А ты думала, в сказку попала?
- -
- 100%
- +
– Благодарю вас, мне ничего не нужно. Я прекрасно искупалась и иду домой, к родителям, – так твердо, как только могла, сказала она. И, подумав, добавила, – Я каждое утро занимаюсь, так что они меня уже ждут.
Вот так. Он знает, что она не нуждается в помощи, и что, если в скором времени она не вернется в вымышленный дом, семья почует неладное и отправится на поиски.
Фермер хмыкнул и приподнял бровь:
– Может, все-таки чаю? С пирожками. Вкуснее пирожков моей матушки ты точно не едала! А еще она столько историй знает! Хошь – расскажет про древних волшебников, а хошь – про диковинных зверей. Ну, что скажешь?
На долю секунды – опасную долю секунды – Энн задумалась. Когда в приглашении незнакомца фигурирует другая женщина, становится не так страшно. Еще и покормят! Хотя… А если пирожки отравлены? А если мать с ним в сговоре, и они вместе похищают заблудившихся людей и… Едят их? Продают в рабство?
Энн одернула себя. Пожалуй, стоило читать меньше страшных сказок. Она растянула губы в улыбке, которую так долго прививали ей придворные учителя, в меру вежливой и слегка властной:
– Благодарю. Я спешу, поэтому не смею больше вас задерживать.
Фермер почесал затыло – шляпа при этом несколько раз подпрыгнула на его ярко-рыжей шевелюре – и прокричал вслед удаляющейся Энн:
– Передумаешь – приходи! Меня Харс зовут. Все тут знают.
Лишь спустя сотню шагов Энн осознала, что перестала дышать. Не слишком ли поспешно она убежала? Лицо горело, сердце колотилось. Девушка даже не сразу поняла, куда идет и что происходит вокруг. Она вспомнила о дыхательной гимнастике. Глубоко вдохнула, задержала дыхание и шумно выдохнула. Щеки горели уже не так сильно, туман в голове стал рассеиваться.
Может, зря она так? Сейчас бы сидела с добрыми людьми и уплетала пироги… «Хватит!» – одернула она себя. Путь только начинается, возможностей для общения будет предостаточно. И наверняка попадутся более одетые и образованные собеседники.
Ноги вели девушку без ее участия. Наконец, она очнулась и огляделась. По обе стороны высились толстые стебли, из которых торчали необычные уплотнения с пучками волос. Энн зачарованно провела рукой по плоду. Что это? В сознании заскребся бесенок и прошептал: «Давай, сорви! Смотри, их тут сколько. Пропажи одной никто не заметит!».
Как воспитанная девочка Энн не желала и слышать такие речи. Но как беглянка, жаждущая вкусить свободы – ловила каждое слово внутреннего монолога. И, как ни прислушивалась к себе, не улавливала голос здравого смысла. Боясь передумать, Энн поспешно ухватила плод и дернула. Тот не поддался. Тогда она покрутила его у основания и чуть не упала в пыль – растение с хрустом оторвалось.
Девушка прислушалась. Никаких криков или шагов. Кража удалась. Позорище…
Трофей исчез в котомке за спиной, и начинающая воровка зашагала дальше. Уши еще долго горели от стыда, но внутренний чертенок хвалил и заверял, что с этого момента Энн сможет постоять за себя.
Желудок заворочался, напоминая о пропущенном завтраке. Энн вытащила из котомки галеты и принялась жевать. Делала она это нарочито медленно, растягивала удовольствие, чтобы обмануть желудок. Мол, вот, смотри, у нас полно еды! А сама размышляла, куда бы спрятаться, чтобы разглядеть сорванный плод. Кругом, куда ни посмотри, тянулись поля, из которых тут и там торчали соломенные шляпы работников. Энн узнала пшеницу по характерным колоскам, остальные же растения были незнакомы. Не тому их учат в дворцовой школе… Лучше бы вместо книксенов и видов налогов рассказывали о сельском хозяйстве и культуре простых людей!
Ноги стали заплетаться. Девушка снова споткнулась и, вместо того, чтобы взбодриться, рухнула на край тропы, поросший травой. Только сейчас она поняла, как сильно греет солнце и как она устала. Лучи, которые девушка всю жизнь с таким трепетом ловила из крохотного окна спальной, превратились в злые потоки энергии, жарящие нежную кожу.
Растения с крупными желтыми лепестками – напротив, радовались свету и поворачивали к нему головы. Они отбрасывали узкую полосу тени на траву, вдоль которой расположилась Энн.
