Варька – утопленница

Глава 1. Кап-кап.

Говорили, утопленницу достали из воды улыбающейся и безмятежной. А кто-то молвил, что руки безмятежной мертвой девы прикрывали впалый девичий живот и были такими закостенелыми, будто трупу уже неделя была. Еще говорили, будто утопленница сама к берегу подплыла, желая быть обнаруженной, и нагнала такого страху на рыбаков, что те заикаться стали.

Много чего болтали в тот жаркий июльский день, и пока везли утопленницу от реки до дому, весь деревенский люд из своих дворов выскочил, чтоб посмотреть на скорбную процессию.

И Игнашка тоже вышел. Но не из досужего любопытства. Сердце Игнашки глухо трепыхалось внутри горячей, как уголь, груди. Жгучие слезы наворачивались на небесно-голубые Игнашкины глаза, и Игнашка быстрым движением смахивал их, при этом подозрительно косясь по сторонам – не видит ли кто его плачущим. Но на него никто не смотрел. Все взгляды были прикованы к громыхающей телеге. Бессовестно та телега громыхала, равнодушно, будто глухая старуха жестяными ведрами.

А на дне телеги вырисовывалось что-то белое, длинное, дрожащее от тряски. И это белое, как крыло лебедя на черной воде, вызывало смутную тревогу в душе, страх и такое гаденькое, противненькое любопытство.

Как телега мимо зевак проехала, так за ней они и увязались, ведо́мые этим гаденьким любопытством, перемежённым со страхом перед ликом смерти. Плелись позади, тихо балакали, испуганно рот прикрывали ладонями и качали головами.

Как только утопленницу в дом занесли, оттуда тотчас раздался такой душераздирающий вой, что сразу было не понять – собака ли завыла или человек. Женщины ахнули и давай свои груди перекрещивать, почему – Игнашка не понял. Воя испугались? Так это горя. А от горя не откреститься.

Как только вой чуть-чуть стих, - видать, тот зверь или человек задохнулся, да дыхание пока выравнивал, так женщины эти и ломанулись в избу. Как будто утопленница всех в гости позвала. Поманила молчаливым жестом.

Игнашка почувствовал, что и его туда манит невидимым мановением руки, и вместе с другими зеваками протолкнулся в горницу.

Темно в избе с улицы, душно. Пахнет почему-то чесноком да зловонным паром собачьего варева — хозяева, видать, хозяйством были заняты, когда утопленницу привезли.

Попривыкли глаза Игнашки к темноте, глядит, а в горнице уже и Савелий - Игнашкин дедушка. Когда успел? На улице среди зевак его Игнашка не видел.

Втянул парень голову в плечи, чтоб дед не заметил его. Но тот все равно приметил внука и подозвал к себе.

«Поди, сядь вон туды. И жди пока», – желтым, заскорузлым пальцем указал на лавку вдоль стены рядом с длинным деревянным столом, на который утопленницу уложили.

Игнашка боязливо шагнул к лавке, опустил на нее свой зад и вцепился в доску руками так, что пальцы побелели от напряжения. Жутко ему стало вот так, рядом с утопленницей оказаться.

Сначала парень, тихий и слегка испуганный, в пол смотрел и часто моргал. Приметил жучка черного и зачем-то стал следить за ним. Куда поползет. А жучок замер и никуда не двигается. Уперся тоненькими лапками в дощатый пол и глядит любопытно на Игнашку. Что, мол, страшно тебе, человек? А вот мне ничего не страшно. Ползаю тут, в любую секунду рискую кашицей под тяжелой подошвой стать.

Игнашкина фантазия дорисовала, как усмехнулся жучок своим рыльцем. А жук тот стронулся с места и пополз по своим делам.

Медленно Игнашка глаза на утопленницу поднял, и после уже отвести их не мог. Кожа у покойницы белая, губы лиловые. Ресницы черные, густые. Пожалуй, краше стала Варя после смерти, – подумал Игнашка, но тут же устыдился своих мыслей. Как можно так думать?

Кап-кап. Стекает с мертвой девицы вода, сквозь доски просачивается и на пол капает.

Кап-кап! Точно с рукомойника. И звуки этих капель звенят в Игнашкиных ушах, стучат настойчиво по барабанным перепонкам.

