Вор с черным языком

5

Лис, бегущий рядом

– Ты идешь в Аустрим?

Я выследил спантийку в таверне «Чалая лошадь» – прелестной деревянной «огненной ловушке» из тех, что так любят путешественники, желающие опорожнить свои кошели. Вопрос был не по существу, потому что я сидел в кресле напротив ее кровати, а она только что проснулась.

С быстротой летней молнии спантийка схватила меня за ногу и подвесила вниз головой за окном, которое я сам же и открыл. Она не знала, что, перед тем как заговорить с ней, я уже осмотрел ее скудные житейские блага. Ванны в комнате не было, только таз с мутной водой, в котором мокла льняная одежда со свежим пятном крови от моей стрелы. Щит стоял у стены. Обнаженный спадин лежал возле кровати – похожий на ганнский меч, только более изящный. Крепкое клиновидное лезвие, чуть короче двух футов, с утолщением в слабой части, долом и зловещим острием, напоминающим осколок стекла. С какой легкостью она проткнула бы мне сердце, стоило мне неосторожно выдохнуть, склоняясь над ней!

Но в каждой профессии свои острые ощущения.

Заглянуть в ее кошели было плевым делом. Во всяком случае, в те, что висели на ремне. Монет у спантийки оказалось маловато для дальнего странствия. Я не взял ни одной. Она бы наверняка заметила пропажу, а я хотел, чтобы спантийка была на моей стороне. И все равно это далось мне нелегко. У меня болезненная страсть к деньгам, не имеющая ничего общего с наживой. Они мне просто нравятся – на вид, на ощупь, на запах. Надеюсь, наступит день, когда я накоплю столько монет, что смогу просто перебирать их, не испытывая необходимости тратить.

У нее было спантийское серебро – три «лотоса», две «королевские головы» с изображением его длинноволосого усачества короля Калита, а также холтийские шиллинги, несколько медяков и целый галлардийский «лев», равный по достоинству всем прочим, вместе взятым. Я понюхал его, провел ногтем по гурту и даже положил в рот, наслаждаясь привкусом. Это было настоящее золото. Не беспокойтесь, я вытер монету о свою рубаху, перед тем как вернуть на место, но продолжал любоваться ею. Мне нравится, что лев на ней как будто улыбается. И нравятся три меча острием вверх и лежащий плашмя кинжал на реверсе.

Галлардийцы знают толк в деньгах, лучшая чеканка на всем востоке, почти как в Древнем Кеше до Тряса. Моя любимая монета – галлардийский «совенок». Она даже не золотая, обычное серебро. Но тот, кто вырезал штамп, должно быть, очень любил сов. Не отличишь от настоящей, так и кажется, что маленькая негодница сейчас заухает. И дерево с полумесяцем на обратной стороне. Не люблю тратить «совят», но иногда приходится, мне вечно не хватает денег.

Что было в заплечной сумке, так и осталось тайной, спантийка на ней спала.

Сумка не казалась тяжелой, совсем немного монет, если это были монеты. Возможно, банковские векселя, или драгоценности, или еще что-то легкое, но никогда не угадаешь, что лежит в мешке, который охраняют заботливей всего. Мне приходилось срезать кошели с прядью конской гривы, мешочком песка и молочными зубами. Самой странной моей добычей было высушенное сердце, почти наверняка человеческое. Хорошо, что этот урод не поймал меня.

Хотя меня еще никто не поймал.

Так, где я остановился? Ах да, за окном, головой вниз. Не думайте, что спантийка держала меня за щиколотку одной рукой, словно какой-нибудь полукровка с Невольничьих гор. Нет, она едва справлялась двумя руками, упираясь локтями в подоконник. Я не сопротивлялся, просто скрестил руки на груди. Приятно, когда кровь приливает к голове.

– Ты собралась в Аустрим? – снова спросил я. – И куда подевалась твоя птица?

