Меня зовут Гэсэр 5

Глава 1 Встреча

Зал частной галереи погружен в полумрак. Лиза Юнг медленно идет вдоль витрин, где под бронированным стеклом выставлены редчайшие образцы минералов. Её внимание приковывает центральный экспонат — массивный блок черного хотанского нефрита. В свете направленных ламп он кажется куском застывшей тьмы, поглощающим любой блик. Рядом со стендом стоит мужчина. Это Баир. Он неподвижен, его взгляд прикован к камню. Лиза замечает странную метаморфозу: черный, непроницаемый монолит внутри витрины начинает отвечать на его присутствие. Глубоко в структуре камня пробуждается жизнь. Чернота не светлеет, но внутри нее начинают пульсировать едва заметные, как всполохи в ночном небе, изумрудные жилы. Камень подает знак, едва уловимо мерцая в такт дыханию человека, стоящего по ту сторону стекла. Лиза замирает, пытаясь понять природу этого свечения. Но когда она делает шаг вперед, Баир плавно отстраняется и исчезает в галерее теней. Витрина снова становится мертвой и непроницаемой.

Лиза и Ток Хан направляются к выходу. Ток Хан сосредоточен на стратегии поглощения в рамках Global Nexus Systems (GNS), его ум оперирует потоками данных и рыночными слепыми зонами.

— Лиза, этот актив переоценен, — говорит Ток, — там нет фундаментальной стоимости, только шум.

— Стоимость не всегда в цифрах, Ток, — тихо отвечает она, останавливаясь у массивной колонны.

В центре вестибюля их ждет Баир. В руках он держит изумительную фигуру из белого нефрита. Резьба настолько точна, что камень кажется податливым и мягким. Лиза подходит первой.

— Вы оставили черный нефрит в галерее очень одиноким, — говорит она.

Баир едва заметно склоняет голову. Он протягивает ей белую фигуру. В момент, когда Баир передает ей камень, происходит то, что Лиза уже видела на выставке: в его ладонях белый нефрит на мгновение засвечивается изнутри. Глубокое, благородное сияние прошивает структуру минерала, делая его на секунду полупрозрачным, живым.

Ток Хан, подошедший следом, замолкает на полуслове. Он смотрит не на камень, а на пальцы Баира и на то, как свет затухает, возвращая нефриту его матовую плотность. Как архитектор сложных систем, Ток мгновенно фиксирует аномалию, которую не способна объяснить логика GNS.

— Ток Хан, — представляется он, и в его голосе впервые звучит интонация игрока, встретившего равного. — Кажется, нам есть что обсудить за пределами графиков.

Глава 2 Не принятое предупреждение

Сингапур в июне — это парилка, где само небо давит на плечи. В офисе Тока Хана на сороковом этаже небоскрёба кондиционеры гудели на пределе, но Баиру казалось, что он всё равно чувствует этот липкий, смертельный зной, поднимающийся от залива.

Ток Хан нервно расхаживал перед своим терминалом Bloomberg. Его лицо, обычно — маска восточного самообладания, дёргалось от лёгкого нервного тика.

— Баир, это всего лишь техническая коррекция в Бангкоке! — Хан резко развернул монитор, тыча пальцем в изломанную линию на графике. — Моя система показывает, что «тигры» перекуплены, но они не упадут. Южная Корея, Индонезия они — монолиты! Государство и корпорации — они одна семья. Понимаешь? Одна кровь!

Баир стоял у окна, сцепив руки за спиной. В его позе было что-то от неподвижности утеса, наблюдавшего смену эпох. Он не смотрел на графики. Он смотрел сквозь стекло, на горизонт, где хаос уже начал разворачиваться.

— Кровь может быть заражена, Ток, — голос Баира звучал низко, почти резонируя в тишине офиса. — Ты называешь это «семьёй», а я называю это метастазами. Твоё «чудо» построено на лжи. Ты стёр грань между карманом государства и частным интересом. Когда бюрократ шепчет директору банка на ухо, кому дать кредит, — это не экономика. Это кумовской алтарь, где ты жертвуешь будущим.

Хан замер. Слова Баира били не про цифры — они ударяли в самый фундамент его мира.

