Татуировки. Точка невозврата

Корректор Дмитрий Валентинович Гужов

Фотограф Ирина Бйорно

© Ирина Бйорно, 2023

© Ирина Бйорно, фотографии, 2023

ISBN 978-5-4483-6462-4

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

О книге

Это сборник историй с одной темой: «Мы все – в татуировках». Бог, семья, счастье, жизнь, смерть. Существует ли то, что управляет всем этим хаосом или нет? Одновременно на планете происходят безумные вещи: убийства, болезни, смерти, зачатия, молитвы.

За нас решают родители, какой религии нам принадлежать, красивые ли наши оттопыренные уши или их лучше отрезать (рассказ «Ангел с хомузом»). Преступление – это отступление от совести или это – вынужденное действие под давлением обстоятельств? Где же был Бог, когда делили мешок со счастьем-участием? Так спрашивают себя герои рассказа «Уравнение с тремя неизвестными» – богатые, сытые и очень несчастливые люди.

Я их всех встречал в жизни. Для меня каждая история – это путешествие в психологию познания себя и Бога. «Блудный сын», «Сусальный Исусик,» «Козел» – все они – это мы и Я. Каждый рассказ – это новая татуировка, сделанная в лагере жизни.

Все истории объединяет одно – это наш с вами мир. Сатира? Да! Исповедь? ДА! Плач о лучшем? Да! Это как сериал «Черное зеркало», но только здесь – психология, а не технология. Бесшабашная действительность, на которой базируются эти истории, гораздо «смачнее» любой фантазии.

Написал всю эту околесицу о богоискательстве – неизвестный автор с Дона. Пишет остро и сочно. Начал писать недавно и бросать не собирается. Хочет достучаться до каждого татуированного.

Серафим, но не ангел.

Татуировки

Ангел с хомузом

Михаил родился в семье хиппи. Он так никогда и не узнал – кто же был его отец, так как в то время, когда одна малюсенькая клетка в теле его матери, под напором другой, ещё меньшей, решила начать делиться, где процветала свободная любовь, спида ещё не изобрели и его мама спала со всеми, кто забредал в её жизнь и постель.

Он родился лопоухим, с большим улыбающимся ртом и серо-зелёными глазами, смотревшими на этот мир на земле с добротой и доверием. Мама его, как ни странно, решила Михаила окрестить в протестантской церкви – наверное, ей понравилась серебряная купель и весёлая матушка-священница этой обители протестантов. Она посоветовалась с матушкой, и было решено наречь этого безотцовского коллективного младенца – Михаилом – в честь Архангела-Михаила, убивающего искусителя-змея и охраняющего ворота в рай от всех нежеланных гостей, интересующихся, что же там, за воротами, происходит.

Посмотрев на младенца своим эстетическим взглядом молодой хиппарки, мама решила убрать лопоухость младенца ещё до крещения, подвергнув неразумное дитя косметической операции в возрасте двух недель. Когда хирург увидел большие, отстоящие от черепа на 90 градусов прозрачные, розовые уши Михаила, он решил отрезать их совсем и сделать новые, изящные, небольшие ушки, которые он взял от недавно умершей девочки. Так за Михаила другие люди начали решать – как ему выглядеть, кем называться, какой религии принадлежать и в какой семье воспитываться.

Операция закончилась успешно, но хирург забыл, что маленькие ушки умершей девочки были мёртвыми и не росли вместе с увеличивающейся в размерах головой Михаила. Так он и вырос – с малюсенькими, неживыми, чужими, девочкиными ушками, пришитыми к его голове. Он вырос мальчиком странным, непохожим на всех, несущим в себе коллективные гены свободного хиппарского поколения.

Мама его со временем остепенилась, стала обычным членом признанного общества, которое всё время пыталось создать из входящих в него людей удобную группу покорных, хорошо предсказуемых индивидов, выполняющих нужную для поддержания общества работу и никогда не выступающих против всех нелепостей этого общества.

Она вышла замуж, купила дом и пыталась всячески забыть дни своей хиппарской свободной от условностей молодости, включая и Михаила. Его она не любила, его жизни не одобряла и им не интересовалась, хотя сама его и произвела на этот свет неизвестно с какой целью.

