Суд над цезарями. Первая часть: Август, Тиберий

И вот! Всё это стёрто, забыто, прощено. Все эти великие политические интересы, вы видите, как самые серьёзные умы отодвигают их в сторону и говорят: это было необходимо! Нужно было создать римское величие! И вам представляют Августа как администратора.

Вам говорят: нужно было сплавить все эти разнородные элементы, нужно было сломать и переделать форму, ставшую слишком тесной для мира, нужно было, чтобы республиканские формы исчезли, нужно было пожертвовать всеми политическими партиями, чтобы создать эту администрацию, которая стала образцом для человечества и к которой мы стремимся как к идеалу. Римская администрация империи действительно стала своего рода идеалом, к которому всегда обращаются взоры.

Правда, с точки зрения администрации при Августе было сделано много прекрасного. Весь мир жаловался; завоевание принесло много страданий, и сенат не всегда мог удовлетворить требования покорённых народов. Однако на расстоянии очень трудно судить о этих незаметных нитях администрации. Вы видите даже у нас, когда мы хотим одним взглядом охватить всё, что происходит в администрации, с каким трудом мы понимаем многочисленные механизмы, которые её составляют. Что же говорить о таком большом расстоянии, когда мы хотим вернуться к последним временам республики? Кажется, однако, что в искусстве управления народами эта римская республика не была так неспособна, как это часто говорят; что этот сенат, который завоевал столько королевств, подчинил их своей власти, сделал столько народов данниками римлян, что этот сенат, говорю я, который распространил римское имя до пределов известного мира, действительно обладал административной силой; что этот орден всадников действительно имел некоторое знание и талант в делах, и что в конечном итоге все провинции, все страны, которые в течение трёх веков Рим держал под своей властью, не были так плохо управляемы. Что были злоупотребления, что проконсулы, жаждущие богатств, склонные к беззаконию, что, например, Верресы иногда самым вопиющим образом нарушали правила этой администрации, я не отрицаю; но это было исключением, и невозможно допустить, чтобы народ, столь малочисленный, как римский, мог захватить известный мир и удерживать его в своей власти, не обладая существенными административными качествами. Кроме того, будьте уверены, если бы не было уже готового каркаса, составлявшего администрацию, Август ничего бы не сделал. Я готов признать в нём регулятора, человека порядка, который сумел установить удивительное единство, но я также не забываю, что ничего не было бы возможно без республики, которая всё основала, всё развила, и что всемогущество, сосредоточенное в руках одного человека, не может объяснить это величие.

Что Август своим умением значительно развил то, что я называю политической подушкой, это мягкое, лёгкое, приятное чувство, которое избавляет граждан от забот о своих делах, которое в дни кризиса и опасности, когда нужно показать, что у тебя есть сердце, избавляет их от необходимой энергии для сопротивления; что он сказал им: живите спокойно, вот хлеб, вот игры, мир обеспечен, храм Януса закрыт; всё это очень хорошо, это сон под манцинелловым деревом. Но вы также знаете, что Рим и провинции видели, как возникали скандальные состояния, особенно среди друзей принцепса. Мы находим свидетельство этого даже у поклонников Августа; в своих «Сатирах» Гораций намекает на это совершенно прозрачно.

Распространить таким образом на империю сеть преданных чиновников, отлить всё в одну форму, подчинить всё одной руке – является ли это условием долговечного величия? На это ответят последующие века и немедленный упадок этого искусственного колосса, называемого империей. Возможно, господа, в этих тонких вопросах я не обладаю достаточным авторитетом в ваших глазах. Поэтому я обращусь к мнению выдающегося ума, который жил при монархии и прекрасно судил о римлянах. Послушайте Монтескьё; он предоставит нам заключение по этому вопросу:

«Август, хитрый тиран, привел римлян к рабству. Не исключено, что те вещи, которые его более всего обесчестили, были теми, что лучше всего ему служили. Если бы он сначала показал себя великодушным, все бы ему не доверяли. Он установил порядок, то есть долговечное рабство, ибо в свободном государстве, где хотят узурпировать власть, называют правилом всё, что может основать безграничную власть, и называют беспорядком, раздором, плохим управлением всё, что может поддерживать честную свободу подданных».

Я перехожу к четвертому пункту: Август как покровитель литературы и искусств.

Здесь, господа, он предстает в величественном свете; здесь он обеспечил себе уникальное преимущество, ибо заметьте, что именно поэты, литераторы и художники более, чем кто-либо, я осмелюсь сказать, что именно они одни создали для потомков этот фантастический образ Августа, выдумали эту химеру абсолютной и обожествленной власти, перед которой восемнадцать веков преклоняли колени.