— У них краткосрочные долги в долларах, Ток, — продолжил Баир, поворачиваясь. В тусклом свете офиса его глаза сверкали, как холодный нефрит. — И как только Таиланд отпустит бат — а он это сделает в июле, у них нет выбора, — все твои «монолиты» превратятся в картонные декорации. Твои чеболи пожрут друг друга, потому что у них нет иммунитета. Ликвидность испарится в течение двадцати четырёх часов.

Лиза, молчавшая в тени кожаного кресла, вздрогнула. Она видела Баира в разных состояниях, но сейчас от него исходила почти физическая сила. Это был не экономист с дипломом — это был судья, зачитывающий приговор.

— А Москва? — выдохнул Хан, хватаясь за последнюю соломинку. — Мы можем переложиться в российские бумаги, доходность ГКО безумна

— Забудь про Москву, — оборвал его Баир. — Москва — всего лишь эхо. Всё там рухнет ровно через год, как только волна, запущенная здесь, достигнет их берегов. Прямо сейчас ты стоишь в эпицентре. Беги, Ток. Если сможешь.

Хан не ответил. Он опустился в кресло, погружаясь в цифры, которые больше не могли ему помочь. Его разум перегрузился, пытаясь втиснуть пророчество Баира в старые формулы.

Баир подошёл к Лизе. Она встала, её дыхание сбилось. В этой комнате, наполненной электрическим гулом мониторов, они казались единственными живыми душами. Баир взял её за запястье — выше, чем при обычном рукопожатии. Его пальцы были горячими, как камни в степи под полуденным солнцем.

Лиза почувствовала, как дрожь пробежала по её телу. В этом прикосновении было всё: предупреждение, защита и невысказанное предложение другой жизни.

— Он не услышит, — тихо сказал Баир, глядя ей прямо в глаза. — Он верит в алгоритмы. Но ты поверь мне. Переведи свои активы в золото и наличные. Сейчас.

Он не отпускал её руку. Лиза почувствовала, как её пульс выравнивается, подстраиваясь под его спокойный, тяжёлый ритм. Между ними открылось безмолвное пространство, где слова больше не были нужны. Она увидела бездну в его зрачках, но внутри этой бездны был порядок.

— Почему ты это делаешь? — прошептала она, едва дыша.

Баир слегка улыбнулся — улыбкой воина, знающего цену жизни перед битвой.

— Потому что среди руин должны остаться те, кто достоин построить новый мир.

Он отпустил её руку и вышел из офиса, не оглядываясь. Лиза осталась стоять, прижимая ладонь к тому месту на запястье, где всё ещё ощущалось тепло его кожи. За окном сверкнула молния, и секунду спустя Сингапур накрыла сплошная стена дождя. Таймер катастрофы начал свой отсчёт.

Глава 3 Бремя высоты

Лиза стояла на открытой площадке. На такой высоте ветер не дует — он бьёт. Она поправила защитную каску, слушая, как Мюллер бубнит о «логистических пробелах» и «рамках поставок стали».

— Это вопрос логистики, Элизабет, — резко бросил Мюллер. — Бригады отстают

Он оборвал себя на полуслове.

Из тени бетонной колонны вышел рабочий. Выцветший оранжевый жилет, низко спущенный пояс с инструментами. Лицо скрыто маской, глаза — за тёмными очками. Он прошёл к самому краю, где пропасть Манхэттена открывалась прямо под его ботинками.

Он не взглянул на них. Просто протянул руку и коснулся стальной балки — спокойно, тяжело, словно кто-то кладёт руку на старую лошадь.

Сердце Лизы пропустило удар. Этот жест. Этот наклон головы. Из глубин 97го года вновь поднялся «жар камня».

— Эй, ты! — рявкнул Мюллер. — Мы тут обсуждаем график. Где твой бригадир?

Рабочий обернулся. Медленно. Спустил маску и сдвинул очки наверх. Ни следа спешки. Только спокойствие человека, видевшего, как горят миры и рушатся империи.

Лиза почувствовала, как покачнулся небоскрёб.

— Баир?.. — её голос дрогнул.

Она шагнула вперёд, забыв о свите и Мюллере. В её глазах появилось то, чего Нью-Йорк никогда не видел: чистая, беззащитная нежность. Потрясение от находки титана в груде строительного мусора.

— Город вырос, Лиза, — сказал Баир. Его голос не боролся с ветром — он повелевал им. — Но фундамент остался прежним. Гнилым.

