Вор с черным языком

10

Жеребец

Кот нашел меня вскоре после того, как я разыскал Гальву.

Она покинула таверну, в которой мы беседовали прошлым вечером, и я пропустил назначенную встречу у башни Хароса. Но я был уверен, что она не соберется в путь до утра. Спантийцы любят, когда все идет должным образом, а рассвет – самое подходящее время для первых шагов долгого путешествия.

Я заглянул в «Олень и тихий барабан», забрал с чердака свое добро и вернулся в обеденный зал. Обливаясь жиром, с жадностью затолкал в рот пирог с угрем, луком-пореем и грибами в чесночном пивном соусе. Больно было смотреть, как холтийский серебряный шиллинг, иначе называемый «слугой», превратился в четыре марки, или «служанки», и два медяка, но, по крайней мере, мне не пришлось разменивать «совенка». Холтийский «слуга» имеет такую же ценность, как и галлардийский «совенок», только на нем изображен жирный засранец верхом на осле, со снопом пшеницы в руке. Вероятно, этим снопом он собрался подтереть задницу. Совсем никчемная монета, заслужившая размен.

Дожевывая угря и обмакивая корку пирога в эль, я размышлял о том, куда могла деться спантийка. На рынке стояли три спантийских прилавка: на одном продавали масло и рыбу, на двух других – вино. Возле того, где торговали еще и кожей, никогда не было очередей, так что вино у этого купца постепенно превращалось в уксус. Гальва такого не стерпела бы. Второму торговцу вином некогда было присесть; за то время, пока я обдумывал, у кого из покупателей срезать кошель, он успел опустошить целую бочку. Выскоблив тарелку и отрыгнув, я отправился на прогулку и вскоре с набитым животом уже стоял возле закрытого лотка, а свежий ветер развевал мои волосы.

Я представил себя спантийкой, болтающей о чем-то с другим уроженцем теплых бурых холмов ее родины. Потом взял воображаемую бутылку и пружинистой походкой мастера фехтования отправился туда, куда ноги вынесут. Они вынесли в переулок возле Расколотого моста – каменного, расходящегося буквой Y над широкой рекой. Построенный двести лет назад, он считался гордостью Кадота – больше за красоту, чем за прочность. Набитый под завязку красивыми каменными и деревянными лавками, тавернами, книжными лотками, статуями и даже фонтаном со струей, бьющей изо рта торжествующего тритона, он, казалось, вот-вот рухнет во тьму богатой угрями реки Каддоу.

Мое внимание привлекла безымянная двухэтажная таверна с зеленой черепичной крышей, гранитными стенами и крошечными окошками, которые, похоже, запирались изнутри. Я взглянул на деревянную вывеску в нижнем окне с выжженной надписью «ВАННА И ПРОЖИВАНИЕ», кивнул, как спантийка, и пробормотал: «Bolnu, bolnu», потому что принять ванну и впрямь было бы хорошо. Даже при скромном бюджете в такой таверне можно принять ванну, а потом остаться еще на несколько ночей за небольшую цену, если вообще не бесплатно.

Спантийцы славились любовью к чистоте, и, в отличие от других путников, Гальва не пахла прелыми сапогами. Все правильно. Мое везение разгорелось теплым огнем. Она здесь. Со стороны улицы или реки? Ясное дело, от нее это не зависело, но забраться в дом проще было со стороны улицы. Я устроился в темном переулке, следя за двумя разделенными окнами, в которых плясали отблески свечи. Торопиться было некуда. Через час я заметил, что левое окно запотело, и решил заглянуть туда.

Я поднялся по водосточной трубе, не забывая о скрипке и смычке в мешке за спиной, повис под козырьком, достал маленькое зеркальце на складной ручке и увидел в нем спантийку, сидевшую в ванне лицом к окну, как и подобает осторожному путешественнику. Но моего воровского зеркала она, конечно же, не замечала.

Тут-то я и разглядел, что у нее совсем нет груди. Не в том смысле, что она была маленькая и худая, такое я видел не раз. Скорее уж грудь спантийки полностью исчезла, и на ее месте видны были татуировки, очень красивые. Возможно, это следствие ожога? Или она такой родилась? А может, покалечилась на войне?