Вдруг бабка Марьяна, повитуха деревенская, подняла голову, сурово на людей, у дверей столпившихся, глянула и сердито сказала:

«Чаго обмерли?! Чичас дела будем решать, чичас никого не надо. Вечером приходите!», – Замахала руками, на народ наступая.

Вспыхнули у людей глаза от возмущения, но разве возражать будешь? Ничего не оставалось, как восвояси уйти.

Остались в избе лишь несколько старух да стариков. Оно и лучше – поглазеть на бедную утопленницу еще успеют – трое суток впереди, а сейчас дела насущные надо решать.

Новопреставленная Варя Острожникова лежит на деревянном столе под образами. Нос заострился, под бледной кожей видны синие линии венок. Волосы влажными космами лежат на столе и капли с них падают вниз. Кап–кап. Еще не высохли волосы. Хотя уже час прошел, как Варю принесли, а всё с нее стекает и стекает вода. Кап–кап. Льняная простынь покрывает ее тело с ног до груди. В районе промежности простыня темная от воды. На Варю поглядывают старики хмуро из-под кустистых бровей, старухи — чуть испуганно. А Варе всё равно на их взгляды.

Варьке двадцать лет исполнилось неделю назад. Первой красавицей она была. Веселая, злоязыкая, побаивались ее и обожали в деревне. Столько парней за ней бегало, а она как будто не замечала. Говорила: — «Ну вы и охламоны! Лучше за подружками моими ходите, а я не для замужества». Говорила так, говорила, и, видать, накликала себе судьбу. Недаром бабка Марьяна ей не единожды повторяла: «Не болтай, девка! Всякая женская особь должна замуж идти. Не замужем девка, считай, что собака безродная». Смеялась Варя над темнотой старухи, но смолкала. Со стариками зачем спорить?

Но вот вернулся из армии Тимофей Суслов. В плечах косая сажень, кудрявая челка на глаза падает. А глаза у него, точно змеиные: желтовато-зелёные, а взглядом будто гипнотизирует. Губы жесткие, суровые, но, если улыбнется: кажется, будто солнце сквозь хмурые облачка проглянуло. Всё, пропала наша Варя, как только увидела его. Хоть виду не подала, ходила гордой и неприступной, но все свои слова про то, что замуж никогда не выйдет, забыла. Тимофей на нее внимание обратил, стал расспрашивать у местных парней, мол, с кем эта девица гуляет. А когда узнал, что ни с кем, довольно улыбнулся и стал с тех пор ухаживать за Варей. Месяц прошел, прежде чем Варя согласилась встречаться с ним. И потом как-то легко у них покатилось всё. Вечера вместе проводили, гуляли до рассвета, и, конечно, вскоре Тимофей предложение ей сделал:

– Хватит гулять нам, пора о своей избе думать. Да тебе платье выбирать.

Обрадовалась Варя, дар речи потеряла, как услышала эти слова.

– Я в город поеду, достану деньги и тебе куплю платье и туфли, - ласково сказал Тимофей, а Варе велел готовиться к свадьбе. - Как только приеду, сразу и сыграем.

На шее у Тимофея висел крест на цепочке серебряной. Так красиво эта цепочка его загорелую шею оттеняла. Многие парни смотрели, и тоже такую же цепочку хотели, только вот деньги нужны, да и в город надо ехать, чтоб такое украшение купить. И любил Тимофей притрагиваться к этой своей цепочке. Говорит что-нибудь, а сам пальцами ее ласкает, поглаживает, как будто невесту. И перед тем как уехать, при разговоре с Варей тоже поглаживал свою цепочку и думал о чем-то.

– Погоди, Тимофей. Я до дому сбе́гаю, тебе денег дам на платье, - сказала Варя, думая, что жених хочет это свое дорогое украшение продать, чтоб ей обновки купить.

Засмеялся мужчина, крепко обнял девушку и на ухо прошептал:

– Ты моя теперь. За твои платья, кофты я теперь думать стану. А ты не беспокойся. Лучше подумай, что на стол ставить. Да мамке моей скажи, она поможет.

Уехал Тимофей, а Варя стала к свадьбе готовиться. Всех подружек и друзей оббе́гала и созвала. Родственники с двух сторон деньгами сложились, прикинули, сколько потратиться на закуски, на подарки молодым, и остались довольными. Не бедствовала семья Острожниковых, да и Сусловы тоже. Старуха Суслова, мать Тимофей, велела бычка бить и свинью.