Она достала украденный плод, схватилась за длинный зеленый лист и потянула. Тот легко поддался и упал на землю, за ним последовало несколько других. Энн добралась до центра и расплылась в улыбке. Она узнала эти желтые зерна! Так и хотелось подпрыгнуть и станцевать в честь победы, но тратить силы на такие пустяки не стоило. Девушка с наслаждением вгрызлась в початок кукурузы. По подбородку потек сок, но это был сущий пустяк.
Когда с обедом было покончено, Энн выбросила обглоданный початок в ближайшие кусты и окрикнула одного из фермеров:
– Подскажите, пожалуйста! Далеко ли отсюда до столицы?
Несколько шляп повернулось в ее сторону. Снова неуютные взгляды. Одна молодая девушка крикнула:
– Недалече осталось. Пройди вдоль морковно-свекольных полей до самого конца, а там и мост в город отыщешь. Осталось полчаса ходу.
Спрашивать, как выглядит ботва моркови и свеклы, Энн не стала – не хватало ещё выставить себя полной дурой. Поэтому она благодарно кивнула и с уверенностью зашагала дальше.
Тропинка стала шире. Если раньше туфли поднимали клубы пыли, заставлявшей чихать, то сейчас они звонко цокали, а вместо протоптанной земли тянулась настоящая мостовая. Красивые аккуратные камни лежали один к одному, выстраивая причудливые узоры.
Энн так увлеклась этой мозаикой, что не сразу почувствовала, как идет по мосту. Добравшись до середины, она ахнула: за широкой бурной рекой возвышались золотые ворота и ослепляли своей чистотой. Они не были частью стены или частокола, а просто стояли в пустоте над… Нет, тропинкой это уже нельзя было назвать. Это была самая настоящая дорога!
– Поберегись! – крикнул взявшийся из ниоткуда возница, и перед самым носом пронеслась телега с двойкой лошадей. Она умчалась в сторону полей и быстро скрылась из вида, но грохот деревянных колес еще долго эхом разносился по округе.
Одной проблемой меньше – ворота оставались открытыми. Над ними гордо выгибалась надпись: «Добро пожаловать в Турию», и чуть ниже – «Гордую столицу королевства Лиоль». Энн шагнула внутрь.
И словно получила чугунной сковородой по голове – таким оглушительным оказался город. Между причудливыми домами, палатками и прилавками сновали люди в ярких одеждах. Торговцы кричали, предлагая «самые сочные персики», покупатели шарахались от особенно настойчивых предложений, попрошайки горестно причитали и клянчили мелочь. В бурном потоке людей сновали телеги и кареты разной величины. Те, что побольше, останавливались вдоль дороги в одних и тех же местах, выпуская и запуская людские потоки. И как только они протисиквались сквозь этот бедлам?!
Энн внимательнее пригляделась к домам и ахнула. Они были не из досок или камней, а буквально вырастали из земли единым деревом необычной, широкой и пузатой формы. Обычные тонкие ветви торчали из скругленной крыши и стремились к небу. В полости за окнами, прорубленными в стволах, занимались домашними делами их обитатели. Каждое дерево-дом было уникальным, удивительным, не похожим на соседнее. Волшебным!
Энн пересеклась взглядом с торговцем неподалеку и, опередив красочное восхваление товара, спросила:
– Подскажите, пожалуйста, как получаются такие чудесные дома?
Улыбка торговца, который надеялся заработать, угасла. Он посмотрел в указанном направлении и пожал плечами:
– Работа местных Растителей. Не отсюда, что ли?
– Да, я впервые в столице. А кто такие Растители?
– Из какого болота ты вылезла, девочка? Ступай, не мешай мне работать.
Энн не обиделась. Она ведь и правда всю жизнь провела в условном болоте. Мир не видела, но не по своей воле – поэтому винить ее не в чем.
Она побрела дальше, восторженно разглядывая каждое здание и каждый прилавок, заваленный необычными сластями и ароматными колбасами. Послышались завывающие звуки, и Энн направилась в их сторону.
Это был настоящий дикий хор! Волки, идеально вычесанные, сидели в два ряда: на скамье и вдоль нее. Хвосты двигались синхронно, подражая палочке дирижера – мужчины в высокой шляпе и фиолетовой рубашке. А глотки в два голоса тянули песню. И она трогала! На глаза сами собой наворачивались слезы, хотелось подойти к животным и обнять каждого по очереди, а потом подарить по сосиске.