Именно потому, что Август покровительствовал литературе и искусству, вокруг него поднялся хор красноречивых и поэтических голосов, и умелые руки воспроизводили его в мраморе и бронзе как образец красоты; именно благодаря этому окружению гениев, талантов и умов он навязал последующим векам память о своем имени; ибо произведения, которые он не вдохновлял, но в которых сумел занять место, обрели бессмертие.

Не уклоняясь от того, что кажется справедливым, необходимо, однако, оглянуться назад и быть справедливым к временам, которые предшествовали. Я не хочу отказывать в похвале Августу как покровителю искусств и литературы, но при условии, что справедливость будет отдана и предшествующим эпохам. Нельзя не признать всё величие, оригинальность, смелые замыслы в искусстве последних веков республики. Нельзя забывать, как этрусское чувство сумело подчиниться латинскому искусству, и как само греческое искусство, хотя и вводилось как победитель, должно было подчиниться этому тайному влиянию величия, которым обладал Рим. Необходимо помнить, что все типы архитектуры были найдены еще при республике. При империи их можно было развить, придать им больше пышности, использовать более красивые материалы, искать размеры, которые бы больше впечатляли воображение и чувства; но изобретение, величие, всё, что было действительно римским, восходит к последним векам республики.

Был ли у Августа вкус к литературе? Да, он был, как и у всех римлян того времени. Среди его современников не было молодого римлянина, который бы не увлекался греческой литературой, не имел бы учителей, выбранных среди самых образованных людей покоренных народов, который бы не побывал в Афинах и Малой Азии, и, наконец, который бы не воспитывался с такой заботой, которую сегодня даже трудно представить.

Август не только серьезно любил литературу, но и занимался ею. Он писал стихи; он писал весьма вольные стихи. Это единственные, что до нас дошли. Их передал нам Марциал, и никто не осмелится их перевести. Он написал трагедию об Аяксе. Это было довольно посредственное произведение, судя по всему, поскольку однажды он стер его губкой. По этому поводу он сказал своим льстецам: «Аякс больше не существует, моя губка его убила». Он написал поэму о Сицилии, сочинял речи, писал письма, одни – оскорбительные, которые он адресовал Антонию до того, как стал его сообщником, другие – льстивые, которые он адресовал Цицерону до того, как позволил его убить.

Самое возвышенное в его произведениях – это его политические речи, которые, к сожалению, не сохранились, и это знаменитое завещание, которое является рассказом о всей его жизни и самых важных деяниях его правления. Только там можно судить о простоте и возвышенности его стиля. Когда находишься в определенных сферах и говоришь свысока, стиль естественно принимает отпечаток положения, в котором находишься.

Что касается искусств, он любил их, как и великие люди республики. Он сам не занимался ими, но, как и персонажи того времени, всеми способами добывал шедевры Греции. Он привлекал греческих художников и спровоцировал, если не школу, то по крайней мере уникальное производство произведений искусства.

Все эти поэты, которые пели вокруг него, неизбежно пели его хвалу. Гораций, бывший республиканец, старый товарищ Брута, не колеблясь присоединяет свой голос к голосам многих других льстецов и пишет стих, который обесчестит его в наших глазах, и в котором, чтобы заслужить прощение Августа за то, что сражался рядом с Брутом, он обвиняет себя в том, что бросил свой щит. Это была самая постыдная, но самая тонкая лесть. Вергилий, этот молодой землевладелец из окрестностей Мантуи, лишенный своих владений ветеранами Октавиана, выражает благодарность тому, кто вернул ему его имущество, после того как отнял его. Что сказать об Овидии, печальном любовнике Юлии? В общем, эти великие умы, которые могли бы поддерживать и распространять благородные идеи и возвышать народ, напоминая ему о его величии и прошлых подвигах, стали лишь угодливыми льстецами. Этот эпический поэм, в котором Вергилий рассказывает историю царского Рима, чтобы возвести род Августа к Энею и Венере, стал лишь вдохновением по приказу и лестью в адрес императора.

Однако в покровительстве литературе и искусству Август проявил себя мудро; то, что послужило его репутации и славе почти так же, как стихи, воспевающие его хвалу, – это выбор его друзей. Он не стал привлекать старых заговорщиков, подстрекателей гражданских войн или любовников Юлии, чтобы доверить им эту тонкую миссию – ласкать умы, привлекать, соблазнять, очаровывать их. Нет; он выбрал, например, Мецената, который остался образцом; ибо сегодня говорят «меценат», как говорят, со времен Мольера, «амфитрион». Это общий термин. Именно через Мецената поступали благодеяния к нуждающимся поэтам и вдохновение к благодарным поэтам. Август также выбрал для помощи себе человека, полного энергии, полезного как на войне, так и в мирное время, и чья деятельность ощущалась по всей империи, – Агриппу, своего зятя. Тот руководил общественными работами и осуществил множество значительных проектов как в Риме, так и в провинциях. Это был достойный человек, заслуживший всеобщее сожаление. Такие умелые выборы облагораживали рабство, навязанное умам.