«Будет у мово сына сама лучшая свадьба! Все обзавидуются!». — Шустро хлопотала старуха, грела душу праздником предстоящим. Да и всем было радостно, давно свадеб в деревне не закатывали.

«Да никаких подарков не надо, – говорила Варя подружкам, когда те спрашивали, чего подарить ей. – Сами приходите, пейте, гуляйте за наше счастье!».

Широкой души была Варя Острожникова.

Собирались столы накрыть у реки, длинные, чтобы все поместились. Кухню летнюю мужики срубили, чтобы женщинам сподручнее было готовить соленья-варенья. В общем, гулянка обещала быть такой, какой еще свет не видывал.

И Игнашка был на ту свадьбу приглашен. Хоть и сердце его юное содрогнулось от этой новости, а прийти Варе все равно пообещался.

Глава 2 Тайно вернувшийся жених

Зинаида сидела в окружении женщин и сказывала о событиях последних дней. Иногда она вытирала глаза платочком, временами бессильный голос ее захлебывался в рыданиях, но вот, что узнал Игнашка, случайно рядом оказавшийся.

Неделя после отъезда Тимофея прошла, после чего он поздним вечером тайно вернулся в деревню. Кто-то из деревенских жителей слух пустил, что вернулся Тимофей из города сам не свой. Как будто чуть согнутый, чуть испуганный, и глаза его змеиные все по дворам рыскали, будто выискивали кого-то или что-то. Но главное, по приезде не к Варе он пошел, а огородами прямиком домой.

Утром следующего дня Варя, ни о чем не знавшая, как обычно по двору суетилась. Домашнюю живность кормила, скот выгоняла, и когда калитку заперла, собираясь в дом зайти, через забор заглянул к ней сосед - длинноносый Аноска. Варя учтиво поприветствовала его, а сама приметила — глаза у мужика хитрющие, на губах противненькая ухмылочка прилегла, и смотрит он так, будто заприметил у Вари грязь на лбу.

– Сказать чего хочешь, Аноска? - Варя требовательно качнула подбородком.

– Варька, а жених-то твой вчерась вернулся. Не заворачивал в гости?

Девушка недоверчиво изогнула гордую бровь. Чтоб Тимофей мимо ее двора проехал? Это едва ли ли. Тем более должен был обновки на свадьбу привезти.

– Чего свистишь, малахольный? - Варя подняла с земли ведро, из которого телка кормила. А не запустить ли этим ведром в Аноску?

Аноска презрительно усмехнулся и сказал:

– А чего мне свистеть? Вчера твой женишок прямиком до дому бежал. - Потом своим длинным носом шевельнул, ну точно крот, и радостным голосом добавил: — Да так бежал, будто затрухал, что ты увидишь!

Залился Аноска тоненьким, злорадным смехом и тут же башку свою за забором спрятал. Дело подленькое выполнил, теперь надобно под горячую руку не угодить. И поскакал к себе в избу, под нос песенку насвистывая.

Звякнуло жалобно ведро на землю упавшее, скрипнула тягуче калитка. Варя в чем была, в том и к Сусловым отправилась. Брови нахмурила, в голове мысли суетливые, гневные. Не может такого быть, чтоб Тимофей мимо нее проехал, да только так уверенно этот крот длинноносый сказывал, так откровенно насмехался, что сложно не поверить. Ну ничего, Варя сейчас всё и разузнает, наврал ли этот баламошка малахольный или нет. Если очернил зря Тимофея, тот ему ноги повыдёргивает.

Пришла к Сусловым, ее у калитки мать Тимофея встретила:

«Варюшка, доченька! Как ты ронехонько! — обрадовалась, — заходи, заходи, Тимоша встал только, завтракает!».

Слова ее как ножом по сердцу Вари. Не наврал, значит, Аноска, приехал Тимофей. Варя взобралась на крыльцо, благообразно постучалась, прежде чем в дом войти.

Вошла в избу, глядит, а Тимофей ее ненаглядный за столом сидит. Смурной, бесцветный, как вода в пруду перед рассветом.

Вскинул глаза на нее и тут же отвел. И в этом быстром движении почудилась Варе тайна какая-то маленькая и грязная.

– Давно приехал? - Варя удивленно бровью повела, а в душе так нехорошо стало, будто кошка мокрая и больная там поселилась.

Молчит Тимофей, лишь желваки на впалых щеках задвигались. Окаменел весь, даже грудь не вздымается, словно забыл как дышать.