Так или иначе, она утратила грудь, а потом это место покрыли искусной татуировкой. Изображение ворона на крепких, покрытых шрамами грудных мышцах – знак птичьей воительницы; рука скелета на грудине – символ преданности Далгате; меч на предплечье, обвитый тремя цветками – по числу лет обучения у некоего мастера. Именно таких татуировок и следовало ждать от птичьей воительницы, давшей обет богине смерти.

И еще одна странность – аура магии, не смягченная кольчугой и латным воротником, теперь ощущалась в спантийке еще сильнее.

Вот только откуда она исходила?

По зову Гальвы в комнату вошла девушка-служанка с вином, разумеется, и кувшином горячей воды, чтобы подлить в ванну, если гостья пожелает. Спантийка пожелала. Я вскарабкался на крышу, перелез на другую сторону, обнаружил там пустую комнату и влез в окно. Прошел по коридору и прошмыгнул в открытую дверь. И все это за сорок ударов сердца. Дождался момента, когда Гальва отвлечется, аккуратно наливая вино в стакан, и спрятался за щит, стоявший у стены. Разумеется, он не мог скрыть меня целиком, но есть способы сжаться и обмануть зрение.

Дальше разыгралась такая сцена, что я с трудом сдержал смех. Назовем это столкновением обычаев. Служанка, а заодно и проститутка, иносказаниями предложила Гальве любовь за деньги. Спантийка явно ничего не поняла, потому что горничная упустила кое-какие тонкости и, что еще забавнее, сама была родом из Антера и говорила с резким, шипящим акцентом. Сообразив наконец, в чем дело, Гальва отказалась так вежливо, что девушка подумала, будто спантийку интересует секс, но не с ней. Поэтому она спросила, не желает ли госпожа видеть жеребца, как называют мальчиков для утех. Гальва вскинула голову, решив сначала, что здесь можно увидеть живого коня, а служанка приняла этот жест за согласие и позвонила в маленький колокольчик. И тут Гальва спросила, не кобылица ли это на самом деле. Ведь гоблинская магия гнилой чумы погубила всех жеребцов, а кобылицам пришлось легче. На тех, кого успели ожеребить, мор не подействовал, и некоторые из них живы до сих пор.

Понятно, что Гальва имела в виду настоящих кобылиц. Спантийцы любили лошадей больше, чем жители всех остальных королевств, вместе взятых. Однако служанка была убеждена, что гостья тоже говорит иносказательно. В мире продажной любви кобылицами называют уже рожавших проституток. Горничная объяснила, что неправильно ее поняла и решила, будто госпожа не любит женщин. Но Гальва уверяла, что много лет не прикасалась к жеребцам, но готова заплатить за то, чтобы увидеть кобылицу. Служанка поняла так, что Гальве не по карману заплатить за мужчину, которые стоят дороже, потому что их вообще осталось мало, но может наскрести монет на женщину постарше. Спантийка сообразила, что произошло какое-то недоразумение, и попыталась его уладить, уверяя, что говорила о настоящих лошадях, что она очень любит лошадей и утром заплатит хорошие деньги, чтобы их увидеть.

Думаю, горничная не расслышала про утро, потому что дальше зашуршала, сползая, ее простая крестьянская рубашка, а колени и ладони шлепнули по полу. Я выглянул из-за щита – вы бы тоже не удержались – и увидел, как антерка с пшеничными волосами, отвисшими грудями и бледной веснушчатой кожей стоит на четвереньках, изображая лошадь. Она заржала, а Гальва рассмеялась, и я вслед за ней. Спантийка услышала мой гогот и перестала смеяться, но я остановиться не мог, и тогда она вылезла из ванны, оставляя мокрые следы, подошла к стене, отбросила щит в сторону, а потом больно ухватила меня за яйца и за шею и швырнула в ванну, расплескав половину воды. Она вовсе не разозлилась из-за того, что я увидел ее голой – в ее возрасте женщины-солдаты теряют стыдливость, – но все равно отдубасила меня щитом. Не так уж и нещадно, впрочем. Не со всей силы и в основном по плечам. А я все никак не мог унять хохот.

– Что здесь смешного? – спросила она, но из-за акцента у нее получилось «смехного».

