И все-таки она красавица

– Keen’V, – не унималась девушка, – Канардо́, Сопрано́…[18] Мило, но я это переросла.

«И Гаэль Фай»[19], – мысленно добавила Лейли. Бэмби его очень любила. А Тидиан обожал Мэтра Гимса, Альфа́ – Сета Гуэко. Сама Лейли за глажкой слушала по радио «Ностальжи» Гольдмана, Балавуана и Рено[20]. Работая по ночам, она не снимала наушники, но дома врубала звук на полную мощность. Когда живешь на двадцати пяти квадратных метрах, только музыка способна раздвинуть стены.

Этажом ниже открылась дверь квартиры напротив, и на площадку вышел мужчина лет пятидесяти. Время от времени Лейли сталкивалась с ним на лестнице. Выглядел сосед Камилы заспанным, одет был в мятую футболку – такую натягивают утром, опаздывая на работу или заваливаясь поспать на часок-другой во второй половине дня. Лицо у мужика тоже было «в складку», очень светлые голубые глаза словно бы досматривали наяву последний сон. Борода закрывала подбородок и шею, редкие волосы мышиного цвета плохо маскировали лысину. Майка обтягивалa круглый, как мяч, живот.

– Лично я ничего не слышал, – заявил он, улыбнулся и подмигнул Лейли.

«У мужчин сегодня утром хорошее настроение», – подумала она, а плешивый мсье одарил улыбкой Камилу.

– Я ухожу на работу в шесть утра и сплю здесь всю вторую половину дня. Если бы музыка грохотала, я бы точно услышал, красавица.

У него был странный скрипучий голос, как будто он осип от крика, поэтому спорить с ним было себе дороже и уж тем более просить повторить. Камила пожала плечами и вернулась в квартиру. Незнакомец поднялся на два пролета, протянул Лейли руку:

– Ги. Ги Лера́, – и подхватил тяжелые пакеты с покупками.

Йогурты, уцененные пирожные, поддельная «Нутелла» и прочая дрянь из дешевого супермаркета «Лидл» – нужно же забить холодильник. Ги неловко топтался у двери, пока Лейли искала ключи. Застенчивый верзила, не решавшийся шагнуть через порог, показался ей очень трогательным.

– Входите же.

Он колебался.

– Ну хоть до холодильника меня проводите…

Ги поставил ногу на неразведанную территорию.

– Музыка правда вам не мешает? – спросила Лейли.

– Да я не слышу – сплю с берушами!

Его глаза лукаво блеснули, и Лейли рассмеялась: то-то Камила разозлилась бы… Нужно быть начеку, эта зараза найдет способ отыграться.

– Я работаю в порту, на нефтеперерабатывающем заводе. Начальство замеряло уровень шума – нам каждый день бьют по ушам сто децибел. Люди не могут не общаться, вот и надсаживают глотку. Те, что сидят наверху, говорят, что мы все сипим именно из-за шума. Мол, все дело в нем, а не в асбесте. Зачем бы о нем говорить, если его нет и он ни в чем не виноват. Думаю, поближе к пенсии обнаружится еще какая-нибудь мер- зость.

Лейли понимающе кивнула и пошла на кухню разбирать продукты, дав Ги время осмотреться. Маленькая комната с двумя двухъярусными кроватями производила странное впечатление: живший в ней ребенок мог каждые пять лет менять кровать на следующую, не расставаясь с предыдущей. На первой лежали плюшевые звери, Базз Светик, макет «Тысячелетнего сокола»[21], комиксы, футбольные альбомы и книги по греческой мифологии; над верхней, прикрытой зелено-желто-красным одеяльцем, висели постеры африканских исполнителей регги, валялись кроссовки и блок сигарет. На спинке кровати-соседки пристроились два пакета с чем-то кружевным, просвечивал топик цвета фуксии, что-то с пайетками. Последняя койка пустовала, не было даже матраса. Она как будто ждала пока что нерожденного младенца. «Интересно, – подумал Ги, – при такой страшной тесноте дети и не подумали занять свободное место своими вещами…»

– Выпьете чаю? – спросила Лейли.

Сосед не ответил и виновато отвел взгляд от кроватей – получилось неловко, как будто он подглядывал.

– Не обращайте внимания на беспорядок, – продолжала Лейли. – Трое детей, представляете? Тидиану десять, он каждую неделю притаскивает из библиотеки стопку книг. Совсем не похож на своего брата Альфа́. – Женщина кивнула на верхнюю кровать. – Школа и Альфа́… Непростые отношения. Я все силы положила, чтобы он не бросил раньше шестнадцати лет, но уже два года его волнуют только музыка и спорт, а еще дружки-приятели… Я за него не переживаю, Альфа́ изобретательный, умеет использовать любую возможность. Только бы с пути не сбился.

