Суд над цезарями. Первая часть: Август, Тиберий

III. – Ливия и молодые цезари

Август, владея собой и другими, жил, казалось бы, в полной безопасности, выше всяких угрызений совести, защищенный от всех испытаний, в той душевной tranquillité, которая находится между эгоизмом и отсутствием тревог. Казалось, что совершенное счастье вознаградило жизнь, которая не была свободна ни от дерзости, ни от преступлений.

Но, господа, существуют искупления; они есть во все времена, во всех ситуациях, и, хотя воздаяние за добро и зло не всегда очевидно для наблюдателя, в истории, как и в человеческой жизни, рядом с совершенными ошибками стоит наказание: это очевидно для Августа. Если вы рассмотрите личности, которые жили в его ближайшем окружении, составляли его семью, были для него надеждой или страхом, вы увидите, что в его жизни были великие страдания, смягченные эгоизмом, но очень ощутимые, что в императорском доме были бедствия, которые стали искуплением за ту власть, которую Август завоевал одновременно насильственно и хитростью.

Ливия и две Юлии – его жена, его единственная дочь и внучка – стали для него бедствиями. Первые две особенно заслуживают изучения. Это два исторических типа, я бы даже сказал, два прототипа, которые заранее воплощают большинство женщин и дочерей будущих императоров – честолюбивых или развратных, злодейских или бесстыдных. У нас есть их портреты, которые вторгаются в историю. Я начну с императрицы Ливии, которая, согласно Тациту, была злой мачехой для семьи Августа и для государства.

Август имел трех жен. В молодости он женился на представительнице семьи Клавдиев, едва достигшей брачного возраста, которую он развел, еще девственницей, чтобы жениться на другой римлянке, родственнице Помпея, Скрибонии, от которой у него родилась знаменитая Юлия. Затем он развелся со Скрибонией по причине adultery, и особенно потому, что планировал жениться на Ливии. Ливия, его третья жена, внушила ему безумную страсть. Она была замужем за Тиберием Клавдием Нероном и беременна на шестом месяце, когда Октавиан приказал Тиберию Нерону развестись с ней. Историки говорят, что Тиберий глубоко страдал, но был вынужден подчиниться, не имея возможности противостоять воле триумвира. Тацит добавляет, что неизвестно, согласилась ли Ливия на этот развод или нет – incertum an invitam. Через три месяца, когда Ливия родила, ребенка отправили к его отцу. Так Ливия стала самым значительным лицом в империи после Августа, а, по моему мнению, даже выше его.

Ливия обладала качествами. Нельзя внушить страсть такому человеку, как Октавиан, и такому римскому вельможе, как Тиберий Клавдий Нерон, не заслужив этого. Мы знаем из памятников, что она была красива; она была не только красива, но и очень умна, с развитым интеллектом; она любила литературу, поэзию, искусство; она доказала это памятниками, которые воздвигла, и, когда в конце жизни удалилась в деревню, – предметами искусства, которыми себя окружила. У нее был ум, хладнокровие; это была выдающаяся личность в полном смысле слова.

Она обладала – не будем скупиться на эту похвалу, ведь нам недолго придется ее хвалить – честностью. Древние историки иногда сомневались в этом, и даже Дион, который восхвалял императоров, кажется, задается вопросом, говоря о честности Ливии, утверждая, что она достаточно скрывала свою жизнь, чтобы ничего нельзя было доказать. Я не думаю, что стоит останавливаться на этом сомнении. Нужно оставить Ливии эту целомудренность, которая не противоречит ее характеру и дополняет его. У нее действительно были столь высокие устремления, что низменные эмоции, такие как удовлетворение мимолетных страстей, не могли иметь для нее значения. Холодность, владение своими чувствами были необходимы для женщины, которая хотела быть великой, как Ливия. Ей удалось, едва войдя в дом Октавиана, стереть скандал своего брака и окружить себя внушительной внешностью. Она вела простую, достойную жизнь и старалась напоминать древних матрон; она сама пряла шерсть для одежды Августа, она демонстрировала глубокую ненависть к роскоши, которая захлестнула дома римских дам, она была целомудренна без преувеличений. Это была хорошо сложенная матрона, с простотой, которая была вершиной искусства и могла заставить поверить в искренность всех чувств, которые она изображала. Однажды это подтвердилось. На ее пути несколько мужчин показались совершенно голыми. Было ли это оскорблением или случайностью, история умалчивает. Это было серьезно; это было преступление против величества. Ливия запретила преследовать этих наглецов, сказав: «Для целомудренной женщины эти мужчины – не более чем статуи». Эти слова достойны Виргинии или Корнелии.

