Суд над цезарями. Вторая часть: Германик, Тит и его династия

Достоверно известно, что Германик не покончил с собой. Он прибег к уловке, можно сказать, ко лжи. Согласовав с главными командирами, он сочинил письмо от имени Тиберия, в котором новый император обещал солдатам всё, чего они могли желать: отпуска после двадцати лет службы, пенсии ветеранам после шестнадцати лет, удвоенные завещания Августа. Легионеры убили центурионов, которые им не нравились, остальных принесли в жертву. Мятеж, усмиренный таким образом, только готовил почву для второго; он вспыхнул в зимнем лагере, расположенном в Ара Убиана, между Бонном и Кёльном. Лишь вид Агриппины, уезжающей беременной с маленькими детьми, чтобы укрыться в Трире, смог образумить мятежников, которые ценили её больше, чем Германика. Третий мятеж вспыхнул в Кастра Ветера (Ксантен), где стояли пятый и двадцать первый легионы. Цецина, легат Германика, уговорами вернул несколько когорт и бросил их ночью на палатки восставших солдат. Ужасная схватка, которую тьма делала ещё более кровавой, покрыла лагерь трупами. «Это не лекарство, это кровавая баня», – сказал на следующий день Германик, проливая слёзы. Эта кровь могла никогда не пролиться, если бы он того захотел.

Тацит великолепно изображает эти мрачные сцены; однако он избегает чётко выделить революционный дух, который охватил армию и дул из Рима. Германик стал объектом стольких надежд только потому, что люди верили, что республиканские институты и завоёванная свобода восторжествуют вместе с ним и через него. Германик уклонялся от этой роли с постоянством, которого Тиберий едва ли заслуживал; он проявлял весь свой героизм в послушании; он развивал энергию, чтобы не оказаться перед лицом этого грозного противника, что подвергало его ещё большим опасностям; ему стоило больше усилий и крови отказаться от империи, чем, возможно, потребовалось бы для её завоевания или освобождения. Было ли это уважением или ужасом перед мрачной фигурой Тиберия? Это, по крайней мере, слабость малодушного сердца, которое предпочитает долг принца долгу гражданина и свой покой счастью своей родины. Не компрометировать себя – вот высший мотив безобидных существ, которые в конце концов не практикуют никакой другой политической добродетели, кроме воздержания.

Если бы вместо робкой души у Германика была бы смелая душа Веспасиана или любого другого генерала, который обнажил бы меч с возгласом: «Вперед на Рим!» – что бы тогда произошло? Это вопрос, который можно задать, и который одновременно помогает нам понять, насколько справедливой или незаслуженной была невероятная популярность Германика. Нет необходимости напоминать, что нежность римлян к нему проистекает главным образом из воспоминаний о его отце, что письмо Друза постоянно перед глазами всех, и кажется, что выполнение такого проекта – это священное наследство, неистребимый долг. Ожидают не мягкого вождя, а спасителя. Не походы за возвращением побелевших костей Вара, не опустошения, совершенные в лесах Германии, которые лишь раздражают германцев, привлекают сердца к Германику; это тайная надежда у одних, открыто признанная у других, живучая у всех, которая обращает взгляды к Рейну. С момента смерти Августа каждый день ждут новости не о том, что Тиберий вернулся из Иллирии, чтобы принять империю, но что армия Рейна двинулась в путь, чтобы принести свободу. Что бы произошло, если бы Германик, с таким же бескорыстием и большим гражданским мужеством, открыто принял наследство Друза, если бы он заявил, что обещания отца будут выполнены сыном, если бы он отправился во главе всех своих легионов, которые горели желанием вести его в Рим, если бы он двинулся к Италии, объявив о восстановлении сената и трибуната, собраний и магистратур, законов и институтов, с улучшениями, предложенными опытом и полувековым рабством; если бы он, наконец, согласился стать не вторым из императоров, но первым из граждан?