Он жил, как мог, приторговывая одеждой, которую контейнерами закупал дёшево из Непала и перепродавал её втридорога своим хиппи-сотоварищам. Он был продуктом того хиппарского поколения, которое использовало – и зря – наркотики, амфетамин, алкоголь и секс как средства, приводящие к скорейшему познанию тайн жизни.

Он стал наркоманом уже с четырнадцати лет, так и не закончив школы и не став уважаемым членом общества, говорящего на одном с Михаилом языке, но совершенно не интересующегося им, Михаилом, рассматривая его как бесполезный и даже вредный для этого общества элемент. А Михаил и сам условностей общества не любил и не признавал, на мир смотрел из туманного дыма наркоты, где он часто встречал ангелов, демонов и химер. А без стимулянтов он считал жизнь скучной, неинтересной и заорганизованной другими.

Дома, в малюсенькой однокомнатной квартирке, у него, кроме мешков с одеждой на продажу и кровати, где он отбывал часы забытья от мира, была ещё труба из Австралии, называемая странным словом дидчериду, которую он купил на обмен у другого хиппи, и вечерами, пыхнув самокруткой, он выдавливал из трубы совершенно нечеловеческие и неземные звуки, уносившие его в другие, далёкие и более счастливые миры. Он умел играть, как все хиппи, на хомузе, верил в судьбу и кристаллы, а бог Михаила был ближе к танцующему и курящему богу шаманов Сибири, чем к женообразному, слабому, и скучному богу Библии.

Так он и жил на нашей планете, где из конопли делали не только веревки, а дураков с деньгами, покупающих одежду втридорога, по-рабски следуя веяниям изменяющихся вечно, как ветер, модных направлений, создаваемых известными дизайнерами, часто геями и наркоманами, ещё больше. Так что Михаил никогда не страдал отсутствием ни денег, ни родной свободы.

Он путешествовал по всему миру, видя одно и тоже: дураки пахали день и ночь, устраивая свои земные дела в обществе, где они покупали в долг дома и машины, залезая на долгие годы в кабалу к банкам, заводили семьи, страдая всю жизнь от своего выбора, рожали детей, которых они не умели воспитывать, и обманывали друг друга. Те, кто умел хорошо обманывать других, становились богатыми и влиятельными и менять ничего в этой безумной, в глазах Михаила, жизни не хотели. Богатые старались отделить свою жизнь от основной массы, создавая систему привилегий себе и своей семье, и дорого платя за охрану своего пятизвёздного мирка, но и там у них были стимулянты, секс-скандалы и самоубийства.

Михаил старался не участвовать в жизни этого сумасшедшего мира и занимался больше своей жизнью и поисками своего счастья через ежедневное забытьё от уродливой действительности. Жизнь забросила его однажды в Марокко, где он изучал арабскую, двуличную жизнь: одну, заорганизованную до мельчайших деталей – для Аллаха, а другую – тайную – для себя. Во время второй части Аллах, предполагалось, или закрывал глаза, чтобы не видеть содеянного – употребления алкоголя и конопли, насилия над маленькими невинными девочками с изуродованными их родными мамами клиторисами, или, вероятно, был занят другими, более важными для него, мировыми делами.

Но судьба и Михаил Архангел повернулись однажды спиной к Михаилу: это произошло в аэропорту Марокко, где полиция нашла в его кармане маленький пакетик с белым порошком без особого запаха, но имеющим очень специфичный вкус, проявляющийся после смешения со слюной.

Он был отправлен в тюрьму за провоз десяти грамм наркотиков в аэропорту, где происходил постоянный перевоз различных действующих на сознание людей и запрещённых официально наркотических средств, происходивший ежедневно и в количествах, выражающихся в килограммах и даже тоннах. Но попался именно Михаил, с его маленьким пакетиком, забытым им в кармане пиджака по рассеянности, и не со злым умыслом.

Суд в этой мусульманской стране был быстрым и безапелляционным – десять лет тюрьмы. Михаил был в то время в середине своих тридцатых годов жизни на нашей красивой планете, и такое наказание показалось ему несправедливым. Но делать было нечего: он знал, что от тюрьмы и от сумы страховки в жизни ни у кого не было. И он провёл пять долгих лет в неприветливой, но богатой наркотой и гомосексуализмом тюрьме в пустыне Марокко, пока его родное государство, после письменного обращения забытых им родственников, не обменяло его на сошедшего с праведного, европейского пути марокканца-террориста.