Вот светлая сторона; но есть и обратная. Тацит говорит, что она была женой, полной уступчивости, удобной женой, uxor facilis; она закрывала глаза на страсти и измены своего мужа. Она пошла дальше: она способствовала либо удовлетворению страсти, которую внушали ей другие женщины, либо ее возникновению.

Что у нее было общего с мужем, так это амбиции и политика. Тацит в двух словах (artibus mariti) описал то, что можно перевести только как имя Макиавелли; она была скрытной, более политичной, чем Октавиан, у нее был весь макиавеллизм Августа; и я думаю, что с характером, который ей приписывает история, и который подтверждают ее изображения, она, должно быть, имела больше власти над Октавианом, чем рассказывают. В этой удивительной трансформации характера молодого Октавиана – вспыльчивого, кровожадного, – который стал владеть собой, способным к мягкости, умеренности и искусной hypocrisy, есть влияние женщины.

Вы знаете, что может женщина, которая делит жизнь с кем-то долгие годы: Ливия прожила жизнь Августа сорок девять лет. Безусловно, она оказывала большое влияние на все, что ее окружало, и, прежде всего, на своего мужа. Вспомните, если хотите понять этот характер, что она – мать Тиберия, который остался для мира совершенным образцом глубокой и хитроумной hypocrisy, и что Калигула, который был ее правнуком, который не любил ее, но однажды публично восхвалил ее после смерти, имел обыкновение называть ее «Улисс в юбке», желая сказать, что она обладала хитростью и всей коварностью Улисса.

Соответствуют ли изображения, оставшиеся в музеях, описаниям древних? Какой была ее внешность и эта столь восхваляемая красота? В целом, на чертах лица можно увидеть отпечаток души, особенно когда речь идет о сильно закаленной душе. К сожалению, хотя у нас есть некоторое количество античных памятников, изображающих Ливию, не многие из них внушают полное доверие.

Самое красивое изображение ее находится в Париже, в Лувре: это статуя, которая сейчас находится в нижнем зале, называемом, кажется, залом Императоров, и которая раньше была в другой части музея. Эта статуя до наполеоновских войн находилась в вилле Пинчиана. Она была одной из дани, данных первому консулу, и осталась во Франции. Это статуя, восстановленная как Церера. Колосья, которые она держит в руках, – работа современного скульптора, а на голове у нее венок из цветов.

Другая статуя, менее интересная, потому что была сделана для провинции, – это статуя, найденная в Отриколе. В муниципальной курии было несколько статуй, которые составляли пары и представляли императорскую семью. Так, напротив Августа была найдена женщина, одетая как жрица; это Ливия, жрица Августа. В более отдаленных нишах были две статуи молодых людей; в одной узнали Калигулу, в другой, напротив, хотели видеть Марцелла. Мы скоро скажем, что об этом думать. Но эта статуя Ливии менее интересна, чем статуя в Лувре, потому что Ливия стала жрицей только после смерти Августа.

Монеты редко изображают Ливию. Те, на которых есть ее изображение, – это монеты, отчеканенные при Тиберии, с которым она разделяла абсолютную власть, будучи связанной с империей до такой степени, что раздражала своего сына. Монеты, отчеканенные при Тиберии, изображают жрицу Ливию с надписью: Diva Augusta. Она должна была принять это имя, потому что Август завещал ей большую часть своего состояния. Подобное завещание, согласно римскому закону, означало усыновление, и, становясь дочерью Августа, Ливия принимала его имя. Но она могла принять его только после завещания, которое установило усыновление, и, следовательно, после смерти императора. Кроме того, на медали указано время ее чеканки: видно, что она относится ко времени Тиберия, к двадцать четвертому году его трибуната. Тиберий был трибуном шестнадцать раз при Августе и восемь раз, когда сам был императором. Ливии было тогда семьдесят шесть лет, и если вы посмотрите на медаль, вы увидите молодую женщину двадцати пяти лет.

