этом абсолютно уверен – лишь очередной саркастический фырк собачьего фея. Антон разозлился. Не на себя, конечно. Кто ж злится на себя? Злятся всегда на собеседника.

– Эй, фей, – Антон постарался спросить как можно развязнее, «без пиетету» по отношению к колдовской собачьей сути, – а чего это ты вдруг заговорил?

– Так семнадцатое же октября, – Ерофей глянул на маленького своего хозяина так, как смотрит учитель на двоечника: разве можно не разуметь элементарных вещей. – Еще вчера я феем не был. Был себе обычным псом. Ну, не совсем обычным, конечно: породистым маламутом. Но не феем.

– Да хоть тридцать пятое мартобря! – Антон злился все больше. – И? – Никакой связи между говорящим псом, в которого вселился фей, и осенним, ничем не примечательным, днем он не улавливал.

– Лешие лютуют, – напомнил Ерофей.

– Какие лешие? – совсем растерялся Антон. – При чем тут лешие? У нас и лесов-то никаких нет. Одни поля. Разве что лесопосадки, но до них километра полтора.

– У каждого свои лешие, – загадочно проговорил пес.

– Ладно, – смирился Антон. – У каждого свои лешие, домовые, кикиморы и прочие кикишки с игогошками. И тараканы у каждого – свои. При чем здесь говорящий пес на моем крыльце? Или как там тебя? Фей? И при чем здесь семнадцатое октября?

– День святого Ерофея, – пояснил пес. – Ерофея-лешегона.

– Что-то религиозное? – заскучал Антон, все еще ничегошеньки не понимая. – Какой-то церковный праздник?

– О, как забавно переплелись религиозная вера и древние верованья в сознании нашего народа! – Ерофей улыбнулся так, как умеют улыбаться только собаки. – Да и любого другого народа, – продолжил пес, чуть подумав. – Посмотри, какая необычная перевязь смыслов: христианский святой Иерофей и языческий хозяин леса, леший. Умиляет. – И пес напоказ умилился.

– Все равно ничего не понимаю, – честно признался Антон.

– Не сомневаюсь, – успокоил фей. – «Всё смешалось в доме Облонских».

– Это из Толстого! – обрадовано вспомнил Антон, который недавно прочитал «Анну Каренину». Ну, как прочитал – так, почитал местами – что из самого романа, что из хрестоматии. В общем, освоил не без труда тот уверенный минимум, что позволит написать сочинение и вставить пару реплик при обсуждении в классе. Но эту фразу, про дом Облонских, Антон запомнил твердо.

– Вот именно, – подтвердил Ерофей. – Кто-то строит дома, а кто-то потом все в них мешает.

– Перестань говорить загадками! – нетерпеливо потребовал юный хозяин. – Разъясни: лешие, Иерофеи, святые, дома, Облонские, христиане, язычники – каша какая-то!

– Чтобы ты ел эту кашу и не морщился, – покровительственно глянул Ерофей на хозяина, – я должен начать с самого дня первотворения и потратить на разъяснения годы. Библиотека у твоего отца большая – читай, разбирайся сам. Или с папиной помощью. А пока что выбрось-ка все это из головы и подумай о себе.

– А что я? – удивился Антон, который особых грехов за собой не помнил. Разве что эти злополучные бутылочки с ядовитым содержимым, что помогали сегодня бороться с похмельем.

– В день святого Ерофея, – говоря, Ерофей снова задрал морду в небо, – лешие лютуют, всякие пакости творят – знают, что с первыми петухами провалиться им под землю и не выбраться до самой весны. Со двора в эту ночь не выходить, особую настойку «ерофеич» пить. Ну, с настойкой у тебя, как вижу, все в порядке, – Ерофей покосился на хозяина.

– И со двора я сегодня не выйду, – заверил Антон.

– Не поможет, – фей чуть покачал головой. – Тебе пятнадцать. Выйдешь ты или не выйдешь, ты добыча легкая и, что самое страшное, – желанная.

– Для кого? – Антону стало жутковато.

– Для леших всех мастей, – пояснил пес. – Разорвут на части, оплетут корнями, заманят, утащат в такие чащи, в такие темные и глухие места – ни за что не выберешься. Не будет возврата. И даже я, хоть фей я умелый и опытный, – Ерофей гордо задрал нос, – помочь буду не в силах. Есть только одно спасение.

– Какое? – спросил Антон на всякий случай, ведь он так и не понял, от какой именно напасти нужно искать спасения.

– Мечта! – провозгласил Ерофей.

– Мечта, – повторил Антон без особой восторженности.

– Именно! – подтвердил пес. – Только мечта будет тебе надежной броней от леших всех мастей.

– Поубивает их всех? – неумело попытался пошутить Антон.

– Что ты! – Ерофей от такой глупости даже передернул мохнатой шкурой. – Кто ж их убить-то может? Да и зачем? Без леших нельзя. Вот только человеку с мечтой лешие не враги, не пакостники, а верные помощники. – Фей немного подумал и все же поправил сам себя:

– Хотя, конечно, случаи всякие бывали.

– Значит, ты, фей, пришел спасать меня от леших? – уточнил Антон. – Или – как там? – подружить с лешими?

– Не спасать, – поправил Ерофей. – Я могу лишь подсказать путь.

– Подскажи мне дао, о великий Мастер! – не выдержал Антон. – Укажи мне истинный путь!

– Не ерничай, – обиделся фей. – Тебе, можно сказать, повезло. Потом еще спасибо скажешь.

– И что же, ко всем пятнадцатилетним приходят феи? – не унимался Антон. – Только к мальчикам? Или к девочкам тоже?

– Нет, – загрустил Ерофей, понурив огромную голову. – Не ко всем.

– И чем же я заслужил? – заинтересовался Антон.

– Не ты, – было видно, что фей не хотел бы отвечать на этот вопрос. – Из уважения…

– К кому? – удивился Антон.

– К твоему отцу.

– К моему отцу? – Антон уже не просто удивился – он крайне изумился. – Вы с моим отцом знакомы? Фей и папа?