Лиза всмотрелась в его руки — мозолистые, серые от пыли. Она увидела всё: девяностые, силу, абсолютное признание.

Мюллер начал что-то говорить, но Лиза, не глядя, резко вскинула руку. Один жест — и мир исчез. Остался только мужчина в рабочем жилете.

«СентРегис». Ночь.

В комнате стояла тишина. Гул Манхэттена за шторами казался шумом с мёртвой планеты. Лиза ощутила тяжёлую, глубокую удовлетворённость во всём теле — то редкое состояние полной физической и умственной неподвижности, которое приходило к ней только рядом с ним. Это была не просто усталость; это было ощущение вернувшейся целостности, словно всё гнетущее напряжение её нью-йоркских лет наконец растворилось. Она лежала, наблюдая за световыми следами на потолке, и тепло, исходящее от Баира, казалось единственной настоящей вещью в городе.

В тени его профиль напоминал резной нефрит.

— Почему теперь называют себя «Алом»? — тихо спросила она. Тут же спохватилась: — Прости. О таком не спрашивают.

Баир смотрел в темноту над окном.

— Прошло двадцать лет, Лиза. Всё изменилось.

Она приподнялась, вглядываясь в его лицо. Диссонанс между этими грубыми руками и шёлковыми простынями исчез. Осталось только ядро.

— Ты приехал сюда из-за Ток Хана?

Баир медленно повернул голову.

— Хан думает, что строит будущее. Он забыл мой урок из девяносто седьмого. Он всё ещё верит в правила — просто теперь считает, что может их писать. Опасная иллюзия.

Глава 4 В Таксимо.

В кабине пахло жженой соляркой и старым собачьим мехом. Печка выла, но ноги всё равно прихватывало морозом. Николаич сидел свернувшись, засунув руки в пазухи тулупа. Его трясло мелкой, изматывающей дрожью. Он смотрел в узкую щель на лобовом стекле, которую Баир процарапал ножом в инее.

На перевале поперек дороги стоял «Уазик». Его почти не было видно в белом тумане, только габариты тускло светились. Около машины стояли двое. Один махал рукой, другой просто стоял, опустив голову.

— Баир, тормози, — прохрипел Николаич. — Люди же...

— Это не люди. Они хуже зверей в тайге. Эти выживут, и это хуже для нас - ответил Баир. Он даже не посмотрел в сторону Николаича. Он просто переключился на пониженную. Двигатель «Урала» взвыл, надрываясь.

— Баир!

Удар был тупой, короткий. Бампер смял дверь «Уазика», как консервную банку. Машину просто отшвырнуло в сугроб. Баир мельком увидел в зеркало, как один из тех, что стояли на дороге, прыгнул в сторону, заваливаясь в глубокий снег.

«Урал» дернулся, перевалил через что-то твердое — видимо, через оторванный мост «Уазика» — и пошел дальше, набирая обороты.

— У них же движок заглохнет сейчас, — Николаич повернулся, глядя назад через обмерзшее заднее стекло. — Они же всё. Конец им.

— Пусть копают, — сказал Баир. Голос был сухой, без злости. Просто констатация. — Вова, ты как?

— Срезал им морду, — отозвалась рация коротким хрипом. — Идем дальше.

Николаич замолчал. Он посмотрел на свои руки в засаленных рукавицах, потом на ящик под сиденьем. Там, среди гаечных ключей и ветоши, лежал рюкзак с нефритом. Тот самый белый окатыш, из-за которого они сейчас не остановились.

Баир достал из кармана пачку «Примы», выудил сигарету зубами.

— Спичку зажги, — бросил он Николаичу. — У меня пальцы не гнутся.

До базы дотянули к рассвету. Небо над гольцами стало мутно-серым, но легче не стало — мороз к утру только придавил. Баир не глушил двигатель, потом не заведешь.

Николаич не шевелился. Он так и сидел, вцепившись в ручку двери, глядя в одну точку.

— Вылезай, приехали, — Баир толкнул дверь. Она отозвалась коротким костяным хрустом — смазка на петлях окончательно встала.

Вова уже выпрыгнул из второго «Урала». Он подошел, похлопывая рукавицей о рукавицу. Лицо у него было белое от инея, только глаза поблескивали.

— Баки полные, — коротко сказал Вова, кивнув на грузовики. — Но рессора на моем, кажись, лопнула, когда «Уазик» бортанул.