Он вернулся на свою северную родину больным, разбитым и заражённым гепатитом А (приравненным к спиду) через грязные иголки тюрьмы и ночные сексуальные оргии сидевших в тюрьме правоверных мусульман. Он был теперь законченным наркоманом и обречённым на умирание человеком. Из тюрьмы своей страны его отпустили по амнистии, дали малюсенькую пенсию и предложили сделать пересадку печени, от чего от отказался, помня о мёртвых маленьких ушах на своей голове и не веря в медицинские чудеса.

Он по-прежнему продавал одежду из Непала для добывания денег, раскуривал самокрутки по вечерам – теперь глушащие его нарастающие боли в большом, круглом, как арбуз, животе, где булькала гнилая вода, и играл на дидчериду, призывая Архангела Михаила сжалиться над ним и совершить чудо – исцелить его, Михаила, печень и убрать нарастающие после каждой еды боли в его болотистом животе.

Но то ли Архангел Михаил был больше занят борьбой со змеем-искусителем, то ли он стоял на страже ворот в рай, не пропуская недостойных и тратя всё своё время на эту работу, но он не отзывался на довольно громкие призывания Михаила, своего тёзки, и болезнь терзала всё больше внутренности наказанного за провинности Михаила, не позволяя ему уснуть без сладкого тумана морфия или кокаина.

Он продолжал не только верить в ангелов, силуэты которых он видел почти каждый день в своей комнатке, но и в демонов, терзавших его по ночам. Михаил слабел с каждым днём, выходя ненадолго погулять в соседний парк, где он обнимался с деревьями, говорил с птицами и играл на хомузе для маленькой девочки, приходившей туда с плюшевым медвежонком под мышкой.

Однажды вечером он вышел выносить мусорное ведро, поскользнулся, упал на свой круглый живот, полный гнилой воды, и потерял сознание. Скорая отвезла его в больницу, где он умер на следующий день, так и не приходя в себя. В кармане его куртки санитарка нашла записку с именем и телефонным номером. Она набрала номер и услышала голос маленькой девочки:

– Алло! Говорите!

– Ты кто? – спросила санитарка.

– Я – Фаня, – сказала девочка. – А вы кто?

– Михаил умер, – сказала санитарка, не понимая, зачем она говорит это маленькой девочке.

– Хорошо, спасибо, – сказал голос девочки, и связь внезапно оборвалась.

Девочка подошла к своей кровати и вытащила из-под плюшевого медвежонка хомуз, подаренный ей Михаилом три дня назад. Она взяла его в рот, зажала между губами и пальцами стала дёргать язычок хомуза. Хомуз ожил и стал наполнять комнату девочки странными, но знакомыми ей жалобными вибрациями. Девочка помнила, как Михаил играл для неё много раз в парке и она слушала эти протяжные, всегда неодинаковые, горловые звуки с интересом и детской радостью. Теперь она играла свою песню для Михаила.

Песня заполнила Фанину комнату и, вырвавшись в открытое окно, понеслась к небесам. Услышав её, Михаил Архангел, стоявший день и ночь около ворот в рай, поднял голову, вслушиваясь в эти странные, нецерковные звуки, и в этот момент он увидел душу Михаила, робко подходящую к райским воротам. Архангел прочёл в душе всю незамысловатую историю недолгой, грешной жизни Михаила и уже было решил отогнать её от ворот подальше, но услышав протяжные звуки хомуза, поднимающиеся из комнаты маленькой девочки до небес, изменил своё первоначальное решение, приоткрыл на мгновение ворота и подтолкнул прозрачную душу Михаила к желанному входу. Душа заискрилась всеми цветами радуги и растворилась в райском пространстве.

«Блаженны нищие духом» – подумал Архангел Михаил, быстро затворяя ворота, куда уже начинали напирать другие, недостойные души нагрешивших на земле владельцев.