– Могла бы и надеть свои дурацкие штаны, прежде чем колотить меня. Я пришел сюда не за кобылицей.

– А я не за жеребцом!

– Ты уверена? – сказал я и заржал.

Антерка тоже заржала.

Тут уж и Гальва снова рассмеялась. Потом положила щит и надела штаны.

Я открыл окно, чтобы выпустить пар, как вдруг услышал: «Мяу, мя-а-а-у!» – и посмотрел на улицу.

Слепой кот отыскал меня. Он стоял на булыжной мостовой и принюхивался, подняв маленькую голову к окну.

11

Властительница Саурбрина

На следующее утро, двадцать первого зольня, мы двинулись из Кадота на запад. Перед выходом я сказал коту:

– Не надейся, что я поверю, будто ты не волшебный. Ты умеешь говорить? Нет, не думаю, чтобы ты так сразу выложил все свои фокусы, даже если ты мой любимец. Как другие собаки и кошки бывают чьими-то любимцами, понимаешь? Это не родственник и не друг, а что-то среднее. Если я беру тебя с собой, значит ты станешь моим лохматым племянником-другом-наперсником, но мы должны заключить соглашение. Я держу тебя при себе до тех пор, пока ты держишь пасть на замке. Стоит тебе один раз не вовремя заорать – и со мной все кончено, да и с тобой тоже. А если ты докажешь, что умеешь говорить, я поставлю тебя на все четыре лапы, и проповедуй потом, где только пожелаешь. Ты все понял? Ладно, не говори ничего, таким ты мне больше нравишься. Да, еще один вопрос – насчет дерьма. Я буду кормить тебя, когда смогу, и, само собой, ничего приятного из кота вылезти не может. Обещаю каждые два-три часа выпускать тебя из мешка, чтобы ты мог засеять поле или украсить мостовую. Но ни в лагере, ни в доме дерьма быть не должно. Первая же кучка в неположенном месте разлучит нас навеки. Не знаю, мальчик ты или девочка, но, пока ты не подскажешь мне другое имя, я буду звать тебя Обормотом, потому что именно эту песню горланила толпа недоумков в тот день, когда мы повстречались. Я из тех, кто видит в случайности волю Провидения. Мешок я смазал маслом, чтобы он всегда оставался сухим. Все необходимое куплено: десяток новых стрел, точильный камень, баночка меда, медная фляга с виски и кварта пива. А еще куча соленой селедки, из которой тебе может перепасть самая мелкая и костлявая рыбина. Мы двинемся в путь, как только прикажет эта госпожа.

Я показал острием ножа на Гальву. Она сидела на кровати, засунув одну руку по локоть в сапог, а другой натирая его маслом. Спантийка уставилась на меня хмурым, немигающим взглядом, как смотрят на идиота, с довольным видом копающегося в грязи.

– Мы отправляемся на запад, – сказал я Обормоту. – Готов поклясться, ты всегда хотел увидеть запад. Или хотя бы понюхать. Бронзовщики Молровы. Бескрайние леса Брайса. Золотистые пшеничные поля Аустрима. Таверны и каналы Средиморья.

Гальва слегка покачала головой.

– Как-как? – Я наклонил ухо к кошачьей пасти. – Ты рад, что мы идем на запад, потому что не хочешь видеть Испантию?

– Полегче, – сказала спантийка, чуть крепче полируя носок сапога.

– Ты говоришь, что восточные женщины носят усы? А еще у них волосатые подмышки?

– Baes pu palitru.

Она повесила правый сапог на окно, чтобы кожа нагрелась на слабом солнце и впитала масло. Влажный после чистки щит из родникового дерева спантийка развернула так, что квадрат солнечного света из окна лег точно на него, поблескивая на умбоне с лицом духа урагана. Дерево было гладким, как новенькое, без единой отметки от стрел, попавших в щит в Сиротском лесу. Оно и вправду заживляло свои раны. Боги, за этот щит можно купить целое поместье!

Кем же все-таки должна быть спантийка, чтобы иметь такую ценную вещь?

– Baes pu palitro, – повторил я. – Если я еще не забыл спантийский, она сказала, что ты доиграешься, Обормот.

– Я говорила про тебя, а не про этого chodadu кота.

– Ты хотела сказать «драного»?