– Аноска тебя углядел, я думала — брешет.

И тут Тимофея не проняло на объяснения. Сидит истуканом.

– Не молчи, Тимоша! Говори, что стряслось, говори как есть! — твердо сказала Варя. Она юлить никогда не любила и другим не позволяла.

Смотрит бесстрашно на Тимофея, хоть и чует девичьей тонкой душой, что три секунды осталось до того, как сердце ее надвое разломится.

Тимофей рукой о стол опёрся и стал подниматься. Да так медленно поднимался, словно боялся за свои суставы.

Поднял тяжелый взгляд на Варю и хрипло сказал:

– Свадьбы не будет. – Отвернулся, глядит на шкаф посудный и шкафу этому говорит: – Дите у меня родилось в городе. С ним буду.

В эту секунду из-под стола выскочила серая мышка и рванула по полу, метясь в дальний угол за шкафом, однако не добежала. Быстро и безжалостно была придавлена на полпути к заветному убежищу сапогом Тимофея. Хрустнули косточки, этот звук резанул по Вариным ушам, и так мерзко ей стало и стыдно, будто это она своей ногой бедное животное придавила.

Ничего девушка не сказала мужчине, развернулась, вышла из дому, плотно дверь за собой притворив.

Так, говорила Зинаида, было.

После шла Варя по улице, голову держа ровно, будто ничего не случилось. И всю свою последнюю неделю она была такой сдержанной, как прежде улыбчивой и до работы охочей, что было это просто возмутительно. Женщины, кто постарше шушукались между собой, языками цокали, мол, девка двадцати лет, когда ее парень бросил, рыдать должна, волосы на себе рвать, а тут ходит как ни в чем не бывало. Невдомек тем глупым женщинам, что не все девушки одинаковы. Там, где одна рыдать будет и всему миру кричать о своем несчастье, вторая только кулачки сожмет и улыбнется, пряча за улыбкой этой истерзанную душу.

Всю неделю с Вариного лица улыбка не сходила. Болтала Варя то с одним, то с другим любопытным, кто приходил испытать ее, поглядеть, как брошенная девка с горем справляется. Но никто не увидел и слезинки. Некоторые совсем от любопытства с ума сходили и принимались беззастенчиво и фальшиво Тимофея клясть, чтоб Варю на откровенный разговор вывести:

– Ай-я-яй! Распутник грешный! Да как можно так? Как бога нашего не боится соблазнитель прокля́тый? Бедная ты, Варечка! Поди места себе не находишь из-за подлости такой?

Варя дивилась тому, как быстро слухи расползлись, и холодно пресекала такие разговоры:

– Обо мне не жалейте! Всё у меня хорошо.

А кто-то и вовсе в лоб спрашивал:

– Не собираешься ли ты в город поехать, да той разлучнице волосенки повыдирать?

Выпроваживала Варя таких воинственных и за работу принималась. Воду таскала с колодца, с грядками возилась, на поле ходила и с отцом наравне сено косила, коров доила — и так до самого позднего вечера в делах-заботах. А утрами, чуть петухи прокричат, снова Варя по хозяйству суетилась.

Утром последнего своего дня на земле Варя пошла картошку полоть.

Зинаида рассказала, что пару часов дочь усердно выпалывала сорняки, а потом голову подняла и хмуро на небо глянула. Постояла некоторое время, взглянула затем на мать так долго и пристально и сказала:

– Я, мамка, искупаться пойду!

– Чагой-то? Тока пришли! – удивилась женщина, – до обеда ишо час–полтора.

– Я, мамка, быстро обернусь.

Бросила тяпку, лицо рушником утёрла и двинула к реке. Зинаида только головой покачала. Что делать? Девка-то взрослая уже, не заставишь слушаться.

Полчаса прошло, нету. Час. Зинаида стала уже выглядывать за забор, не идет ли дочь. Нету. Никогда Варя от работы не отлынивала. Не могла она мамку свою одну оставить тяжелую работу делать, а сама купаться да загорать на солнышке. А может чего и повернулась в ее голове с тех пор, как с Тимофеем она рассталась? Может одна побыть захотела?

Подумав так, Зинаида пол-огорода сама всполола, потом домой собралась. И как пришла домой, как только варево собакам поставила, вдруг мальчишки прибежали: «Тетка Зина, – кричат, – Бяда! Там Варька ваша утопилась! Счас на подводе подвезут».