– Попробуй только еще раз вякнуть про птицу!

– Отлично. Тогда как тебя зовут?

– Тебе это ни к чему.

– Хорошо. Но все-таки ты идешь в Аустрим?

– Ты вор из Гильдии. Тебя обучали магии. Если я тебя отпущу, тебе это не сильно навредит?

– А если я скажу «нет», ты придумаешь другой способ навредить мне?

– Может быть.

– Тогда я скажу «да», мне будет очень больно. Прошу тебя, храбрый рыцарь: не бросай меня тыквой о землю.

Она отпустила мою ногу, но я не держу на нее зла.

Это был всего лишь третий этаж.

Притормозив падение, цепляясь за стены, я приземлился на ноги и перекатился через бок. Потом быстро вскарабкался назад. Спантийка уже держала меч наготове, но не возле моего лица. Поняла, что я мог убить ее спящей. Она вовсе не была беспечной и крепко закрыла окно, просто меня очень трудно не впустить. А убить еще трудней. Если вы говорите по-гальтски и помните мое имя, то уже, наверное, догадались об этом.

На нашем черном-перченом языке «кинч» означает петлю или аркан. Еще так можно назвать сложную или неожиданную проблему, какой я, несомненно, и стал для моей матери, появившись на свет всего через три месяца после свадьбы родителей. Подозреваю, что выражение «неожиданная проблема» описывает всех гальтов в целом, – во всяком случае, такими мы оказались для завоевателей из Холта. Понадобилось пятьдесят лет, чтобы покорить нашу страну, а потом еще три столетия холтийцы жалели об этом. Мы, черноязыкие, плохо слушаемся приказов и ни на кого сами не нападаем, но на своей земле устроим ад любому. Гальты – прирожденные лучники и без промаха мечут в гнилые тыквы все, от камней до копий. Мы отличные музыканты и наездниками были тоже неплохими, когда по нашим равнинам еще бегали лошади.

Разумеется, это все было до прихода гоблинов.

Говорят, что гальты с их чуть заостренными ушами и мелкими костями – это все, что осталось от эльфов. У меня медно-коричневые волосы, даже рыжие при ярком свете, а борода, насколько мне удалось ее отрастить, ближе к имбирной. Не скажу, что вопрос с эльфами решен окончательно, – большинство университетских недоумков говорит «нет», некоторые сомневаются, зато в каждой деревне возле торфяных болот рассказывают легенды про то, как один огородник вытащил из воды похожее на человека крохотное существо с болотно-черной кожей, острыми ушами и драгоценностями невиданной красоты. Правда, никто сам этого не видел, да и драгоценности каждый раз либо пропадали, либо их продавали.

Но что я могу знать? Только свое имя.

– Меня зовут Кинч, Кинч На Шаннак, или Драный Кинч, если угодно. Мне не впервой слышать такое.

Она фыркнула.

Я сидел на подоконнике, скрестив ноги, и не сводил с нее убийственных для женщин зеленых глаз. Мне говорили, что они светятся, как нефриты с далекого запада.

– Не пойти ли нам на запад вместе?

Она задумчиво посмотрела на меня:

– И зачем ты мне нужен?

– Скорее, зачем мы нужны друг другу.

– Ну так расскажи.

– Я буду стоять на страже, пока ты спишь. И спать, когда сторожить будешь ты. Я буду лгать тебе, когда от этого ничего не изменится, и лгать ради тебя, когда это необходимо. Я позабочусь о том, чтобы петушки с зудящим гребешком держались от тебя подальше и чтобы тебе доставалась лучшая бочка с вином. Ты никогда больше не встретишь дверь, куда не сможешь войти, и стену, за которую не сумеешь заглянуть. Когда тебе придется сражаться, я позабочусь, чтобы ты заранее знала, откуда появятся враги, и сам разберусь с теми, кто послабее. Не обещаю быть твоим псом, но если ты сама наполовину волчица, как я считаю, то найдешь для себя лиса, бегущего рядом.