Точно известно, Тиберий доказал это своим поведением, что возвращение Германика с такими обещаниями, прикрепленными к его орлам, было бы лишь триумфальным, мирным шествием, не стоившим ни капли крови. Германик пересекал бы Галлию и Италию, очищал следы Цезаря, стирал память о его отцеубийственном походе, реабилитировал Рубикон, наконец, честно пересек бы этот печальный поток, который остается отмеченным позором в истории за то, что не остановил и не поглотил честолюбца, который собирался совершить самое отвратительное преступление. Он прибыл бы в Рим в сопровождении всех народов Италии, как они сопровождали и несли на своих плечах тело его отца Друза. Дион сам говорит это, Дион, консульский персонаж, чиновник, друг императоров. Несколько раз Германик мог бы захватить империю с согласия не только солдат, но и сената и народа. Тиберий знал это так хорошо, что с тревогой ждал новостей из Германии. Его колебания, его уловки, чтобы уклониться от власти, были приписаны лицемерию. Я вижу в этом выражение самых искренних и серьезных опасений. Он каждую минуту ожидал услышать, что Германик и его легионы спускаются с Альп; он был готов бежать; он бежал бы перед Германиком, как бежал перед Августом, перед Ливией, перед Сеяном, как бежал перед призраком Рима, когда в конце своего правления не осмеливался приблизиться ближе семи миль к этим стенам, которые он наполнял слезами и проклятиями. Именно поэтому он не хотел совершать ничего непоправимого, не связывать себя никакими действиями, чтобы не подвергаться никаким репрессиям и иметь возможность сказать освободителю: «Но Рим свободен, я ничего не узурпировал». С этой мыслью можно перечитать Тацита: с тех пор нерешительность Тиберия, его политика в начале, его позорное поведение, его уловки, его ложь, его искусные задержки, его отвращение к власти, объясняются ужасом, который внушает ему Германик. Разделенный такими большими расстояниями, он долгое время не знал, что решил его племянник, и от его решения зависит его собственная судьба, а также судьба римского народа.

Однако Германик ничего не решил; он выбрал самый удобный путь, он остается на границе, он остается верен ей. Он не лишит мир счастья подчиняться Тиберию, затем Калигуле, затем Нерону. Он не попытается ни вернуть свободу своей родине, ни восстановить римское величие. Какой же историк утверждал, что сын Друза никогда не был ниже своей судьбы? Я утверждаю, напротив, что он был ниже своей судьбы, что у него не было честной, спасительной, патриотической смелости, которая заставляет выполнять самый трудный из долгов. Он предпочел этот инертный долг, который называется послушанием; он думал только о своей собственной безопасности и позволил упасть на землю тому прекрасному делу, которое человечество вручило в его руки. Масштаб его вины можно измерить по огромной радости, которую проявили Тиберий и Ливия, узнав, что Германик заставил принести присягу новому императору. Только тогда Тиберий начал действовать как хозяин, и Ливия почувствовала себя всемогущей; только тогда империя была освящена решительными формулами. Сначала при дворе смеялись над этим наивным Германиком; его оставили на три года воевать на Рейне, теряться в лесах, проникать до Океана, занимать активность своих солдат маршами и контрмаршами, подвергаться серьезным опасностям, ведь он был храбрым генералом, которого Агриппина прекрасно поддерживала. Его оставили свободным и счастливым, пока новая власть укреплялась в Риме, до того дня, когда блеск его побед и любовь его легионов разбудили уснувшие страхи Тиберия. Нельзя было терпеть, чтобы такая чистая слава сияла дольше; его отозвали; большая неосторожность, ведь это возвращение было для Германика возможностью выполнить обещания Друза и распорядиться народом, который давно отдал себя ему.

Боясь расстроить племянника, Тиберий назначил его консулом и предоставил ему триумф. Обычно триумфаторы разбивали лагерь за стенами с элитой своих войск и в день церемонии входили через триумфальные ворота, где их ждал сенат, расположившийся вокруг императора. По приказу Германика или по спонтанному движению народа весь Рим устремился за Тибр; все бросились по дороге – мужчины, женщины, дети и старики; город опустел. Кто не знает, с каким энтузиазмом и искусством итальянский гений организует демонстрации? Они шли встречать освободителя вплоть до двадцатой мили. Иными словами, за семь лье от Рима. Разве для того, чтобы посмотреть на длинноволосых немцев и их добычу? Чтобы оскорбить какого-нибудь вождя, прикованного за колесницей? Нет, это было желание получить давно обещанную свободу, которую Германик, как считалось, нес в своих двух руках, это было желание созерцать этого благодетельного героя, возвращения которого было бы достаточно, чтобы Тиберий исчез. Тиберий так хорошо знал намерения римлян, что отправил в путь только две преторианские когорты, а все остальные держал рядом с собой; правда, солдаты вырвались и побежали, чтобы смешаться с радостным шумом толпы. Германик сделал жест, сказал слово, и огромная толпа, пожиравшая его глазами, вспыхнула. Всегда щепетильный, всегда преданный Тиберию, он соблюдал максимальную сдержанность. На своей огромной колеснице он посадил вокруг себя пятерых маленьких детей, чтобы представить глазам лишь нежное и улыбающееся зрелище, чтобы тронуть сердца лишь чувствами отцовства и памятью о домашних добродетелях. Люди встретили его с энтузиазмом, но были разочарованы; они следовали за ним, все еще надеясь, но все их надежды были преданы.