Горожане проходили мимо, не обращая на представление никакого внимания. К музыкантам приблизился мужчина в строгой форме и, нахмурив брови, что-то сказал дирижеру. Тот вытянул вперед палочку, вращая ее и демонстрируя со всех сторон. Пока служитель порядка внимательно разглядывал инструмент, хор вторил всем движениям палочки. Интонации то улетали до самых облаков, заставляя стекла домов дрожать, то спускались до таких нот, что зудело в ушах. Наконец, осмотр был окончен, и хор вернулся в привычные музыкальные рисунки.
Энн вдохнула полной грудью. Воздух… Воздух был пропитан бытовой магией и мелкими чудесами. Этот запах невозможно описать словами – Энн чувствовала, как в груди взрываются крошечные фейерверки. Она иногда испытывала это ощущение. Фродт, престарелый советчик отца и придворный маг, показывал чудеса. Однажды ему даже влетело за это – на десятый день Рождения Энн он заставил каменные статуи в дворцовых холлах танцевать хороводы. Слуги потом неделями вычищали ковры от мраморной крошки – зато Энн всерьез задумалась о том, как здорово было бы научиться колдовать и каждый день превращать в праздник.
Кто-то толкнул в плечо. Энн хотела возмутиться, но ее обступила целая толпа – и каждый спешил в свою сторону.
Энн сдвинулась на край дороги. Это оказалось непросто: ее все время норовили сбить с ног или пихнуть локтем. В ушах гудело. На одном из магазинчиков была вывеска «Лавка Гримси», и девушка нырнула внутрь в поисках укрытия.
Первое, что бросилось в глаза – табличка «РУКАМИ НИЧЕГО НЕ ТРОГАТЬ!». Она свисала с потолка на тонких нитях и слегка раскачивалась, крупные буквы кричали на каждого нового посетителя.
Тяжелые стеллажи, пыль с которых не убиралась со времен открытия лавки, тянулись вдоль всего помещения. На них лежали диковинные вещи: кристаллы в виде пирамид в изящных металлических оправах, куклы с живыми лицами, плюшевые игрушки, двигающиеся сами по себе. Леденцы сверкали так, будто их только что облизала орава детей, а обертки с шоколадом предупреждали: «Во избежание слишком темного загара съедать не более дольки в день». Сердце в груди радостно кувыркнулось: это же настоящая волшебная лавка!
В глаза бросился шкаф, стоящий в дальнем углу. Его до самого верха заполняли книги – от ветхих журналов с загнутыми углами до солидных томов, которые невозможно снять с полки в одиночку. Один из корешков мягко мерцал, подзывая к себе.
Энн часто заморгала в надежде сбросить наваждение, но свечение не исчезало и, более того, усиливалось с каждым шагом, пока не стало слепить ярким белым светом. Как во сне, девушка вытянула руку и погладила корешок. Тот приятно грел ладонь, пальцы слегка покалывало. В следующее мгновение Энн уже снимала книгу с полки, а сердце отчаянно колотилось.
Она раскрыла нежно-зеленый томик в случайном месте. Пусто… Энн разочарованно опустила плечи и уже хотела вернуть книгу на место, как вдруг на странице стала появляться картинка. Линия за линией, штрих за штрихом вырисовывалась большая клетка с золотыми прутьями, а внутри нее сидела крохотная птица.
Энн с восторгом разглядывала ярко-оранжевые перья, когда блестящие глаза внезапно моргнули. Птица встрепенулась, слетела с жерди и, пнув дверцу крохотной лапкой, вылетела наружу. Она не ограничилась краями страницы – и, выпорхнув из бумаги, взмыла под самый потолок.
Она кружилась в лучах солнца, пробивавшихся снаружи, словно купалась в их тепле. Радостно чирикнув, птица спикировала вниз и приземлилась к Энн на плечо. Малышка переступила лапами, устраиваясь поудобнее, и нахохлилась в яркий пушистый шар.
Волшебная книга? Энн с интересом разглядывала непрошенную гостью и прислушивалась к ощущениям. Вновь, как в лесу, не было ни испуга, ни сильного удивления – словно так и должно было случится. На сердце было хорошо и тепло, оно словно тянулось к птичке.
– Назову тебя Чуда, – прошептала Энн.
Поколебавшись, она бережно закрыла книгу и собралась поставить ее на место, но грубый голос у самого уха заставил подпрыгнуть:
– Стоять! Думала, я не замечу?