Баир кивнул. Он обошел машину, открыл пассажирскую дверь и буквально вытянул Николаича наружу. Тот встал на ватных ногах, пошатнулся.

— Иди в балк, — сказал Баир. — Чай пей. И не думай много. Вредно это здесь.

Николаич посмотрел на него, хотел что-то сказать — про тех, на перевале, или про бумаги, которые теперь ничего не значили, — но только махнул рукой и побрел к освещенному окну вагончика.

Баир вернулся к кабине. Полез под сиденье, вытащил тяжелый, промасленный рюкзак. Лямки задубели, кожа на них потрескалась. Он расстегнул клапан. Внутри, среди ветоши, тускло белел камень. Один большой окатыш, весом килограмма три, и россыпь помельче.

Вова подошел сзади, заглянул через плечо.

— Стоило оно того? — спросил он, имея в виду не деньги, а то, что осталось на зимнике.

Баир закрыл рюкзак.

— Этот камень в Пекине будут в руках держать люди, которые решают, сколько хлеба съест твоя семья в следующем году, Вова. Стоило или нет — не нам решать. Мы просто доставили.

Он закинул рюкзак на плечо.

— Пошли. Надо Николаичу спирта налить, а то он до вечера не оттает.

Глава 5 Не те пошли черти сегодня

Шлагбаум на въезде в Таксимо был опущен. Рядом с вагончиком, в густом мареве выхлопных газов, стояли три машины: потрепанная «девятка» и два тяжелых джипа, чьи кузова обросли коркой грязного льда.

Баир нажал на тормоз. «Урал» недовольно лязгнул и замер, окутанный облаком пара. Из джипов начали выходить люди. Не работяги и не лесорубы — это было видно по тому, как они держали руки в карманах объемных пуховиков и как уверенно рассредоточились по дороге. У двоих из-под курток отчетливо проглядывали стволы укороченных «Калашей».

— Урки, — выдохнул Николаич, внезапно протрезвев. Его снова затрясло, но теперь не от холода. — Откуда они узнали, Баир?

— В этой тайге у сосен есть уши, а у каждой рации — лишний слушатель, — Баир не снимал рук с руля. Он смотрел прямо перед собой, где к кабине уже шел высокий человек в норковой шапке, с лицом, похожим на обветренный кусок скалы.

Вова в зеркале заднего вида увидел, как вторая группа перекрыла путь его «Уралу». Бежать было некуда.

— Баир, у меня монтировка под рукой... — прохрипел в рацию Вова.

— Сиди ровно, — отрезал Баир. — Против свинца железо не пляшет.

Человек в норке подошел к двери и постучал стволом пистолета по стеклу. Баир медленно опустил окно. В кабину ворвался запах чужой уверенности и дорогого табака, который здесь, среди солярки и мороза, казался ядовитым.

— Здорово, бродяги, — сказал человек, прищурив серые, как свинец, глаза. — Слышал, вы с гольцов подарок везете. Белый, гладкий, весом в три жизни. Покажете или будем снег вашей кровью греть?

Николаич сжался, глядя на рюкзак в ногах. Тот самый камень, который из Пекина должен был кормить их семьи, сейчас превратился в их смертный приговор здесь, на снежной окраине Бурятии.

Человек в норковой шапке не успел договорить. Баир медленно открыл дверь, и от этого движения воздух вокруг машины будто загустел, став тяжелым, как ртуть. Николаич зажмурился, чувствуя, как от водителя начала исходить такая волна древней, первобытной силы, что даже морозные рисунки на стеклах замаячили, как живые.

Баир спрыгнул в грязный снег. Он не прятал рук и не суетился. Он просто стоял, и бандиты, сами того не осознавая, начали стягиваться к нему, как железные опилки к мощному магниту. Урки из джипов, те, что с автоматами, те, что перекрывали дорогу Вове — все они подошли ближе, завороженные им.

— Подарок, говоришь? — голос Баира теперь не хрипел. Он рокотал, как обвал в горах. — Подарки нужно заслужить.

Старший в шапке открыл рот, чтобы огрызнуться, но звук застрял у него в горле. Баир не наносил ударов в привычном понимании. Он просто сделал едва заметное движение плечами, будто расправлял невидимые крылья или брался за рукоять серебряной плети, которой у него сейчас не было.