Что касается камеей, они скорее относятся к старости Ливии, так как она изображена с короной жрицы, и тем не менее ее черты – черты молодости. Это потому, что греческие художники, работавшие в Риме, неохотно изображали телесные недуги и признаки увядания, которые годы накладывают на лицо; у них был способ идеализировать свои модели, который заключался в их омоложении. Однако есть камея, на которой видна уже постаревшая Ливия. Двойной подбородок выдает зрелость. Голова увенчана лавровым венком, что означает, что Ливия – жрица Августа, лавровый венок был символом понтификата. Следовательно, это изображение было сделано уже после смерти Августа.

Но статуя, которая находится в Лувре, заслуживает нашего полного внимания. Это величественный памятник, более красивый, чем другие, лучше сохранившийся, за исключением атрибутов Цереры, которые были восстановлены. Прическа прекрасна. Волосы имеют те волны, которые характерны для великолепных черных волос с синеватым отливом итальянских женщин; цветы образуют густой венок. В лице есть приятная, милая полнота, которую скульптор не скрыл; черты красивы, шея имеет те две прекрасные линии, которые называют ожерельем Венеры. Все говорит о человеке, способном вдохновить великие страсти. Лоб чистый, ясный, гладкий; в нем есть что-то неуязвимое, как материальная чистота хорошо отполированной стали; кажется, что ни обида, ни гнев не смогли бы оставить на нем свой след, что страсть не смогла бы его избороздить, ни мысль выдать себя; это то, что называют медным лбом в хорошем смысле слова, лбом, готовым ко всему и особенно к тому, чтобы не краснеть. Глаза немного выпуклые; у них нет широкой окантовки глазницы, как у греческих глаз, и, поскольку греческие художники склонны идеализировать свои модели, я предполагаю, что у Ливии глаза были немного более выпуклыми, чем у статуи. Тем не менее, это красивые глаза, обладающие гармонией, характером, силой и даже значительной долей спокойствия. Насколько скульптура позволяет передать что-то от безмолвного мрамора, можно угадать взгляд, который должен был легко проникать в других и не позволять проникать в себя.

Нос орлиный, слегка приподнятый в середине своей кривой, но у него есть другой характер: ноздри сжаты, как будто они собираются втянуться в лицо. Привычка контролировать себя, уходить в себя, выдает себя в игре хрящей, формирующих кончик носа. Действительно, если в человеческом лице верхняя часть носа неподвижна, то нижняя часть, напротив, сокращается под влиянием страстей; в ноздрях есть очень большое выражение гнева, чувственности или морального сдерживания. Нос Ливии выдает настоящую злобу; у него есть выражение, противоположное выражению остальной части лица, которое обладает грацией и спокойствием. Но если вы дойдете до рта, тогда истина раскрывается. Это красивый рот, преувеличенный в своей маленькости; задаешься вопросом, могла ли из него выйти правда. В уголках этого такого маленького рта, на этих тонких губах, нет места для выражения чувства, для улыбки, и будьте уверены, что это не ради удовольствия скульптор времен Августа сделал этот рот таким отличным от тех благородных широко открытых греческих ртов, которые представляют ту знаменитую линию, которую во времена Давида называли луком Аполлона и которая была традиционной в скульптуре той эпохи. В этом рту видно больше, чем злоба, и если в лице Ливии есть черта, выражающая злодейство, то это она.

Итак, господа, взгляните на общее выражение лица; оно одновременно безмятежно и беспощадно; вы чувствуете в этом лице что-то, что сжимает ваше сердце и одновременно очаровывает, потому что оно объединяет эти две крайние черты: высоту интеллекта и злодейство.

Главное очарование Ливии, очарование, которое скульптура не может передать и которое легко представить, основываясь на современном римском типе, – это сияние кожи, мягкость эпидермиса, цветущий вид, натянутый на полное лицо, с деликатным оттенком, неспособным выдать движения сердца. Очарование статуи – это красота драпировок, элегантность, выражение той добродетели, которую называют добродетелью матрон. Все это было хорошо передано скульптором, если только это не безличные черты.

Другая черта, которая поражает, – это странное сходство с хищной птицей, не с орлом, но, благодаря маленькому рту и носу, форме глаза и бровной дуги, с совой. И это не сатира, которую я хочу сделать. Не думайте, что это тип уродства, как у северных рас. С восточными расами дело обстоит иначе; я видел на Востоке женщин, которые поразительно напоминали сову; Лафатер, встретив их на улице, остановился бы перед ними. Тем не менее, они были очень красивы. Я помню в Афинах двух молодых девушек, двух сестер, совсем юных, которые были очаровательны и имели ту же маленькость рта и носа, что и у статуи Ливии; они напоминали сову.