Над девушкой вырос громила. Его близко посаженные глаза недобро сверкали. А лицо заняло весь обзор – но особое внимание привлекала уродливая бородавка на носу, из которой торчала пара тонких волосков. Энн попятилась. Больно ударилась локтями о шкаф, и по телу пробежала искра боли. Чуда, чирикнув, взлетела и спряталась под воротником рубашки. Энн тихо спросила:
– Не… не заметите что?
Тройные подбородки всколыхнулись, указав на книгу:
– Что ты, не оплатив, хватаешь грязными руками мой товар!
Энн оцепенела, глаза в ужасе распахнулись. Уже второй раз она попадает впросак! Как можно быть такой глупой – сбежать из дома без гроша в кармане?.. Вернув взгляд на громилу, Энн прошептала:
– Простите. У меня нет денег.
– Мой товар нельзя облапать и, как ни в чем не бывало, вернуть на место. Придется отработать, госпожа воровка. Или ты думаешь, Дневники Души на деревьях растут?
Энн учила уроки и знала, что бумагу и правда делают из древесины. Девушка уже открыла рот, но ее грубо прервали. Хозяин лавки схватил пальцами-сардельками воротник, из-под которого раздался испуганный писк, и проревел в ухо, брызгая слюной:
– Даю тебе три месяца. Никаких выходных. Метла в подсобке, спать будешь там же. Попытаешься сбежать – удвою цену. Приступай!
Он швырнул Энн в сторону. Чуда возмущенно чирикнула, вылетела из-под воротника и стала размахивать крыльями, изображая крохотные кулаки. Энн шикнула и, ухватив хвост, спрятала боевую подругу обратно. Она могла прямо сейчас оставить несчастный дневник и броситься бежать – почти наверняка этот толстяк не догонит. Но было что-то во взгляде лавочника… Суровое, жесткое, не терпящее никаких возражений. Властное. Волна смирения и покорности поднялась от низа живота и захлестнула по самое горло, мешая ровно дышать и связно мыслить. В голове все смешалось.
Энн склонила голову и тихо спросила:
– Где я могу набрать воды?
Глава 3. Надежда
Сегодня на завтрак были обрезки хлеба и пригарки со сковороды. Снова. Что ж, это лучше, чем два дня назад – когда Энн досталось восхитительное «ничего». Повезло, что Гримси не любил корочки, и их можно было есть без страха быть наказанной.
Чуда вернулась с утреннего облета и заняла уже привычное место на плече. Она демонстративно принялась чистить перья, показывая: пыли все еще слишком много.
Вздохнув, Энн взяла тряпку и принялась мыть книжный шкаф. Казалось, он был волшебным предметом, а не частью интерьера – иначе как объяснить то количество пыли, которое накапливалось на нем всего за несколько часов?
Спина громко щелкнула, возвращая на место сместившийся за ночь позвонок. Мышцы привычно ныли. Сегодня поспать не удалось – хозяин запретил выставлять ведро из подсобки, и всю ночь Энн пыталась подобрать наименее неудобную позу кренделя. Если таковая вообще бывает.
Брякнул колокольчик. Тяжелые ботинки застучали по полу с такой силой, что стеллажи подпрыгивали с каждым шагом.
Энн не отвлекалась от работы, натирала каждый корешок на полке. Будь возможность – она бы растворилась в воздухе или превратилась в никому не нужный томик по садоводству.
– Это что?! – от крика здание всколыхнулось, как желе.
Энн подняла глаза. Гримси упер руки в бока и принялся буравить взглядом. Не дожидаясь ответа, он проревел:
– Средь бела дня! Госпожа воровка, кем бы ты себя ни возомнила, ты очень об этом пожалеешь!
Неужели Гримси спустя целый месяц все-таки заметил Чуду и решил наказать за животное в своей драгоценной лавке? Птица, словно услышав мысли хозяйки, прижалась к ней так сильно, что стала похожа на невзрачный рыжий холмик. На всякий случай Энн потупила взор и громко и четко, как ее учили, сказала:
– Прошу простить, мастер. Больше не повторится.
– Не повторится что? – Гримси расплылся в улыбке.
Энн непонимающе переводила взгляд с широкой сросшейся брови на изогнутые губы и обратно. Чуда выглянула из-под крыла – черный глаз-бусина сверкал с любопытством.
– Да я пошутил, – усмехнулся Гримси, и, как следует изучив растерянное лицо девушки, расхохотался.