– Спроси меня еще раз завтра утром, – сказала она и легла спать, повернувшись ко мне спиной.

6

Понапрасну испорченная слива

На следующий день в Кадот прибыли юные гонцы в желтых туниках Гильдии скороходов. Барон едва успел взломать печать на письме, а его глашатаи уже стояли на приступках по всему городу, выкрикивая спешно изданные указы. У той чтицы, с которой столкнулся я, были легкие редкой вместимости. Выдыхая, она напоминала пышущего огнем дракона.

– Слушайте! Слушайте! Справедливый и беспристрастный барон Ансельм Кадотский и его августейшее величество король Конмарр Холтийский получили весть из страны, именуемой Аустрим! На них напали самым предательским образом! Вражеское войско пришло из-за Невольничьих гор!

От ее зычного голоса звенели оконные стекла и тряслись каменные стены, рот она открывала так широко, что видны были даже задние зубы.

– Столица Храва пала! Есть опасения, что король погиб! Купец из Молровы, лично известный господину барону, отправил гонца прошлой ночью! Он уверяет, что Стена из воловьей кости, ограждающая с востока его королевство от Аустрима, не потемнела! И никогда не будет разрушена!

– Это были гоблины? – спросила женщина с резким антерским акцентом.

Она носила традиционную для антерок длинную телогрейку, прикрывающую такое же традиционное брюхо. Иностранное подданство не спасло женщину от правосудия барона, глашатай жезлом указала на нее двум стражникам, которых зеваки прежде не замечали. Стражники подбежали к антерке и трясли ее до тех пор, пока не выдавили из ее кошеля половину всего серебра. Никому не дозволено прерывать оглашение указа, по крайней мере в Кадоте.

Все знали, что мир людей заканчивается у Невольничьих гор и те, кто движется на восток, людьми быть не могли. Хотя гоблины живут не на западе и уж тем более не на севере. В Аустриме слишком холодно, а в горах и того холоднее. Гоблинам не нравится снег, – по крайней мере, мне так рассказывали. Они пришли из Земель Орды, огромного острова на юге, за Жарким морем, известного также как Старый Кеш.

Туда мы их и отогнали.

На какое-то время.

Зеваки на площади не видели суровой правды, показанной мне монетой-свидетелем. Они еще не поняли, что на восток хлынули великаны. Но некоторые уже догадывались, да и остальные скоро все узнают.

– Барон верен королю Конмарру и не сомневается, что вы все верны ему, от мала до велика. Нет на свете людей, преданнее кадотцев! И храбрей тоже нет! Во имя сокола Кадота! Harralah!

Толпа взревела. Глашатай с приступкой в руке поспешила к следующей площади. Стражники трусцой припустили следом. Помятая антерка, держась за кольцо давно уже не используемого коновязного камня, осторожно пыталась рыгнуть, опасаясь выпустить что-нибудь более весомое.

И тут толпа заговорила.

Я уловил лишь отдельные фразы.

– На мой вкус, это слишком похоже на новую заварушку.

– Думаешь, объявят призыв?

– Меня с малолетства учили стрелять из лука. Если не для этого, тогда для чего?

– Девочка, тебе и сейчас лет немного, мудрый человек не станет так болтать языком. Никто бы не учил тебя стрелять, если бы гоблины не перебили всех парней на Войне молотильщиков двадцать лет назад. Сотни тысяч оставили тогда поля и мастерские, чтобы задавить числом кусачих, как называли гоблинов. И все они пали в траву и песок, в грязь и на камни. Или заболели в лагерях и вернулись назад с кашлем, а то и с чем-то пострашней.

– Но потом женщины ушли на Войну дочерей и показали себя лучше.

– Не лучше и не хуже. На Войне дочерей у нас были птицы. И обучение. И мужчины тоже сражались.