Политики, ставшие свидетелями этого помпезного, но неудачного триумфа, не могли скрыть своей грусти, чувствуя, что упущена величайшая возможность и навсегда предана идея. Нежные и дальновидные души были не менее огорчены, ибо чувствовали, что в трудные времена тот, кто не справляется со своей судьбой, погибает; его слабость вызывает презрение врагов; быть популярным и перестать бояться – значит идти на смерть.

Каковы бы ни были достоинства человека, господа, в политике он ценен лишь настолько, насколько он представляет идею и пользуется возможностью сделать ее триумфальной. Идея, которая сделала Германика таким сильным, заключалась в том, что он был воплощением римской свободы или, по крайней мере, последним ее вздохом. Он ничего не сделал для этой идеи; он был честным слугой, робким гражданином, бессильным другом, безвольным или сознательно парализованным лидером; он довольствовался диким ветром бесплодной популярности, и когда такая возможность представилась дважды, он ее отверг. С этого момента Германик больше не имел значения, он отрекся от престола. Он мог оставаться любимцем римского народа, но в жизни человечества и в игре его судеб он был вычеркнут. Жил ли он в Риме или вдали от него, был ли он полководцем или гражданским служащим, был ли он счастлив или преследуем, аплодировали ли ему или пренебрегали им, он не справился с самой прекрасной ролью, которую история могла предложить человеку.

Более того, жизнь Германика больше не имела никакого смысла. Что он делал в Риме? Он заступался за обвиняемых, он улыбался своим сторонникам, он чуть не задыхался при каждом появлении на публике, так много толп устремлялось к нему, словно желая наконец уловить слово Сфинкса и долгожданный сигнал. Германик довольствовался тем, что за свой счет восстановил Храм надежды, который, казалось, говорил римлянам: Германик – это лишь тщетная надежда для вас. Какое значение имеют придворные интриги, ревность сына Тиберия и злоба Сеяна? Какое значение имеет то, что престолонаследие Тиберия будет готовиться восемнадцать лет и что мир, без сомнения, останется с бессильным, оскорбленным господином, игрушкой других и собственной слабости? Пример Тиберия учит нас, как плохие институты делают из хорошего гражданина плохого принца. Для Германика было хорошо, что его удалили из Рима; это была новая милость судьбы – забрать его с земли молодым и во всей его славе.

Сам он уже не знал, чем заполнить свои пустые и бесполезные дни. Назначенный управлять Азией, он путешествовал по ней ради удовольствия, посещая последовательно Иллирию, Никополь, основанный Августом, поле битвы при Актиуме, Афины, куда он благочестиво вошел с одним ликтором, побережье Фракии и Малой Азии, все знаменитые города; он даже совершил паломничество на Родос, чтобы польстить Тиберию, и, словно судьба после его смерти осыпала иронией его бессильных фаворитов, он вернулся в Рим.

Именно во времена политического упадка мы видим торжество своего рода завистливого и рокового закона. Все прекрасное, доброе и великодушное уступает место дерзости и наглости. Жестокая жизненная сила поглощает честную жизненную силу; эгоизм и необузданные аппетиты тех, кто не имеет угрызений совести, расталкивают, отталкивают и отвергают откровенные и сдержанные души; преступление становится силой, а добродетель – слабостью. Германик выполнил свое предназначение, но предал судьбу римского народа. В этой истории есть мораль, которую мы должны иметь мужество провозгласить, а именно: римляне больше не были достойны ни Германика, ни любого другого героя, прилагавшего усилия от их имени. Роль принцев не в том, чтобы предлагать свободу; роль народа, напротив, в том, чтобы требовать ее: государи обнаруживают, что пришло время даровать ее, когда народ завоевал ее. Народ продавал себя каждый день, чтобы жить в праздности и удовольствиях; затем он поверил, что для освобождения достаточно смутного сожаления о старой конституции. Он выбрал, вернее, принял, идеального героя и безучастно ждал, когда этот спаситель протянет руку, в которой должна была находиться свобода. Вот почему образ Германика остался в истории чистым, очаровательным, идеальным, почти абстрактным, настолько ему не хватало действий. Он всего лишь олицетворение: в нем воплощены бездеятельные надежды народа, его бессильные стремления, сожаления без мужества, желания без энергии, похожие на беспокойство тех, кто мечтает и остается погруженным в сон. Германик, по крайней мере, должен был попытаться избавиться от этой летаргии; он этого не сделал, и мученическая смерть очистила его. Его кроткий лик останется утешением для честных людей всех времен, но мы никогда не должны позволять ему становиться оправданием или примером.