– Я не разговариваю с котами.

– Но chodadu – это значит «драный», правильно?

– Его уже отодрали.

– Отодрали?

– Да. И между прочим, на запад мы пока не идем. Сначала на север.

Гальва добавила на тряпку масла и взялась за второй сапог. Я заметил, что в сапоги вшиты подвижные роговые или бронзовые пластины для защиты ног. Все ветераны Гоблинских войн в первую очередь заботятся о ногах.

– Ого! Зачем она ведет нас на север, Обормот?

– Если ты не перестанешь разговаривать со мной через кота, я с него шкуру сдеру.

– Зачем мы идем на север, Гальва?

– Небольшой крюк. Чтобы встретиться с ведьмой.

– Она тоже знаменитая убийца, как ты?

– Она большой друг Далгаты и кормит много душ в своем королевстве. Ее зовут Перналас Моуртас.

– Мертвоножка? Я слышал о ней. Говорят, она кусает своих любовников до смерти. Но постой, это ж нам придется тащиться через весь Северный Холт.

– Да.

– Ничего себе у тебя друзья! Она ведь твой друг, верно?

– Никогда с ней не встречалась.

– Откуда тогда ты знаешь, что она хочет тебя видеть?

– У меня для нее письмо.

– А с чего ты решила, что она подпустит тебя так близко, чтобы можно было передать письмо?

Гальва закатила глаза:

– Поговори лучше со своим chodadu котом.

Я наточил нож – люблю, когда Пальтрой можно побрить черную-черную бороду бельтийца или провести черту между раздраженной спантийкой и разгневанной. А потом тоже намазал маслом свои сапоги, как и Гальва.

Какое счастье, что мы это сделали! Всю дорогу до Северного Холта лил сумасшедший дождь. Он сразу промочил нас до нитки и на этом не успокоился. Под таким дождем ощущаешь себя куском дерьма, который боги пытаются смыть с дороги. Я положил тетиву от лука в мешочек на шее, но она все равно отсырела.

Кот подал голос пару раз, но я не могу винить его, потому что мешок заливало водой. В конце концов ливень стих до обычного дождя, и мы продолжили путь. Крюк на север меня не тревожил. Приближалась осень, так что мы могли бы выиграть время, сев на какой-нибудь корабль в Пигденее, главном порту Северного Холта, и отплыть в дальние пределы Средиморья или даже Молровы, если найдем капитана, желающего туда отправиться.

Молрова на западе считалась обителью зла. Самое продажное королевство во всем мире людей, и если даже аристократы с ее побережья не позволяли пиратам за немалую мзду грабить корабли в своих водах, то лишь потому, что сами были пиратами.

К тому же молровяне торговали с Ордой. Корабли гоблинов поднимались по Хребтовой реке, привозя чай и тигровые шкуры из Урримада, а также корицу, черный перец и табак, что выращивали невольники в полях над могилами Древнего Кеша.

И чего вообще нельзя простить – во время войны они держались в стороне. Все тридцать лет немыслимого кровопролития могущественная, воинственная Молрова берегла своих секироносцев и кавалерию, называя вторжение гоблинов в Галлардию, Испантию, Бельтию, Истрию и Кеш «проблемами южан». До востока кусачие не добрались, однако армии Холта, Брайса и Ганнских островов все же отправились на верную смерть, а корабли пошли ко дну. Поэтому все послали молровян слизывать жидкое дерьмо с острого ножа.

Но в конечном итоге война не обошла стороной и запад.

Когда Орда сварила свое пакостное зелье, мор коснулся и молровских лошадей. Степные пони, молровские серые и растивские тяжеловозы пухли и умирали точно так же, как и другие лошади. Но властители Низинных земель наживали огромные состояния, уклоняясь от боя. В то время как южные королевства пали, а восточные были совсем обескровлены, Молрова сохранила силы.

Пока Война молотильщиков щедро кормила червей и грифов, молровские поносники под шумок захватили два бельтийских вольных города, Оловянные холмы Востры и поглотили целые мили Южного Антера вдоль Хребтовой реки. Здешние барды сочинили не меньше печальных песен о гибели лошадей, чем спантийцы и галлардийцы, но никто не желал их слушать. Одного этого достаточно, чтобы не думать о переходе через холодные, предательские земли этих подонков как о легкой прогулке.