Труднее проследить и указать влияние Августа на знаменитых архитекторов или скульпторов того времени, потому что мы, можно сказать, не знаем никого, кроме Витрувия. Их имена не имели резонанса и не дошли до нас. Это значит, что их жизнь неизвестна, и мы ничего не знаем о том, какое влияние на их личные вдохновения могла оказать власть Августа или его министров. Но мы можем указать по крайней мере общие тенденции в каждой ветви искусства.

Архитектура станет величественной. Это уже не будет та архитектура республики, так хорошо соответствующая духу Рима. Всё примет огромные масштабы, станет пышным, греческим по форме, имперским по претензиям и характеру. Города преобразятся. Август будет хвастаться, что получил Рим кирпичным, а оставил его мраморным. Это правда. Август и Агриппа осуществили бесчисленные постройки в Риме, возможно, слишком много, ибо часто, когда мы ищем на известных местах следы памятников республики, мы их не находим. Будь то из-за того, что эти памятники стали недостаточными из-за своей скромности, или материалы казались недостойными имперской эпохи, или они вызывали неудобные воспоминания, при Августе обычно уничтожали постройки республики, чтобы воздвигнуть более красивые, богатые, обширные здания, но все они несли отпечаток имперской лапы. Всё, что относилось к республике, было обречено на исчезновение; храм Весты, который до сих пор стоит в Риме, был перестроен при империи. Почти все эти новые памятники будут напоминать о победах императора, величии Цезаря или благодеяниях государя в мирное время. Они будут носить имена различных членов его семьи, его жены, дочери, зятя. Вся династия сможет быть классифицирована по этим зданиям. Будут портики Октавии, бани Ливии, Пантеон Агриппы, театр Марцелла, базилика Цезаря, форум Августа и т. д. Везде будет доминировать личный характер. С другой стороны, публика также получит свою долю удовольствий. У нее будут укрытия от дождя, базилики для обсуждения частных и коммерческих дел, но не политики! У нее будут красивые форумы, их будет пять; их будет тем больше, чем меньше они будут служить свободе. Там будут разговаривать, гулять; но собираться и обсуждать общественные дела – редко. Будет множество бань и театров. А когда нужно будет голосовать, поскольку Марсово поле нездорово и сыро, будут предусмотрены укрытия, где можно будет голосовать, следуя за барьерами, как мы видим сегодня у входа в театры. Голосовать за кого? Какая разница? Главное – быть под укрытием.

Как бы то ни было, архитектура времен Августа, пропитанная греческим искусством, была очень красивой. Она была особенно благоприятна для удовольствий граждан. Так сформировалась та подушка, о которой я говорил ранее, подушка, на которой больше нет забот, но на которой одновременно теряется чувство политических обязанностей.

Что касается фонтанов, воздвигнутых или отреставрированных при правлении Августа, их бесчисленное множество; Рим будет затоплен. Их число превышает семьсот. Это лавина каскадов, акведуков, фонтанов, бассейнов. Воды будет достаточно для всех жизненных нужд. Эти воды оживят пейзаж, распространят повсюду прохладу и будут приятны римскому народу. Я радуюсь: Рим пользуется благами Августа, и это хорошо; но Рим долгие века обходился без всей этой воды; правда, тогда он не обходился бы без свободы.

Управление городом – это главная забота; она проявляется повсюду. Кроме того, как говорил Аристотель, который в своих рассуждениях о абсолютной власти проявляет проницательность, сравнимую с Макиавелли, и чьи идеи начали узнавать уже во времена Александра: узурпатор (греки были прямолинейны и называли его тираном) должен управлять городом так, как если бы это была его собственность. Именно это мы видели в Риме во времена Августа. Все изменилось. Марсово поле, которое в республиканскую эпоху было огромным гимнастическим полем, где молодежь, простая и сильная, занималась физическими упражнениями, а затем, покрытая потом, бросалась в воды Тибра; эта огромная равнина, которая была своего рода школой силы, мужества и римского героизма, – Август, хотя и нуждавшийся в солдатах, но предпочитавший охранять границы и себя самого ветеранами, считал Марсово поле слишком большим и приложил усилия, чтобы заполнить его множеством построек. Часть, прилегающая к Тибру, огромная площадь, олицетворявшая столетия труда, покрывается приятными памятниками. Здесь есть рынки, где продавцы укрыты от непогоды, есть аллеи, посаженные деревьями, есть бани, есть огромный мавзолей императорской семьи с садами; одним словом, здесь создаются условия для удовольствий граждан, но под этим предлогом захватывается площадь, некогда посвященная общественной жизни и свободе.