Он стоял у этих ворот без сна и отдыха уже много-много тысяч лет, сортируя достойные души от недостойных, но сегодня он почувствовал, что устал, и нет конца этим земным, человеческим грехам, развращающим чистые души. Как было бы легче для него – просто распахнуть эти ворота и пропустить все души к райскому блаженству. Но этого делать было никак нельзя: иначе рай и безгрешная жизнь потеряли бы свой смысл. Стимулянтов у него на небе не было, и он впервые позавидовал Михаилу, своему тёзке, кто мог забыться от этой грешной действительности в дыму самокрутки и звуках австралийской трубы. Архангел Михаил был обречён на вечное стояние у ворот рая и на вечное разбирание грехов умерших людей. Он прикрыл глаза, вслушиваясь в звуки хомуза.

«Блаженны нищие духом, блаженны больные, обездоленные… и те, кто играет на хомузе…» – подумал Архангел Михаил. Он согнулся всем телом, тяжело опёрся на своё копьё, и… задремал – первый раз за много тысяч лет.

Уравнение с тремя неизвестными

1. Бог есть тело моё

Эрик лежал в кровати и хрипел. Он умирал трудно и медленно – его лёгкие отказывались накачивать кислородом его кровь и буквально душили его. Химия не помогала, отравляя не только раковые клетки, но и здоровые тоже, а бороться сил не было. В лёгких собиралась вода, а выдыхать её не было сил, и Эрик захлёбывался…

Так продолжалось уже целый месяц, и в больнице ему предложили переехать в хоспис – последнее пристанище смертников, но он выбрал для умирания родной дом. Жена рядом плакала беспрестанно, не зная как помочь мужу, с которым она прожила вcю жизнь, не расставаясь ни на день. Работали они тоже вместе – на самом большом в мире пушном аукционе, где всю жизнь сортировали шкурки убитых кем-то зверей. Теперь её мир рушился вместе с удушливым кашлем Эрика.

Тело Эрика умирало – каждый день предавая его владельца, который предавал своё тело всю свою жизнь, бесконечно мучая его. Теперь тело отыгрывалось – за недосыпание, за табак, которым Эрик наполнял лёгкие своего тела, за алкоголь который он наливал в свой желудок, за неудобопереваримые продукты, которые Эрик бесконечным конвейером отправлял изо рта в тёмные перерабатывающие хранилища своего бесконечно родного, но неуважаемого им тела. Теперь тело, наполненное ядом опиума – чтобы Эрика не чувствовал сумасшедшей боли, – было апатично и совсем не хотело бороться за продолжение бессмысленной жизни Эрика.

А зачем ему, Эрику, было помогать выживать? Чтобы опять вставать вместе с Эриком в четыре утра, чтобы уже к шести стоять в холодном, плохо отапливаемом зале самого большого в мире пушного аукциона и вдыхать в себя этот удушливый запах мёртвых шкурок, присылаемых на аукцион со всего мира? Стоять там под светом этих мёртвых, синих ламп, от которых болели глаза, а воздух был буквально напитан пухом от меха и личинками червячков-смертников, живших на коже убиенных норок и лис? Перебирать ненавистные шкурки до восьми вечера, потом тащиться вместе с Эриком домой, где он набивал своё тело продуктами, которые его тело переваривало всю ночь, а сверху он заливал всё съеденное изрядным количеством алкоголя, которое – из вредности – запивалось плохим, кислым кофе, забрасывалось сверху холодным, приторно-сладким мороженным – чтобы сделать задачу бедного тела по добыванию жизненной энергии ещё более невозможной???

– Нет уж! Дудки! Лучше уж отказаться от такой жизни и умереть раз и навсегда!

Эрик лежал в кровати, и его хриплое дыхание умирающего наполняло комнату тревожными вибрациями страха и тоски.

За окном лежал снег, выпавший в Рождество, и дети катались с горки на картонках. На подоконнике опять зацвел прекрасный цветок, не понимая, что на улице зима. То была сошедшая со своего цветочного ума от переселения из тропического климата Таиланда в холодный климат северной Европы – прекрасная орхидея.

Но Бента, жена Эрика, любила цветы больше всего на свете – после Эрика и поездок в Таиланд – с бесконечным лежанием на солнце, массажами, производимыми маленькими, мягкими, но сильными руками таиландцев, и вина, которым она наполняла свое тело каждый день, считая, что красное вино – полезно и верившая всему, что писали лживые газеты, получающие хорошую плату за объявления.