В ту же секунду реальность дрогнула. Снег, лед и выхлопные газы Таксимо на миг сменились золотым маревом небесного пастбища. Ударная волна — невидимая для глаз, но сокрушительная для духа — разошлась от Баира. Все семеро, включая вооруженных «быков», рухнули в грязный снег одновременно, будто им разом подрезали жилы. Они не потеряли сознание, но их воля была раздавлена, прижата к земле мощью того, кто когда-то сражался с демонами-мангутами.

— Вова! Миша! — крикнул Баир, и в его голосе снова прорезался привычный тон водителя «Урала». — Кончайте в кабинах греться. Пакуйте этих «бродяг». Куда-нибудь в тепло их.

Из второй машины выскочили Вова и Миша. Они работали быстро и слаженно, как люди, которые знают: если их босс «включил» такую тишину, вопросов задавать не стоит. Автоматы полетели в сугроб, руки урок затягивали их же ремнями.

Николаич, наблюдавший всё это из окна, мелко перекрестился. Он начинал понимать, что нефрит — это самое безопасное, что было в этой машине.

Баир достал «Приму», прикурил от зажигалки Миши и выдохнул дым в серое небо.

— Не те нынче мангуты пошли, — негромко бросил он в пустоту. — Мелкие. Жадные.

Глава 6 Степняк в алгоритмах Уолл-Стрит

— Я знаю, что ты приехал в Нью-Йорк не только ради того, чтобы переспать с моей женой, — Ток Хан даже не поднял глаз от монитора, его лицо оставалось маской, не выдававшей затаённой обиды. — Мне прекрасно известны обычаи в твоей дикой тундре: предложить жену почётному гостю, и как отказ может стать тяжким оскорблением для хозяина. Так что же привело тебя сюда? — Резкость в его голосе наконец выдала его чувства.

— Какое у тебя сейчас кредитное плечо? — Баир не спрашивал — он констатировал, словно ставил диагноз. — В пять раз? Или уже выше?

— Я сокращаю плечо, — отрезал Хан, наконец откидываясь на спинку кресла. — Избавляюсь от непрофильных подразделений, урезаю расходы. Очищаю баланс к концу квартала. Стандартная гигиена.

— Ты вырезаешь мясо, Ток. Но тебе нужен более острый скальпель. Что потребуется, чтобы ты доминировал в секторе, когда всё это сгорит дотла?

— У меня есть идея. Хочешь долю? — Хан коротко хмыкнул. — Весь рынок сейчас — горящий бордель, Баир. У меня отрицательный денежный поток, а кредиторы засыпают меня маржин-коллами быстрее, чем я успеваю брать трубку. Ты просишь меня войти в огонь с канистрой бензина?

— Теперь я Алтансух. Зови меня так, — спокойно сказал Баир, подходя к окну. Снаружи надвигалась буря, поглощая Манхэттен в сером тумане. — Именно поэтому ты избавляешься от сенсорного подразделения. Тебе не нужны инвестиции «на рост». Ты хочешь наличные для проблемных активов. Ты собираешься сыграть на падающем рынке — как стервятник.

Ток Хан замер, ручка в его руке застыла. Прямое попадание.

— Допустим, это так. У «Инфратеха» в Мюнхене есть завод по производству фильтров. Технология — чистое золото, но у немцев дыра в оборотном капитале — они даже зарплату не смогут выплатить к пятнице. Если я их заберу ...

— через пять лет ты будешь в каждом смартфоне на планете, — закончил за него Баир. — Но тебе не хватает ликвидности. Немцы просят сорок миллионов, молятся о чуде. Но завтра их рейтинг упадёт до «мусорного», и они пойдут ко дну. Ты заберёшь их за двадцать один миллион евро. Это полпроцента их выручки, Ток.

Хан прищурился:

— Двадцать один миллион? Откуда взялась эта цифра? Твои аналитики в степях научились считать лучше, чем мои в Гарварде?

— Мои аналитики — отсутствие страха и понимание, где появится следующая трещина. Я вывел двадцать миллионов из золота сегодня утром. Твёрдая валюта, Ток. В руках. Пока все остальные бегут в «тихую гавань», я иду к берегу, чтобы забрать то, что выбросит шторм.

В этот момент молния ударила в шпиль соседнего здания. Свет в офисе замерцал, на мгновение искажая геометрию теней. На долю секунды воздух в комнате стал тяжёлым и густым, словно в юрте перед сильной бурей, и силуэт Баира у окна, казалось, заслонил весь горизонт. Затем свет стабилизировался, и гость снова стоял там — собранный и непроницаемый.