Голос Лейли дрогнул. Ги слушал не перебивая.

– А Бэмби скоро исполнится двадцать два. Она только что получила диплом психолога и теперь решает, как поступить, – то ли найти работу и продолжить учебу, то ли… Место получить очень трудно, сами понимаете. Дочь помогает мне, как только может…

Лейли посмотрела на фотографию детей. Тидиан улыбался во весь рот, Альфа́ был на голову выше брата и сестры, а Бэмби смотрела в объектив огромными, как у лани, глазами.

– Девочек охотно нанимают официантками в бары на пляже. Так что насчет чая?

Ги все еще колебался. Он сделал шаг в сторону гостиной. Диван был собран, но он догадался, что на ночь Лейли раскладывала его и превращала в спальное место. Маленький стол, четыре стула, компьютер, пепельница. Внимание сразу привлекли две необычные детали: большая плетеная корзина, где лежали солнечные очки всех цветов и форм, и множество расставленных повсюду фигурок сов. Деревянных, стеклянных, глиняных.

– Моя маленькая персональная коллекция, – похвасталась Лейли. – Сто двадцать девять штук.

– Почему совы?

– Вам интересно? Вы тоже ночная птица?

– Скорее рассветная.

Она улыбнулась и протянула руку к закипевшему чайнику:

– Ну что, наливаю?

– В другой раз.

Ги направился к двери, и Лейли изобразила обиду.

– А вам известно, что, отвергая гостеприимство женщины из пёльского племени, вы наносите ей страшное оскорбление? В пустыне находили путешественников, зарубленных мачете за куда меньшие преступления.

Ги не знал, как выкрутиться, и остановил взгляд на картинке над компьютером: солнце садилось в реку – африканскую, если судить по черным теням пирог и хижин.

– Я пошутила, – успокоила его Лейли. – Что вас смущает?

– Ничего… просто… я не привык.

– К чему? К беспорядку? К детям? К совам? Или к тому, что подбивает клинья такая молодая, сексапильная и богатая девушка, как я, и приглашает в свой особняк выпить шампанского?

– К Африке, – выпалил Ги.

Он стоял в дверях квартиры, нервно поддевая ногой угол отставшего линолеума. Лейли застыла с чайником в руке.

– Вот оно что… Не ожидала. Уточните-ка, милый сосед.

В следующую секунду Ги собрал всю свою дерзость и заговорил с агрессивным напором:

– Не стану ходить вокруг да около! Моя молодость прошла между Витролем и Гарданом[22], тридцать лет работаю в доках Пор-де-Бука, большинство моих приятелей – «черные ноги» или сыновья «черноногих»[23]. В выходные мы стреляем уток на озере Бер, все голосуем за одну и ту же партию, и она скорее цвета морской волны, ну, сами понимаете… Вы милая, я ничего не имею против вас и ваших ребят. Черт возьми… как бы это сказать… Я не из тех, кто ходит в гости к арабам…

– Народ пёль – не арабы.

– Черные, люди из Северной Африки, бородачи-мусульмане – называйте как хотите.

– По-вашему, у меня есть борода? Расслабьтесь, присядьте на пуф, возьмите чашку, пейте и не обожгитесь.

Ги досадливо пожал плечами, но не устоял перед напором Лейли.

– Вы выручили меня, защитили от мерзавки Камилы, так не отказывайтесь от угощения. Отпразднуем мою новую работу. Первый бессрочный[24] за три года. Начинаю сегодня, во второй половине дня.

Ги наконец сел, а Лейли свободной рукой сняла со стены картинку с закатом на реке, посмотрела в сторону кухни, перевела взгляд на комнату детей. Успокоилась. Она не оставила ни малейшего следа, не сделала ни одной ошибки. Впуская кого-нибудь в свой дом, она всегда нервничала, обдумывала каждую деталь, не полагалась на случай, устраивала все как положено. Приглашая незнакомца, Лейли каждый раз искала подтверждения, что все остается скрытым. Вот и этот рохля, большой плюшевый мишка, извиняющийся за расистские взгляды, пребывает в неведении.

Лейли взяла стул и устроилась напротив Ги.