– Мне не нужно обучение. Я пробью стрелой подброшенную сливу.

– И лишь покажешь, насколько ты слаба, раз уж готова понапрасну портить сливы.

Старик был прав. Во время Войны молотильщиков не хватало рук собирать урожай, и почти весь мир людей страдал от голода. Нам в Гальтии приходилось не так туго, мы ловили дичь в лесах и рыбу в реке.

– Я убью гоблина, – бахвалилась девушка.

– Так говорили и мужчины, и все отправились кормить червей.

– Это не гоблины, – сказал другой старик.

– Не-а, это хуже.

– Хуже не бывает.

– Бывает.

– Как это? – спросила девушка.

– На гоблина ты смотришь сверху вниз, а те, из-за Невольничьих гор, смотрят сверху вниз на тебя.

Это сказал пожилой одноногий крестьянин с подколотой пустой штаниной. На руке, державшей костыль, не хватало двух пальцев. Уж он-то убивал гоблинов, а они кусали его.

Но я направлялся не к гоблинам, и это странным образом успокаивало.

Любой слизняк, никогда не видевший живого гоблина, знал, что они варили зелье, которое вызвало мор и погубило наших лошадей. Вторая война с гоблинами, Война молотильщиков, была такой жестокой, что теперь редко встретишь мужчину возрастом от тридцати до шестидесяти. А Война дочерей превратила в солдат так много женщин, что нынче едва ли отыщешь детей от восьми до пятнадцати лет.

Спору нет, великаны внушали ужас, но люди и гоблины были просто созданы для того, чтобы убивать друг друга.

7

Обрученная с Костлявой

Около полудня я сидел один в «Олене и тихом барабане», благопристойной таверне с покосившимися каменными стенами, которые подпирали балки из белой сосны. Чудесней всего было то, что хозяйка, изо всех сил заботясь о сохранении внешнего вида таверны, редко заглядывала на чердак, куда сваливала всяческий ненужный хлам. Среди этого кавардака я устроил себе постель, после того как простился со спантийкой.

Посчитав здешние комнаты слишком большой роскошью – не из-за обстановки, а из-за скудости моего кошеля, я пролез в дом через высокое окно, отыскал лестницу и поднялся на чердак. Меня бесконечно забавляло раз за разом спускаться из тайного убежища и снова заходить в таверну с улицы, чтобы купить кружечку пива. Я уже изрядно хлебнул и сидел в глубокой задумчивости. Как всегда в таких случаях, взгляд мой сделался рассеянным, а вид – слегка простоватым. Временами я дышал через рот. Мне даже подавали милостыню, когда я устраивал такое на улице. В Низшей школе меня пытались отучить от этих привычек, но в конце концов сдались. Один мастер считал их проявлением недюжинного ума, другой – признаком явного идиотизма. Первый, достопочтенный маг, любил меня за способности к языкам, второй же, ассасин-душитель, презирал мой приветливый нрав и «легкость», с какой я «готов пойти на смерть».

Каждому не угодишь.

Так я и сидел, уставившись в пустоту, чуть ли не пуская слюни, когда стены таверны затряслись от гальтской песни на старохолтийском. В ней пелось про волшебного кота по имени Обормот, но не стоило объяснять посетителям, что там, откуда я родом, с помощью этой глупой песенки гальтских детей учили говорить на языке завоевателей.

Ни один гальт, выросший из коротких штанишек, не станет ее петь. Однако здесь, в Холте, каждый недоумок с пивной пеной в бороде, едва заслышав мелодию, начинает горланить те куплеты этой песни, что сумел запомнить. Хотя надо признать, что припев очень подходит для пьяного рева.

Ну а я думал о великанах.

Я уже говорил, что родился в Гальтии, самом восточном из трех королевств Холта.