Ливия с первых дней своего брака с Августом была одержима безудержным честолюбием. У нее не было тщеславия, у нее не было вкуса к показной роскоши, всю свою жизнь она преследовала одну цель – власть своего мужа, которым она вдохновляла, и власть своего сына Тиберия, которого она надеялась контролировать, как тайно направляла Августа. Но то, что она любила в своем муже и сыне, то, что она хотела сохранить ценой крови и яда, – это была абсолютная власть для себя самой.

В 716 году Ливия вышла замуж за Октавиана. С 716 по 725 год, когда были разгромлены партии Секста Помпея и Антония, прошло девять лет. В течение этих девяти лет, господа, будьте уверены, что Ливия своей осмотрительностью, хорошими советами, кажущейся умеренностью, знанием людей оказала значительное влияние на своего мужа, чья страсть к ней была безгранична; до последнего дня Август был ослеплен Ливией (это примечательно для такого подозрительного человека), до последнего дня она имела над ним абсолютную власть. Я убежден, что в течение этих девяти лет произошла трансформация триумвира, который ранее знал только один политический метод – убивать всех, даже своего наставника, даже Цицерона, даже своих друзей, если они становились препятствием для его амбиций. Ливия поняла, что для того, чтобы конфисковать силы республики в пользу одного, нужны более долговечные средства, и что лучше завоевать сердца народа после устранения мужественных душ, которые осмелились защищать свободу. Заметьте, как сильно чувствуется влияние Ливии в последних войнах триумвирата. Это Ливия делает подарки Антонию, когда Антоний, хозяин Востока, унижает Октавиана, который не готов, и когда Секст контролирует море. Что она тогда советует ему? Хитрость, выжидание, молчание. Она выдает замуж за Антония сестру Октавиана: он прогоняет ее в первый раз, ее возвращают ему с подарками, с деньгами и войсками, то есть с тем, что для него наиболее ценно, а для Октавиана наиболее опасно. Почему? Потому что он не готов, потому что нужно обмануть противника, которого еще нельзя победить. Юлия, дочь Октавиана, обручена в два года с сыном Антония, Антуллом, которому десять. Все становится дипломатией, сдержанностью, ловушкой, до тех пор пока дух римлян не будет возбужден против Антония, а силы Октавиана не станут способны победить. Это Ливия обуздывает этого молодого, свирепого и импульсивного триумвира, советует ему выжидательную политику и терпение. Это не она вышла замуж за макиавеллизм Августа, как считает Тацит, это он женился на макиавеллизме Ливии и постепенно был ею сформирован так, чтобы стать хозяином Рима и мира.

Но, господа, если вы хотите дойти до конца карьеры Августа, вы увидите, что время от времени он вырывается из-под этого господства, что его истинный характер проявляется, когда Ливии нет рядом и его страсти застают его врасплох; на следующий день происходит исправление, смягчение, возврат к осмотрительности, потому что жена возвращает мужа в линию поведения, которая дала ему власть и может сохранить ее. Чувствуется, что душа императора – это грубая ткань, которую дублирует, сдерживает и смягчает более мягкая, но еще более сильная ткань – душа Ливии. Союз этой ужасной пары основал вечное рабство римского народа.

Таким образом, кажется, что нужно склониться и воскликнуть: Счастливый Август! Он держит мир в своих руках, у него есть целомудренный очаг, жена, которая является лучшим советником и внушает ему восхитительную политику, которая помогает ему раскрывать заговоры, предупреждает о ценности людей, устраняет тех, кто опасен, указывает тех, кого он должен выбрать и кто может быть ему полезен. Наконец, эта старая римская легенда о Нуме, консультирующемся с нимфой Эгерией, стала реальностью. Эгерия – это Ливия, и кажется, что император имеет здесь самое полное счастье, на которое может претендовать абсолютный монарх: спокойствие внутри и снаружи, мир в империи и в своем доме.

Итак, господа, именно здесь нужно искать моральный противовес и обнаружить наказание, не наказание в личности Ливии, поскольку до последнего дня Октавиан и Август, слитые воедино, будут ослеплены Ливией и не увидят ее недостатков и преступлений. Наказанием будут преступления, которые Ливия будет совершать одно за другим, чтобы сломать все опоры Августа, устранить то, что ему дороже всего, его род и династическое наследство, пока она не достигнет своей цели; когда император станет препятствием, она устранит самого императора, за несколько дней или месяцев до срока, назначенного природой.