Подбородки подпрыгивали над идеально круглым животом, из глаз текли слезы, которые шутник смахивал краем своего мешковатого серого балахона. Отдышавшись, лавочник махнул рукой и с трудом выдавил:
– Иди… Отдохни.
Энн не нужно было повторять дважды, и через пару прыжков она уже ютилась в своей каморке, обнимая швабры и восседая на перевернутом ведре. Этот день отличался от прочих. Чем еще он удивит?
Руки привычным движением вытащили Дневник Души из тайника под половицей – он обнаружился в первое утро, когда Энн случайно сдвинула ее ногой в беспокойном сне. Тридцатая страница мало чем отличалась от всех предыдущих. Серая бумага. В самом верху белел просвет, а под ним рассыпались красные искры. Никаких больше золотых клеток с чудесными птицами.
Чуда сидела на краю дневника, понурив голову. Внезапно она встрепенулась, откусила узкую полоску серой бумаги и, оценив длину, аккуратно вставила ее в хвост. Потом расправила крылья и взмыла под потолок. В этот раз не было солнечных лучей, в которых перья переливались бы всеми оттенками оранжевого, да и круги оказались куда более скромных размеров – но картина все равно завораживала.
Энн улыбнулась и захлопнула дневник – разворот сверкнул свежими всполохами яркого цвета.
Дверь без предупреждения открылась.
– Чего расселась? А ну топай своими ножками полы драить. Справишься сегодня без подсказок – разрешу в следующий раз почистить маргисы.
Гримси исчез из поля зрения так же быстро, как и появился. Энн набрала в ведро воды, намочила тряпку и хотела уже надеть ее на швабру, но подпрыгнула от новых инструкций:
– Никакой швабры! Хочу, чтобы каждый закуток лавки был вымыт до блеска этими прекрасными белоснежными ручками. И если хоть одно пятнышко… – веселое бренчание колокольчика прервало тираду.
Гримси сменил выражение лица так неожиданно, словно съел целую пригоршню увеселительных леденцов. Губы растянулись в радушной улыбке, кулаки разжались и раскрылись в приветственном жесте. А ноги уже вели к новому покупателю.
Угрозы в лавке раздавались чаще любых других реплик, и нередко исполнялись в полной мере. Энн вспомнила, как однажды ее заставили счищать пыль со шкафа спичкой с намотанным кусочком ваты – но как только девушка переходила к следующей полке, предыдущая вновь покрывалась грязью. Или как ей вручили зубочистку и наказали прочистить каждую щель в деревянном полу, с чем невозможно было управиться и за неделю.
Мокрая тряпка, которая в прошлой жизни была ночной рубашкой, шлепнулась на пол. На Энн давно болталась грубая рубаха из мешковины, которая натирала в подмышках и уже в день вручения пахла так, что слезились глаза. Энн присела на корточки и принялась елозить непослушными руками – пол был таким грязным, что как бы часто она ни меняла воду, разводы становились только заметнее.
За работой глаза сами собой метнулись к прилавку. Там молодой человек в шляпе с широкими полями и клетчатой рубашке что-то объяснял Гримси, жестикулируя. Он показался Энн смутно знакомым, но вспомнить, где она его видела, никак не получалось.
Чуда задремала на краю ведра. Она сидела на одной лапке, подтянув вторую к теплому животу, и слегка покачивалась. Ведро скрипнуло по полу – Энн сдвинула его на новое место. Чуда дернулась, не удержала равновесия и с громким бульканьем свалилась в мутную воду.
Покупатель и Гримси одновременно повернулись на звук. Энн, скорчив извиняющуюся мину, прошептала: «Ай». Птица вынырнула, спрыгнула на пол, встрепенулась. И возмущенно чирикнула, напоминая о работе. Не хватало еще получить новую взбучку за безделье. Энн вновь схватилась за тряпку и принялась тереть.
– Госпожа воровка! С вещами на выход! – рявкнул Гримси. На его лице не было и тени улыбки, под глазами пролегли мрачные тени.
Она не поверила. Ей ведь сказали три месяца. Что это значит? Ее выкупает новый хозяин?
Словно в подтверждение догадок звякнул мешочек, передаваемый из рук в руки. Гримси снова окрикнул:
– Руки в ноги – и вон отсюда!
Времени на размышления не было. Насколько суров будет новый хозяин, она разберется потом, но вряд ли он хуже Гримси.