Точнее говоря, в Плата-Глуррисе, что означает «сверкающая река» на языке гальтов, первых правителей Холта. Только настоящая сверкающая река находится под землей и состоит из серебра.

Мой папаша добывал серебро, и отец моего лучшего друга тоже, пока гоблины не убили его на Войне дочерей в 1222 году, когда мне было двенадцать. Папаша вернулся домой, но с тех пор не произносил больше одной фразы подряд, да и то редко. Правда, я только год с небольшим наблюдал за тем, как он мучается, и в четырнадцать лет отправился в Низшую школу, но сомневаюсь, чтобы папаша заметил мой уход. Я никогда не работал на рудниках и, если позволят боги, не буду. Люди вкалывают как проклятые во тьме под прекрасными холмами восемь из девяти дней недели, а в выходной, Сатов день, отправляются в церковь и поют там гимны. Потом наливаются хмельным темным пивом до тумана в голове, и ни мужья, ни жены уже не вспоминают о том, что нужно вовремя прерваться, отчего и продолжает пополняться братство людей.

Какого бога прославлял мой отец? Нет, не исконных гальтских богов: Хароса с головой оленя или Фотаннона с лисьей мордой. И не Митренора – древнего холтийского повелителя моря. Нет, отец поклонялся Всебогу в виде бронзового диска на деревянном квадрате либо – в очень богатых семьях – золотого диска на железном или свинцовом квадрате.

Всебог, он же Сат, он же Отец-Солнце, – официальное божество трех королевств Холта. На мой взгляд, это бог уступок и серости, угодный знати проповедью смирения и упорного труда за ничтожную плату, которой едва хватает, чтобы не умереть с голода.

У придумавшего это божество простака не было никакого воображения, он просто вышел на улицу и обожествил первое, что попалось ему на глаза. То ли дело лохматые гальтские боги-кровосмесители. А тем более Запретный бог, иначе зовущийся Перевернутым богом. Но о нем в пределах мира людей лучше не говорить, если не хочешь, чтобы тебе подрезали язык. Ходят слухи, что Перевернутый – истинный бог Гильдии Берущих, но лишь внутренний круг обладающих властью посвящен в эту тайну.

Возможно, этот бог и был настоящим, раз люди на него так обозлились, но Всебог – это полная срань. Таким богам молятся, чтобы вода была мокрой, а огонь – горячим или о том, чтобы он не допустил великанов в твою страну, где их не встречали тысячу лет. Он хорош для простых случаев. Я никогда не видел великанов в Холте, только чучело, которое косолапый Блот возил на двух сцепленных телегах в своем «Караване жутких диковин», беря по медяку за просмотр.

Песня в таверне загремела во всю мощь. Вы когда-нибудь замечали, с каким удовольствием пьяные вытягивают последнюю гласную? Как будто соревнуются, у кого крепче дыхалка. Вот и холтийские болваны из Кадота увлеченно мяукали, сравнявшись в умственном развитии с пятилетними детьми из Плата-Глурриса:

Хотя кто я такой, чтобы судить об их умственном развитии? Беженцы рекой текут из растоптанного великанами Аустрима, а я собрался туда идти.

Передо мной возникла расплывчатая фигура. Это была моя спантийка. Я рассказал ей, где остановился.

– Хозяйка! – крикнула она через плечо и указала на меня.

Женщина у стойки покачала головой.

– Ты пьян, – сказала спантийка.

– Нет, – ответил я.

Вторая по популярности ложь, какую можно услышать в тавернах.

И тут спантийка влепила мне оплеуху прямо по татуировке. От души влепила.

Я уже открыл рот, но вовремя вспомнил, что мне не разрешается первым заговаривать с ней. Спантийка дождалась, когда мой рот закрылся.

– Извини, но, судя по твоему виду, тебе не помешала бы оплеуха. А мне не помешало бы выпить.

– Ах ты, дочь…

– Если ты хоть слово скажешь о моей матери, придется пустить тебе кровь.