– Сегу, – сказала она, постучав пальцем по рамке. – Это в Мали. Там я родилась. Слушайте…

История Лейли

Сегу, о котором вы, дорогой сосед, наверняка никогда не слышали, это маленький городок в двухстах километрах от Бамако, но в пяти часах езды автобусом. Кажется, что дорога не может вырваться из города, словно столица растет быстрее, чем движутся машины. Конечно, они в конце концов берут верх и попадают в одиночество пустыни. Но Сегу – в первую очередь река, Великий Нигер. Он шире города, он почти как море. Мы жили в хижине в квартале гончаров, у реки. Мои отец и мать делали горшки, вазы, кувшины из глины, которую брали на берегу. Свои изделия они продавали туристам, которых до революции 1991 года было немного, так что приходилось иметь дело с путешественниками-перекупщиками.

Главными людьми в Сегу были владельцы пирог. Они ловили рыбу – основную нашу пищу, плавали по реке до городов Мопти и Кумикора, но самое главное – перевозили людей с берега на берег, потому что на Нигере на тысячу километров нет ни одного моста. Жители курсируют со своей едой, деньгами, камнем, лесом, кирпичом и животными. На каждой стороне – по огромному базару, они никогда не закрываются, там полно ослов, собак, встречаются даже верблюды, если туарег решается доехать до города, ребятишки окружают его, будто это сказочная диковина.

Пирога причаливает, и самый шустрый предлагает украшения, горшки, сигареты, презервативы и много чего еще…

Я шустрее всех! Мальчишки, может, и бегают быстрее за мячом, но я всегда опережаю их, бросаюсь в реку, бреду по пояс в воде, несу сумку в высоко поднятой руке, улыбаюсь, смеюсь, кричу. Да, Ги, я была самая отважная и продавала горшков больше, чем все мои кузены вместе. На реке меня знали, окружающих забавляло, как я барахтаюсь, благодарю – спасибо-спасибо-спасибо! – ловлю на лету африканские франки и складываю их в висящий на шее кошелечек. С шести до одиннадцати лет я была маленькой принцессой пляжа Сегу, любимицей владельцев пирог и рыбаков. Я приносила им воду в бутылках, финики и кокосы. Босоногая торговка восхищала взрослых, полудевочка-полурыба, неутомимая, как прилив.

Красные бляшки высыпали апрельским утром, за две недели до моего одиннадцатого дня рождения. Сначала я заметила сыпь на животе, как от укусов пиявок, потом пятна большего размера на ногах, спине, ягодицах… Пострадала вся нижняя половина тела, до сосков. Очень скоро пятна начали сливаться, как плесень, и папа отвел меня в диспансер за собором. Доктор – француз в холщовых штанах и рубашке, проживший в Сегу тридцать лет, но так и не привыкший к жаре, – осмотрел меня и успокоил. Ничего страшного, обычная аллергия, вода в реке жутко грязная, нужно бы запретить детям купаться, женщинам – стирать белье, а животным – гадить. Но все-таки будет лучше съездить в Бамако и проконсультироваться в больнице Туре.

Меня обследовали, сделали анализы, потом пришла женщина и напугала меня своей милой улыбкой. Из окна палаты были видны президентский дворец на холме Кулуба и университет, где я не буду учиться. Дама долго разговаривала с папой и объяснила нам, что у меня кожная болезнь. Она легко лечится, пятна исчезнут сами собой, если я перестану плавать в Нигере и жариться на солнце. Моя кожа стала очень хрупкой, солнце могло оставить на ней шрамы на всю жизнь. «Придется подождать, пока организм не вылечит себя, – сказала медсестра, протягивая мне листок бумаги, расчерченный в клеточку синими чернилами. – Месяца через три поправишься». Каждый вечер я зачеркивала простым карандашом число в календаре.

Сначала я не понимала, что такое три месяца и как это – не бывать на солнце. Папа старался развеселить меня, всю дорогу домой щекотал листьями баобаба, которыми торгуют на остановках женщины, позвонил в Сегу. Мама и кузены приготовили хижину для меня одной – с подушками, длинными простынями и плетеной мебелью. Папа подарил мне куклу, купленную на рынке в Бамако, и крошечный сервиз, который сделал сам.

– Ты проведешь здесь почти сто дней, моя принцессочка.

В хижине было небольшое круглое окошко, и все мои игрушки и покрывало разложили в противоположном углу. В тени.

– Мы позаботимся о тебе, Лейли. Все мы. Сто дней пройдут быстро, и ты снова будешь играть с подружками и бегать быстрее бамбар[25].

Значит, меня здесь запрут?

Все ушли, и я осталась одна. Мне строго наказали избегать круга света на полу, и я медленно двигалась вслед за обжигающим солнцем.