Теперь Бента сидела весь день на диване и плакала. Она не могла себе представить свою жизнь без Эрика, была по-скандинавски красива и очень глупа, не понимая в жизни многих вещей и считая их лишними – как наука (трудно и непонятно), литература (скучно), искусство (дорого и бесполезно). Ее жизнь была заполнена работой на пушном аукционе, рядом с Эриком, вкусными ужинами, игрой в бадминтон и чтением бульварных сплетневых изданий.

Детей у них не было, ибо красавица была бесплодна, но они удочерили маленькую девочку-заморыша из Эквадора, проданную своей мамой, которая была не в состоянии прокормить ораву бесконтрольно рождающихся у нее детей.

Девочка выросла темненькой, толстенькой и чужой в этой высоко расистской стране голубоглазых и белоголовых викингов. Хотя в их стране стали появляться чужие, темные – из Турции, Ирана и других нескандинавских и нехристианских стран, но местные викинги в душе чужих презирали и не любили, хотя отличались состраданием и христианским милосердием.

Теперь их дочь жила отдельно, работала, страдала аллергией в этой стране дождей и туманов и не знала, кого ей любить – то ли Эрика с Бентой, купивших её в трехмесячном возрасте у её настоящей мамы, то ли свою далекую страну – с джунглями и Галапагосскими островами, где она никогда не бывала и где жила её семья по крови.

Бента никогда не знала, сколько у них с Эриком денег, как они живут, и только радовалась, когда они в длинные каникулы ездили на целый месяц в Таиланд, а зимой покупали новую машину, продавая старую, которой исполнялся год.

Она выращивала экзотические цветы в саду и не думала о будущем, поэтому когда Эрик заболел и лег в больницу, она испугалась, но потом решила, что врачи умные и Эрика обязательно спасут. Когда же после месяца ей сказали, что Эрик умирает и что медицина, несмотря на все диссертации и умные слова и дорогие лекарства – бессильна перед прогрессирующей болезнью Эрика, Бента впала в тоску и стала ежедневно плакать.

Эрик же лежал дома, отвернувшись к стенке и страдал. Жизнь уходила из его тела с каждой минутой. Невидимый рак – как плесневый гриб, росший на стенах заброшенных, сырых подвалов, покрывал его изнутри, съедая жизнь. Рак хотел жить за счет Эрика, и тело Эрика не могло больше противиться этому желанию чужого натиска.

Как те чужие, приехавшие в Скандинавию в восьмидесятые – сначала временно, а потом оставшиеся, вросшие, расплодившиеся, заполнившие своей чужой культурой скандинавские земли, так и рак, незаметно попав в его легкие через шкурки норок, приехавших из Канады, Америки, России и принесшие свои, неизвестные бактерии и микробы, которые уже более тридцати лет вдыхал в себя Эрик по восемь часов в день, сортируя мертвые шкурки убитых животных, делал свое дело – он, рак, как и эти приезжие, чужие, боролся за свою жизнь.

Рак был паразитом, а Эрик, как и другие больные раком скандинавы, – донором, отдающим свою жизнь ради роста этого паразита. Борьба своих и чужих – этот вечный конфликт выживания сильнейших – разыгрывался в теле Эрика.

Вся жизнь Эрика была борьбой – за дом, машину, поездки в Таиланд, и за это он платил стоянием в холодном складе и вдыханием в себя запаха мертвых шкурок, уже более тридцати лет.

Он все ждал, когда уйдет на пенсию, расплатится с долгами за дом, машины и поездки и будет наслаждаться мирной жизнью с Бентой и не будет больше вставать в четыре утра и ехать к пяти в холодный сарай, заполненный вонючим мехом, но теперь он понял, что этому не бывать. Никогда.

Он не сказал Бенте, что взял опять в банке огромный заем на их поездок в пятизвездные курорты Таиланда, где он забывал на время о мертвом запахе надоевших ему шкурок норки, да она бы и не поняла, как можно заложить их дом, где они собирались встречать старость, поменяв его на деньги, уже истраченные на поездки.

Долг был большой, очень большой, и уход из жизни Эрика перекладывал ответственность за долг на плечи наивной и недальновидной, глуповатой Бенты, но у Эрика не было сил объяснить это Бенте, а она сидела целый день у его кровати и плакала.