Дорога из Холта в Северный Холт тоже была не сахар. Стоял золень, второй и последний месяц короткого северного лета, обычно довольно теплый, но только не на этой неделе. Избавлю вас от описания проливного дождя, непривычного холода, голода и поноса, бесед у костра, притом крохотного и слабого. Мы миновали пару деревушек, проехались немного на запряженной козлами телеге с овощами, потом перешли вброд мутную реку, попали под град и дважды чудом избежали удара молнии. Каждый день Гальва вставала задолго до рассвета и упражнялась до изнеможения: наклонялась головой к коленям, подтягивалась на ветвях деревьев, отрабатывала фехтовальные приемы и выпады, прыгала на корточках. Даже в дождь. Попробуй ущипни такую женщину – только пальцы сломаешь.

Главным моим достижением за эти тоскливые дни был жареный цыпленок, которого я украл прямо из кухонного горшка, забравшись через окно в дом зажиточного крестьянина. Разумеется, госпожа Подтянись отругала меня за то, что я не прихватил турнепс.

Кот орал, гадил и мочился, но всегда в должное время и в пригодных местах.

Но самым ярким событием путешествия на север стала встреча с небольшим войском, проходившим мимо. В их рядах мы увидели истинное чудо – баронессу верхом на гнедой кобыле. Их сопровождали по меньшей мере сотня копейщиков и десяток подростков с цепами, в жутких, заплатанных кожаных куртках – столько и нужно для защиты такого сокровища, как живая лошадь, да не просто живая, а еще и способная нести на себе всадницу в доспехах. Кобыле было не больше трех лет, когда наступил мор и погубил всех жеребцов и тех кобылиц, что не носили в чреве жеребят, которые все равно родились мертвыми.

Всадница, баронесса Саурбрина Селдра Справедливая, остановилась и повернулась ко мне, обнажив меч, но тут же убрала его обратно в ножны, как только выяснила, что я оказался в ее владениях по поручению Гильдии.

Я не возражал против ее расспросов, пока мог вдыхать диковинный запах лошадиного пота – резкий, соленый и такой настоящий. Я украл по меньшей мере десяток таких вдохов, и теперь эти дымчатые бока и ноги останутся со мной до вряд ли достижимой старости. Каждое ржание казалось мне песней, за которую не жалко заплатить «совенка». Но настоящий приз дня получила птичья воительница.

Баронесса сразу определила в ней такую же убийцу гоблинов, какой была сама, и, зная любовь спантийцев к лошадям, велела взять горсть овса, чтобы кобыла коснулась губами ладони спантийки. Никто не оплакивал гибель лошадей так горько, как спантийцы. Гальва поцеловала руку баронессы, отвернулась и пошла своей дорогой под проливным дождем.

Прежде чем догнать ее, я перекинулся парой слов с молодой женщиной в шлеме с кабаньими клыками, вооруженной грозным на вид роговым луком.

– И чем же вы заняты, обходите границы?

– Да, можно сказать и так, – ответила она. – Разыскиваем Рогача и его приспешников. Лучше бы тебе поскорей добраться до города и оставаться там, пока мы его не поймаем или он не сбежит из наших земель.

– А кто такой Рогач? – спросил я.

– Ты, я слышала, нездешний, дэ-а?

– Дэ-а, – передразнил я, но без всякой насмешки. Просто у меня врожденный талант подражателя.

– Рогач – смешанник.

Теперь мне стало по-настоящему интересно. Смешанников – микслингов – можно было создать только с помощью могущественной магии – магии, объявленной вне закона, пока некоторые немногие не получили лицензию на ее использование для ведения войн. Ее называют телесной или костяной магией. Величайшим костяным магом был Трясошип, гальт, по всему миру искавший редких зверей, чтобы потом извратить их. Благодаря телесной магии смешивания мы и получили корвидов. Это Трясошип смешал воронов и гордых птиц с равнин Аксы, не уступавших размером человеку, и добавил им толику крови великанов. Обычно смешанники сразу же умирают, но стоит вывести одного здорового – и можно их вырастить сколько угодно. Или сохранить только то, что уже есть, как пожелаете.