Чуда чирикнула и махнула головой в сторону подсобки. Дневник! Энн бросилась за сокровищем, добытым с таким трудом, и, сунув его в потрепанную котомку, подбежала к молодому человеку. Он улыбнулся – и на щеках пролегли ямочки. Без лишних слов парень махнул в сторону двери, и они вышли вдвоем на залитую утренним солнцем улицу, где уже вовсю сновали пешеходы.
– Ты наверняка голодная, – голос молодого человека так разительно отличался от грубого и громкого голоса Гримси, что все напряжение Энн отступило, плечи расслабились. Боясь разреветься прямо на улице, она молча кивнула.
***
– Я Сол, – пробормотал парень сквозь набитый рот.
– Я… Меня зовут Энн.
Энн украдкой взглянула на стопку бутербродов между ними. Котлеты между ломтями черного хлеба сочились жиром, а кругляши огурцов пахли так, что приходилось время от времени сглатывать слюнки. Дожевав очередной кусок, Сол приподнял бровь:
– Ты чего не ешь? Налетай! Знаю я, как скупердяй Гримси кормит своих рабов. Был на твоем месте.
У Энн даже зверский аппетит отступил, и вопрос вырвался сам собой:
– И ты? Как тебя угораздило?!
Парень улыбнулся, снял шляпу и бережно уложил ее на край скамьи. В глаза бросилось кольцо с маленьким прозрачным маргисом, нанизанное на мизинец. Темно-русая копна волос неряшливо топорщилась в стороны.
– Расскажу, как только опустеет эта тарелка.
Энн набросилась на бутерброды с такой жадностью, словно последний месяц еды даже в поле зрения ни разу не бывало. Чуда, затаившаяся под столешницей, тоже осмелела и принялась подбирать крошки.
Родители не разрешали ей так питаться. Папа учил, что будущая королева обязана прожить долгую и здоровую жизнь, а мама постоянно напоминала о «предрасположенности женщин из их семьи к чрезмерной полноте». Конечно, повар баловал Энн: то сухариков отсыплет, то в ягодный компот «случайно» добавит больше сахара, чем нужно. Но вредные сладости редко бывали в рационе принцессы.
Гора еды за несколько минут перекочевала в желудки. Когда Чуда, раздувшись раза в два, завалилась на спину и начала тяжело дышать, Сол откинулся назад и заговорил:
– На самом деле, моя история не особо отличается от твоей. Шел мимо витрины, увидел кольцо из редкого сплава с небольшим осколком маргиса и, как зачарованный, вошел в лавку, без задней мысли взял его посмотреть. Кстати, ты знаешь, почему маргисы вытачивают в виде пирамиды с четырьмя гранями?
Энн покачала головой: она даже никогда не задумывалась об этом. Да и до Турии видела всего один маргис на браслете у Фродта – большой черный камень, какой обычно носят советники. Сол продолжил:
– Широкое основание прилегает к коже волшебника и собирает эмоции, а острая вершина концентрирует их и таким образом влияет на реальность.
– То есть, без кристалла творить магию не получится?
– Ага. Первый кристалл, совсем крошечный, выдают в Высшей школе магии. А после обучения выпускники получают разрешение на покупку кристаллов крупнее и мощнее. Так вот. Я почти уверен, что старина Гримси не грешит зазывать с помощью заклятия привлечения.
Энн округлила глаза:
– А что, и такое есть?
– Конечно. Городские службы стараются отслеживать его использование, и пару раз даже наказывали за подобное жульничество, но чужие примеры не помогли запугать прочих торгашей. Я успел только примерить кольцо, а Гримси уже возник передо мной, словно из ниоткуда, и давай кричать. Растерялся я тогда – жуть. Мне лет тринадцать было, малой совсем. О Высшей школе магии только мечтал и думал: а ну-ка, попробую. Вдруг у меня талант, поступлю без экзаменов…
Чуда смогла подняться на лапки и больно клюнула в руку. Энн словно вынырнула из-под воды – оказывается, она все это время не моргая смотрела на Сола. Было в его внешности что-то… завораживающее. Как он махал рукой с остатком бутерброда, который никак не долетал до рта. Как на щеках появлялись ямочки, такие милые, что их хотелось потрогать и убедиться, что они и правда существуют. И как блестят глаза. Энн была готова утонуть в этих глазах цвета молочного шоколада со светлыми прожилками. В них было столько тепла и глубины, столько жизни!
– Ты еще здесь? Или улетела в облачные дали? – Сол выдернул ее в реальность.
– Да-да, извини, – Энн почувствовала, как щеки наливаются румянцем.