Мы будем восхищаться архитектурой Августа в деталях, но не забудем, что в целом этот внешний блеск скрывает ловушки, расставленные для граждан.

Что касается скульптуры, это другое дело. Скульптуру можно назвать, по преимуществу, императорским искусством. Повсюду в памятниках той эпохи доминирует греческое чувство. Август страстно любил древнюю греческую скульптуру. Он ценил художников с острова Хиос, представителей школы Самоса, древних ионийских мастеров; он приказал вывезти из Греции и разместить на Палатине, хотя и не в своем собственном доме, работы их рук. Что касается художников, живших рядом с ним, судя по многочисленным памятникам, оставшимся от той эпохи, они, вероятно, провели часть своей жизни, соревнуясь в изображении черт различных членов императорской семьи. То, что можно найти в Риме и близлежащих виллах, указывает на значительное производство этих статуй и бюстов. В мраморах, изображающих Августа, если присмотреться, можно узнать руку мастеров, искусных в подражании природе; но в то же время заметно, что они стремились придать этим портретам величественное выражение. Это особенность греческого гения; греки никогда не могли удержаться от придания определенного идеального характера даже самым отвратительным тиранам.

Таким образом, искусство становится одновременно декоративным и личным. Но Август не хотел, чтобы только его черты воспроизводились резцом; он был щедр. Он с discernment выбирал нескольких знаменитых римлян среди умерших, чьи статуи он заказывал для украшения своего Форума, и сам составлял надписи, чтобы воздать им справедливость, как он это понимал.

Что касается персонажей, чьи гробницы находятся на Аппиевой дороге, а также статуй и бюстов, которые можно найти на этих гробницах вдоль римских дорог и которые являются портретами умерших, они относятся к второстепенному порядку. Очевидно, что художники, работавшие для второстепенных лиц, таких как вольноотпущенники или неизвестные женщины, не были теми же, кто создавал статуи для придворных.

Живопись также приобретает характер эпохи. Это уже не великая греческая живопись, творческая, героическая, вдохновенная, изображающая богов или сцены эпоса. Это в основном декоративная живопись, и вы знаете, до какой степени совершенства она дошла благодаря фрескам Помпеи, которые раскрывают, какой она должна была быть в столице мира.

Наконец, вспомогательные искусства, которые обычно приспосабливаются к вкусу правителей, расцветают при Августе. Искусство гравировки камеей, камней, печатей, на которых будут изображены либо портрет правителя, либо его предпочитаемый символ или знак, под которым он родился, будет доведено до высокого уровня греческими художниками, среди которых выделяются Солон и Диоскурид, любимые граверы Августа.

Что касается медалей, здесь особенно заметно совершенное понимание изображения темы. Здесь проявляется невероятный талант, не меньший, чем в искусстве гравировки камеей.

Август, придя к власти, нашел все элементы этой величественности, инициативу которой хотели приписать только ему. Он лишь продолжил то, что делали его предшественники. Он обобрал Грецию, вывез ее шедевры, привез греческих художников, и вся его слава заключалась в организации этого покровительства, которое сделало его эпоху известной как век Августа.

Однако, господа, давайте уточним, что мы понимаем под великим веком. Признаюсь, меня всегда ранит, когда в искусстве, как и в литературе, отсутствует мораль. Мне нравится находить, что красивое одновременно справедливо. Я хотел бы, чтобы великим и уважаемым всеми было только то, что честно. Поэтому я не могу примирить совершенство в произведениях духа или искусства с низкими заботами о раболепии, интересе, лести, к которым добавляется жертвование свободой, что, как мне кажется, является необходимой вдохновляющей силой гения.

Когда я сравниваю века, оставившие имя в истории, я был бы испуган, если бы был вынужден признать, что какая-то низкая эпоха была более великой и плодотворной в литературе и искусстве, чем другая, где люди умели чтить справедливость, любить родину и защищать свободу. Некоторые умы склонны к противоположному: можно догадаться, по какой причине. Я пытался, господа, решить эту деликатную проблему; я хотел бы предложить вам что-то абсолютное: я предлагаю, по крайней мере, утешительные предложения, на которые я хотел бы обратить ваши собственные размышления.