Не поверила Зинаида, на мужа взглянула чуть с улыбкой:

«Чаго брешут-то варнаки?».

Но потом подумалось ей, что не могут так дети врать и должны понимать, какой это грех. Снова на мужа посмотрела:

«Правда ли?».

«А мне почём знать?», – Все окна проглядел Острожников, а потом, охнул и за сердце схватился. Кинулась Зинаида к окну, глядит, а к ним прям целая процессия: люди, лошадь, телега. А на телеге что-то длинное и белое виднеется, как крыло лебедя.

Закончила Зинаида свою исповедь и зарыдала. Принялись женщины ее успокаивать, да разве материнское сердце успокоишь?

В избе пошли разговоры деловые: — кто гроб будет делать, кто платье утопленнице шить, кто могилу пойдет копать.

Игнашка бы ни за что не пошел, если бы старик Савелий, зыркнувший на него из-под своих кустистых бровей, когда бабка Марьяна рявкнула:

– А хто яму горемычной рыть будет?

По взгляду деда Игнашка сразу понял, что сейчас Савелий вызовется на кладбище идти и, что хуже того, Игнашку с собой возьмет.

Дед Савелий сдержанно поправил бабку:

– Не яму, а могилу. Не горемычной, а новопреставленной. Там уже горемычить не станет. – Он поднял глаза к низкому потолку и истово перекрестился, после чего голос его приобрел деловитый оттенок: – Значит так, копать пойдем мы – я, да внук мой.

Игнашка проглотил слюну. Как в воду глядел!

Бабка Марьяна удивленно на Игнашку глянула, смерила его своим острым взглядом и недоверчиво хмыкнула:

– Робенка? На кладбище?

Игнашка покрылся ледяным потом. Ну ты дед Савелий молоде–ец, оказал любимому внуку медвежью услугу. На кладбище затащил «робенка». Хорош дед, нечего сказать. А тот и ухом и не повел, лишь властно сказал:

– Пускай идет. Чай уже не маленький, да и ангелы у ребенка есть, беду не допустят. – Затем махнул своей ручищей Игнашке. – Бери лопаты, и почапаем, покуда солнце не село.

Тут уже у всех глаза выпучились. Сейчас?! На закате? Да ты совсем, старый, спятил!

Но никто ничего не сказал. Раз дед Савелий решил, значит, так надо.

На мутном стекле танцевали мухи, бились о преграду. Тишина настала такая, будто все разом к чему-то прислушались.

Кап–кап.

Смотрит Игнашка в одну точку, вспоминает о событиях двухлетней давности.

Двенадцать лет было Игнашке, когда однажды летним днем отправился к корешам своим Ваське да Алешке, чтоб на речку их позвать. Идет по улице, песенку под нос насвистывает, смотрит, а у колодца Варя стоит и за спину держится. Увидела она Игнашку и рукой махнула:

– Игнат! Иди сюда.

Мальчик смутился, покраснел. Подошел к девушке и спросил:

– Чего тебе, Варя?

– Спину я потянула, а мамка с отцом в поле. Поможешь мне воды натаскать?

– Отчего же не помочь, — пожал плечами Игнашка.

Следующие полчаса он от колодца до дома Вари бегал с коромыслом на плечах. В радость ему было помочь красивой девушке. А после того как натаскал он воды, Варя ему в награду подарила нож с серебряной ручкой.

– Это батьки моего. Он его с детства хранил, всё хотел сыну подарить. Но я родилась. Мне и отдал. А мне он без надобности, вам, мальчишкам интереснее.

Так Варя сказала. С тех пор Игнашка с ножиком не расставался, а прошло уже два года. И считал он себя особенным для Варьки, отмеченным.

Вынул Игнашка из кармана штанов ножик. Гневно сверкнуло на свету холодное серебро.

«Я бы тебя не бросил, как этот змей», – подумал Игнат, поглаживая рукоятку.

– Ну и чаго сидишь?

Вздрогнул Игнашка, из мыслей своих вынырнул. Дед Савелий сердито махнул рукой.

– Идем!

Игнашка бросил на бледное лицо Вари тихий взгляд, поднялся и пошел во двор. Старик Острожников из сеней достал две лопаты и дал Игнашке.

Вышли они с Савелием за ворота и на кладбище пошли.

Игнашке недавно четырнадцать годков исполнилось. Он уже и на охоту ходит, и рыболовит, в общем, помощник дома хоть куда.