Девять препятствий закрывают Тиберию путь к трону. Ливия не устранила их все, судьба также работала на нее; но есть шесть, в которых она помогла судьбе. Ливия поздно вступила на путь домашних преступлений. В первые годы своего брака она могла надеяться на детей от Августа. Он стал хозяином мира только в тридцать пять лет; несколько лет потребовалось, чтобы успокоить умы, укрепить будущее, дисциплинировать сенат. Все это было достаточно, чтобы наполнить мечты Ливии, и забота о преемственности Августа не навязывалась ей. Но когда Август начинает стареть, она, которая чувствует себя всегда молодой и способной дожить до конца века, задается вопросом, что станет с ней, когда один из законных наследников ее мужа, когда принц крови, которая не ее, взойдет на трон; она понимает, что инструмент, на который она опирается, подведет ее, она содрогается, ищет другой, и этим другим будет Тиберий, сын от ее первого брака.

Я говорил вам, что девять препятствий отделяют Тиберия и Ливию от трона. Сначала были две головы, которые Август любил, которые были ему очень близки и которые были объектом всех его забот. Это его сестра Октавия и сын его сестры, молодой Марцелл.

Октавия вышла замуж за Марцелла, потомка победителя Сиракуз, одного из самых знатных имен Рима. У них было несколько детей, сын, который носил то же имя, что и его отец, и две дочери. После смерти Марцелла она вышла замуж за Антония, от которого у нее было две дочери. Поскольку у нее был только один сын, он был предназначен быть преемником Августа.

Октавия была человеком мягкого, очаровательного характера, который всю жизнь был игрушкой политических событий. Выданная замуж за Антония, человека не самого достойного и отвратительного мужа, она терпела его оскорбления, не жалуясь, и прилагала усилия, чтобы сблизить враждующие стороны. Она предстает как ангел примирения между свояками, переходя от одного к другому, неся оливковую ветвь с Запада на Восток и с Востока на Запад.

Мы хотели бы иметь изображение Октавии, чья мягкая личность успокаивает взгляд, как вид оазиса в пустыне, среди этих кровавых фигур мужчин и женщин. К сожалению, это сложно. Октавия не позволяла себя изображать в искусстве. В молодости ее брат еще не достиг всемогущества. В последние годы своей короткой жизни она глубоко страдала от потери своего сына Марцелла и не хотела допускать к себе ни поэтов, ни художников. Ее смерть совпала не с концом, а с началом правления Августа, и только к концу его правления стали появляться изображения всех членов императорской семьи, для царицы и для муниципалитетов. Единственная медаль Октавии, которая у нас есть, и которую даже не считают подлинной, – это серебряная медаль, находящаяся в музее Вены, опубликованная Эккелем, хранителем этого музея, но со всеми оговорками.

На одной стороне этой медали изображены два лица: женское с маленьким полумесяцем и мужское со звездой Юлиев. Это Октавия и ее брат Октавиан. На обратной стороне – одно лицо, Тиберия, и возникает вопрос, что общего у Октавии с Тиберием.

Можно ответить, что эта монета, возможно, была отчеканена при этом принце, чтобы теснее связать его с семьей Августа.

В коллекции г-на Луи Фуда, проданной несколько лет назад, восхищались прекрасным бюстом из зеленого базальта, который теперь находится в Лувре. Этот бюст всегда хотели считать изображением Октавии. Прическа, действительно, соответствует эпохе Августа, но нет доказательств, что это изображение именно этой принцессы. И все же в этом бюсте есть какое-то очарование, которое убеждает и очаровывает меня. Голова, хотя и из базальта, то есть высечена из материала, который сопротивляется резцу художника и требует обработки, как алмаз, имеет такое выражение мягкости и доброты, что соответствует тому, что история рассказывает об Октавии. Прекрасные глаза излучают мягкость, которую годы не смогут уничтожить. Рот, как и взгляд, имеют что-то приятное, преданное, что выдает человека, всегда готового пожертвовать собой ради других; чувствуется та доброта, которую я назову итальянской добротой, полной отдачи, необдуманной грации, беззаботности о себе и притягательности к другим.