Рассмотрите, например, века Перикла и Александра, эти два века, когда человеческий дух, нуждаясь в обобщении, берет одного человека как тип других: что вы там находите? В эпоху Перикла у нас есть все эти радости, все эти высшие умиротворения, которые возвышают человека над самим собой: любовь к великому и прекрасному в политике, уважение к свободе, истина, сияют повсюду. В эпоху Александра также есть настоящая величественность. Александр представляет не деспотизм, хотя он и захватил Грецию, но силу экспансии греческого гения. Это то, что он понесет до глубин Азии, до берегов Инда. Эта быстрая и короткая жизнь не успела создать рабство; при правлении Александра художники сохраняют своего рода независимость. Есть еще сильные вдохновения, создаются великие вещи, хотя характер художников уже немного склоняется к правителю.

До Августа, что мы находим? Этрусскую эпоху, которая, правда, мало известна, но которая была эпохой свободы. Этрусские народы образовывали федерацию. Это отдельная цивилизация, имеющая свой собственный характер, не смешиваемая ни с какой другой, зависящая только от себя и, следовательно, творческая. Этрусские народы творили лишь в определенной степени, но все же они творили.

В ту эпоху республики, которую прославили Сципионы и Катоны, искусство имело большой расцвет. Империя, во всем, что она сделала великого и прекрасного, лишь развивала, принимая ее принципы, все, что изобрело искусство республики.

Что представляет Август в искусстве? Творчество? Нет, но подражание. При нем подражают. Привозят греческое искусство таким, какое оно есть, уже уменьшенное; шедевры Греции наводняют Рим по приказу императора. Все, что делается в Риме, – это подражание. Гораций подражает греческим поэтам в своих одах и анакреонтических сочинениях; в своих «Эклогах», «Георгиках», «Энеиде» Вергилий подражает самым знаменитым греческим поэтам. Современники Августа – это в основном подражатели, большинство художников той эпохи провели свою жизнь, копируя шедевры Греции.

Если вы перейдете к итальянскому Возрождению, вот это было творческим. Оно в целом является одним из самых прекрасных творений человеческого гения. Но где произошло это творение? Под Львом X, в Риме? Нет, в республиках Пизы, Флоренции, Сиены, Венеции, Генуи. Там была колыбель Возрождения, а не в Риме, где оно было лишь импортировано. Если Лев X смог завладеть Рафаэлем, Микеланджело, Браманте, которые являются последними корифеями Возрождения, это было присвоение, сделанное в пользу Рима, который, будучи столицей христианства, стремился быть столицей искусств; но истинное происхождение Возрождения следует искать в республиках северной Италии. Только там было плодотворное творчество, и оттуда все художники отправились украшать Рим.

Таким образом, это зерно, которое я хотел бы посеять в ваших умах: свобода творит, деспотизм заставляет подражать. Вы разовьете, господа, своими размышлениями этот принцип и сделаете вывод, что в искусстве и литературе должна быть мораль.

Я знаю, что нельзя помешать поэтам и литераторам быть чувствительными к ласкам, поощрениям, наградам. Нельзя сделать их нечувствительными к приказам правителя. Следовательно, когда правитель энергично желает этого и располагает мощными средствами, он может поощрять, вдохновлять, истощать художника, или, скорее, мелкую монету художников. Но какой бы сильной ни была воля, есть что-то, что она никогда не сможет произвести: это оригинальное творчество поэтов, художников, как мы видим его при Перикле, в Афинах, и в эпоху Возрождения, в тех свободных республиках XV века. Даже этруски имели свое оригинальное развитие; они творцы. Римляне республики также были таковыми, гораздо больше, чем обычно думают: я показывал вам это, господа, в течение двух лет.

Эти эпохи истинной свободы являются эпохами истинного творчества. Именно тогда появляются типы, формы, которые будут подражать позже. Именно тогда проявляются идеи. Потом будут лишь риторические амплификации, более или менее точные воспроизведения, чтобы удовлетворить того или иного правителя; но именно к этим щедрым и чистым источникам нужно обращаться за вдохновением и образцами.

Времена рабства, когда один человек командует страной, могут быть яркими, блистательными, относительно плодотворными эпохами, которые навязываются человечеству, заставляют его вкушать и восхищаться; но они ярки лишь внешне, по форме, по дару подражания. Они не изобретают и не способны ничего создать. Может случайно появиться гений, который бросит луч, но это исключение.

Мы не можем слишком часто повторять, господа, великие эпохи для искусств и литературы являются и должны быть великими эпохами также для свободы.