– Засранка! Вонючая, выпендрежная спантийская засранка!

– Так сойдет.

Она взъерошила мне волосы, как несносному мальчишке, и я это стерпел.

– Меня зовут Гальва, – сказала она, подошла к стойке и взяла стакан с красным вином.

Начался следующий куплет, а мне требовалось выпустить пар, сделать хоть что-нибудь, и я тоже запел.

Заорал как безумный:

– Мяу, мяу, Обормот, мяу!

Она села рядом со мной, и за час с небольшим я кое-что узнал о женщине с отличным щитом, быстрым мечом и птицей-убийцей.

– А все-таки кто ты такая? – спросил я. – Ты сказала, Гальва? А дальше как?

– Гальва.

– Так.

– Полное мое имя тебе знать ни к чему.

– Очень загадочно. Ты такая известная личность?

– Каждый человек кому-то известен.

– Значит, да?

Я ждал, что еще она скажет, но спантийка лишь смотрела на меня поверх стакана с вином, словно ожидала продолжения от меня. И я продолжил:

– Чем ты известна, Гальва-спантийка? Ты знаменитая убийца?

– Ты не видел, чтобы я кого-то убила.

Тут она была права.

– У тебя был удобный момент, чтобы начать. Почему ты не убила их, остальных грабителей? А меня? Ты – Гальва Милосердная?

– В этот раз.

– Ты покалечила этих, чтобы задержать других. Они тебя больше беспокоили.

Она чуть приподняла стакан, словно приветствуя мое великое озарение.

– Ты дерешься лучше всех, кого я видел. Не так уж много людей я хотел бы в трудную минуту иметь на своей стороне больше, чем тебя. И этого огромного, злобного, великолепного корвида. Куда он, кстати, делся?

– Не он, а она. И не спрашивай меня о птице.

– Я знаю, что они не вполне законны.

Я вытащил колоду «башен» и перетасовал ее, чтобы чем-то занять руки.

– Не вполне? – повторила Гальва. – На севере нет ни одного королевства, где тебя не казнили бы за боевую птицу.

– Я в этих указах плохо разбираюсь. Нарушения закона – не моя область. А что бы с тобой за нее сделали в Испантии?

Она посмотрела мне в глаза, отпила из стакана и только потом ответила:

– Вытащили бы крюком кишки и скормили стервятникам.

– Подходяще.

– У нашего любимого короля Калита настоящий талант палача.

– Здесь, в Холте, все проще. Не удивлюсь, если тебя просто повесят.

– Нет. Здесь подвешивают за ноги и распиливают пополам.

Она сделала вид, будто работает пилой, придерживая свободной левой рукой лодыжку невидимой жертвы. Любопытно, как висел этот воображаемый холтиец – лицом к ней или наоборот?

– Мне казалось, это только за измену, – сказал я. – И за кровосмешение. Мы не одобряем его со времен правления Тамрина Бесшеего.

– Ты ведь знаешь, что сделали с корвидами?

– Нет, не знаю. Думаю, их держат в больших клетках в Испантии и Галлардии.

– Именно так все и должны думать. Но на самом деле птиц перебили. Семь тысяч корвидов. Мудрый и внушающий трепет король Калит решил, что в таком количестве птицы становятся слишком опасны. Поэтому он на глазах у тех, кто научился любить их и доверять им в бою, накормил корвидов отравленным мясом и сжег трупы. Вот как он обошелся с птицами, которые помогли нам прогнать гоблинов. Лишь немногие из нас воспротивились этому. А некоторые скрылись на время, чтобы спрятать пернатых друзей в безопасном месте, а потом объявили, что они умерли.

– Где же можно спрятать такое чудище? Они же слишком бросаются в глаза.

Гальва ничего не ответила.

Я начал раздавать карты на двоих, но она оттолкнула их от себя, и мне пришлось сложить колоду и убрать в карман.