Последнюю ночь Эрик попросил Бенту принести ему рюмку коньяка, но Бента сказала, что врач не разрешил ему мешать лекарства с алкоголем, а врачам она еще верила детской верой во всесильных волшебников. Коньяку она не принесла, зато накапала горьких капель, выписанных Эрику врачём.

Эрик поморщился и выпил лекарство. Тут его дыхание участилось, он захрипел и закатил глаза. Через минуту его сердце не выдержало отсутствия подачи кислорода и, затрепыхавшись в груди, остановилось навсегда. Эрик умер, а Бента подумала, что муж уснул – она ведь была глупа.

Так Эрик и пролежал до утра, постепенно теряя тепло тела и затвердевая. Его душа же, пережив драматический шок от такой неожиданной смерти, покинула бедное, уставшее от борьбы с болезнью тело Эрика, и стала потихоньку подниматься наверх, все еще не веря своей свободе от Эрика, надоевшего ей за все эти годы неинтересной, однообразной жизни. Путь ее лежал туда, где было хранилище всех душ – своеобразный склад душевных шкурок, освободившихся от террора земных тел.

На пути она увидела другие души, летящие туда же – все были разными по свечению, размеру, но никто себя не видел со стороны, поэтому не сравнивал. Все летели в одно место, из которого когда-то стартовали, все были уставшими от земной жизни, все нуждались в отдыхе – отдыхе от страданий, болезней, глупости, скуки, несчастий. Все хотели мира и покоя. Навсегда.

2. Бог есть любовь

Бригитта лежала в больнице, и в её жилах тёк морфин, чтобы заглушить всё нарастающие боли. Она так истощала за время болезни, что из пяти с половиной литров крови, полагающейся среднему живому человеку, в ней текло только два-три литра, да и то вяло. В теле ее сидел рак, который ел её изнутри, а ей самой есть больше не хотелось, так что рак довольствовался остатками её сильно похудевшего тела, больше напоминающего скелет.

Питер редко появлялся в ее палате, ссылаясь на дела, да и больниц он не любил, а болезни – презирал. Бригитту он любил, но по-своему – здоровую, веселую, озорную, падкую на экстравагантные выходки и всегда его обожающую. Теперь же она болела, или скорее – умирала, и сил у неё не хватало ни на что, кроме злости на всех и сожаления о своей быстро уходящей жизни.

Врач давал лучший прогноз на месяц – не больше, и никакие лекарства, кроме морфина, ей не помогали.

На столике, около кровати лежала её огромная итальянская шляпа, без которой она никогда не показывалась на улицу, а около кровати висело её серебристо-длинное платье для коктейля, купленное в Париже у Балансиаги за бешеные деньги десять лет назад, но всегда производившее нужный эффект на толпу – Бригитта была женщиной притягательной и желанной со своими ухоженными соломенными всегда свеже-подстриженными волосами, подкрашенными ярко-розовыми, узкими, аристократическими губами, черными от туши ресницами и выхоленными, отлакированными ногтями. Поэтому несмотря на довольно плоский бюст и худощавую фигуру, она была всегда притягательна для мужчин – всех, кроме, молодых, не понимающих еще шика в женщинах и не способных отличить дешевой кокетки от истинной аристократки.

Теперь же она лежала в лучшей больнице страны, в отдельной палате в своей белой шелковой, расшитой драконами пижаме и умирала. Ни за какие деньги она теперь не могла вернуть ни здоровья, ни красивого тела.

Она прожила на земле 60 лет, родила сына, объездила почти весь мир на частном самолете своего мужа, но счастлива она практически не была.

В те годы, когда она встретила Питера – четверть века назад – и настояла на их женитьбе, как может настоять только сильная, красивая женщина, вырвав у миллионера и предпринимателя, Питера, заветное слово и став его второй женой (с первой он прожил 25 лет), она верила, что любовь может все, а её любовь – может ещё больше – изменить человека – и ошиблась. Теперь она точно знала, что ошиблась. Изменить человека нельзя, если он не изменится сам. Нельзя! Даже то, что у них родился сын – а у Питера было двое детей от первого брака, даже это не изменило Питера – он отсутствовал даже тогда, когда Бригитта была в родильном доме, позвонив ей после родов и приехав только на третий день.