Недавно Игнашка первый раз в своей жизни коня обучал. Дед Савелий долго наставлял его, как к лошади подойти, как действовать.

«Если коняшка брыкаться начнет, ты ее одной рукой за хвост хватай, а второй за гриву, смекнул? И тяни, тяни на себя! Никуда не денется. Как устанет, сразу запрыгивай и узду покрепче держи. Лошадь силу чует».

Игнашка только посмеивался. Ну куда щуплому Игнашке лошадь за криву и за хвост? Смекнул он сразу, что этот прием не для него. Пусть так делают те, кто в плечах шире и в росте выше, а у Игнашки другой прием.

Тихо и осторожно он к лошади подошел, почти на цыпочках, руку вперед вытянул и давай приговаривать: «Милая моя, хорошая Краша. Не бойся меня, не бойся, красавица». Лошадь глаз испуганный покосила и начала ржать потихоньку. Игнашка остановился на почтительном расстоянии, но не замолчал: «Ну что ты, красавица. Что ты, Краша, – ласково промолвил он, – мы с тобой, знаешь, сколько километров натопчем? Сколько лесов и гор одолеем? У тебя ноги крепкие, а у меня глаз острый. Оба мы с тобой молодые и до приключений охочие. Одна у нас душа, Краша. Одно у нас стремление. Оба мы до жизни любопытные. Вот так».

А Савелий позади стоял и все усмехался. Откуда у внука его такие слова взялись?

Косила Краша глаз на Игнашку, словно прислушивалась. Словно нравилось ей то, что он говорил. Осторожно Игнашка прикоснулся рукой к потной шее. Погладил ласково серебристую гладкую шерсть и всё приговаривал: «Столько вёрст с тобой натопчем. Будем с тобой самыми лучшими друзьями».

Прыгнул на кобылу так ловко, что она понять ничего не успела. Пригнулся Игнашка, обхватил шею руками и покрепче ногами прижался к крупу, и при этом повторял: «Ну моя, хорошая.»..

Заржала лошадь. Эка ты меня провел, красноречивый!

Давай Краша прыгать, на дыбы ставать, чтоб Игнашку скинуть. А тот слился с ней, будто продолжение ее, вцепился в нее так крепко, как клоп в зад. Хрипела Краша, злилась, брыкалась. Дал ей Игнашка чуть пар выпустить, затем резко выпрямился и дернул узду.

«Но–о, пошла-а!», — и пришпорил лошадку. Понеслась она так, что ветер в ушах Игнашки засвистел.

«Пошла! Пошла!», – кричал он. Галопом понесла его Краша, но вскоре стала замедляться. Игнашка радостен стал, говорил с ней и говорил: «Вот так, милая, вот так мы будем с тобой дальние веси покорять!».

Голубоглазый и блондинистый с конопушками на курносом носу Игнашка ниже деда на целую голову не потому, что он низкорослый для своих лет, а потому что в Савелии два метра росту. Раньше все величали Савелия Ильей Муромцем. Спокойный и степенный, в меру суровый и в меру добрый, дед Савелий пользовался в деревне авторитетом.

Шел дед уверенным шагом, и от него веяло спокойствием, будто ничего не произошло. Только у Игнашки перед глазами Варины мокрые волосы стояли и никак не хотели уходить. Мотнёт головой парень, взглядом зацепится за кустик, или за забор чей-то сгнивший, вроде как образ Вари померкнет, но стоит снова голову опустить, снова Варя перед глазами лежит на деревянном столе.

Миновали, наконец, деревню. Позади остались одинаково серые, кривые жерди заборов.

Со стороны поля поднимались к деревне мужики, возвращавшиеся с пастбищ и покосов. Котомки на плечах, у кого ранцы самодельные с удобными лямками. Пара девок среди мужиков затесалась. Волосы у девок распущены, видно, искупались. И тянуло от них песней дивной, тревожно-красивой.

«Не гневи ты батьку,

Не гневи ты матку,

Встань сегодня рано

И пойди в лесок.

Будто бы за зверем,

Пусть никто не знает,

Как со свОею милкой,

Бушь весь день лежать.

Под березой белой,

Под смородой черной,

Будет вам приволье,

Будет счастье вам,

Только возвращайся,

Не гневи ты батьку,

Возвращайся к дому,

С добычей лесной».

Эти молодые еще не знали, что в деревне покойник, потому и пели.