— Мне нужно, чтобы ты был моим «лицом», — продолжил Баир. — Ты — лицензированный хищник с дипломом. Я — тень. Ты будешь покупать то, на что я укажу.

Ток Хан молча смотрел на красные тикеры терминала Bloomberg, неумолимо ползущие вниз. Его первобытный инстинкт шептал: этот человек смотрит не на графики; он видит новую карту мира.

— Двадцать один миллион, — прошептал Ток, доставая чистый лист для соглашения. — Ты грабитель, Алтансух. Но в этом борделе под названием Уолл-стрит мне как раз не хватало кого-то, кто понимает, что такое Blood Equity.

Глава 7 Немцы в кармане

— Ток, это безумие! Свифт из Улан-Батора? — Майер почти задыхался. — Комплаенс заблокирует его через секунду, эти деньги не успеют до закрытия биржи!

— Деньги уже здесь, Ганс, — Ток ледяным взглядом смотрел на терминал. — Они висят на моем корсчете в JP Morgan как «неподтвержденный депозит» из Монголии уже три часа. Весь Уолл-стрит парализован, банкиры боятся собственной тени, и никто не рискнет нажать «отмена». Но как только я введу код авторизации — они станут твоими. Прямо сейчас.

Ток занес палец над клавишей Enter.

— Либо ты принимаешь эти двадцать один миллион из дикой тундры, либо ты идешь на дно вместе со всей старой Европой. У тебя пять секунд, Ганс. Пять. Четыре...

В трубке воцарилась мертвая тишина. А потом — тяжелый, надрывный вздох.

— Делай это.

Ток ударил по клавише.

Bloomberg взвыл. Звук прорезал тишину кабинета, как скрежет металла о металл — резкий, неестественно громкий. Майер на том конце вскрикнул, и связь оборвалась.

Ток Хан отшатнулся от монитора. В графе статуса платежа серая надпись «Pending» вспыхнула ядовито-зеленым: «FUNDS RELEASED. AUTHORIZED BY KHAN FUND LLC.»

— Это было слишком громко, Алтансух, — Ток вытер пот со лба. — Этот звук он как будто пришел не из динамиков.

Баир медленно обернулся.

— Обычные люди слышат шум рынка, Ток. Но те, кто ставит на кон Blood Equity, слышат, как проворачиваются шестеренки мира. Твой банк думает, что он просто провел транзакцию. Но на самом деле ты только что вырезал сухожилия старого мира. Теперь эта технология принадлежит не Мюнхену. Она принадлежит нам.

Ток Хан долго смотрел на пульсирующую строку подтверждения, затем медленно перевел взгляд на свои руки. Пальцы всё еще подрагивали, но внутри него уже начал работать холодный калькулятор. Звук «лопнувшей струны» вытеснил страх, оставив место для хирургической точности.

— Если технология теперь наша, — заговорил Ток, и его голос обрел ту самую сухую, монотонную жесткость, которая позже заставит трепетать советы директоров по всему миру, — то нам не нужен весь этот баварский балласт. Завтра я прикажу Майеру уволить две трети штата. Мы оставим только инженеров-разработчиков и патенты. Завод в Мюнхене — это косты. Мы перенесем производство туда, где электричество и люди стоят дешевле.

Баир одобрительно кивнул, его силуэт в окне снова слился с грозовым небом.

— Режь смело, Ток. Оставляй только суть. Но чтобы эта суть работала, ей нужны ворота.

— Доки в Нью-Джерси, — Ток прищурился, уже прикидывая структуру сделки. — Сейчас никто не купит порт напрямую, это самоубийство. Но Lehman Brothers держат облигации портовых операторов на сотни миллионов. Завтра, когда рынок откроется и все увидят, что Lehman — труп, эти бумаги полетят в мусорную корзину.

Ток подошел к терминалу и начал быстро вводить команды, подготавливая ордера.

— Я выкуплю их долги за двадцать процентов через офшорную прокладку, — продолжал он, не оборачиваясь. — Для регуляторов это будет выглядеть как «спасение ликвидности» американским фондом. Никаких арабских шейхов или монгольских князей. Только чистый американский капитал, подбирающий обломки.