Так прошел день. К концу его я смертельно соскучилась. Мне было трудно вообразить, что эти три месяца заключения в глиняной тюрьме станут лучшими в моей жизни.

Но нам ничего не дается даром, и те же три месяца стали причиной всех моих бед. Проклятием за то, что захотела прикоснуться к счастью.

10:29

– Что вам взять, босс?

Лейтенант Жюло стоял в очереди в «Старбакс», прижав телефон к уху. Майор Петар Велика сказал со смесью удивления и досады в голосе:

– Я не передумал после того, как ты ушел, малыш. Кофе! Я буду кофе.

– Хорошо, патрон, но мне нужен более… развернутый ответ.

Ответом стало недоуменное молчание, и лейтенант почувствовал себя учителем, задавшим простейший вопрос ученику, который даже смысла его не понял. Он попробовал уточнить, проявив чудеса дипломатического такта:

– У них тут широкий ассортимент, патрон. Предпочитаете «Гватемала Антигуа»? «Органик Эфиопия»? «Кати Бленд»? Или…

Примирительный тон не сработал – майор взорвался, не дав подчиненному закончить перечисление:

– Разберись сам! Господи, когда мне хочется кофе, я иду в бар и заказываю хозяину черный, не спрашивая, вырастили его в Мозамбике или смололи в Непале!

– Ладно-ладно, не злитесь, все будет хорошо! – Жюло огорченно покачал головой.

Он много лет не был в баре, зато обожал «Старбакс», где люди разного возраста тихо-мирно ждали свой заказ, студенты ели с подносов, клерки в галстуках поглощали завтрак, не отрываясь от ноутбуков, бабульки с гурманским удовольствием выбирали маффины и чай. Очередь двигалась медленно. Жюло пытался решить проблему кофе для майора. Петар Велика завораживал его. Самому Жюло всегда было трудно сделать выбор, ему требовались доказательства, он выводил сумму данных, прежде чем выстроить гипотезу, чувствовал себя мощным процессором, способным, увы, только на запрограммированные рассуждения.

Петар же руководствовался инстинктом, плевал на объективные свидетельства, мог мгновенно выделить нужное, «клал с прибором» на психологические теории и через три слова просчитывал личность подозреваемого. Жюло ужасно хотелось провести хоть одно расследование в манере Петара – дилетантскими методами ворчливого легавого-мизантропа, трудолюбивого муравья, разгильдяя, не пугающегося трудностей, делающего ошибки и как ни в чем не бывало начинающего все сначала.

Наконец девушка с торчащим из-под зеленой бейсболки конским хвостиком широко улыбнулась и записала его заказ.

Стефани. Имя было вышито на фартуке, над левой грудью.

– Психованный улей. – Она смешно наморщила носик. – Придется немножко подождать.

Жюло обожал здешних официанток – как и бананово-ореховые кексы.

– Ничего, Стефани, подожду… – Он улыбнулся в ответ.

Нигде, кроме «Старбакса», лейтенант не позволил бы себе такой фамильярности. Все дело во взаимности. Он знал, какой ритуальный вопрос задаст очаровательная девушка, приняв заказ.

– Ваше имя?

Стефани подписала стаканчики – Жюло и Петар; сыщик устроился на высоком стуле по соседству, включил планшет и положил его на колени. На экране появилось увеличенное изображение ракушки, несколько минут можно было наслаждаться изучением моллюсков. Уже через десять секунд он так сосредоточился, что очнулся, только услышав имена очередных клиентов.

– Бэмби. Бэмби и Альфа́. Два кофе. Забирайте!

– Парень с планшетом очень даже ничего. – Бэмби перевела взгляд на брата.

– Он легавый! – буркнул тот.

Альфа́ был дылдой – под два метра, так что, усаживаясь, согнулся и с трудом втиснул колени под стол. В пятнадцать лет этот гибкий, как лиана, парень таскал ящики на всех местных складах, а в свободное время «качался» и плавал в море, чтобы превратиться из тщедушного человечка в силача. Он преуспел и в семнадцать стал настоящим атлетом: 90 кило мышц, мощные ляжки, замаскированные свободными спортивными штанами, широкая мускулистая грудь в обтягивающей майке без рукавов.

– Откуда ты знаешь?

– Просто знаю, так что не пялься.

Бэмби подчинилась. Этот молодой сыщик хорош, но брат прав: не стоит привлекать к себе внимание. Легавый, он легавый и есть. Девушка повернулась, взяла брата за руку и посмотрела ему в глаза.

Когда напряжение спало, она сняла с висевшей на шее цепочки кулон и положила на стол черный эбеновый треугольник одним углом вниз, что у народа пёль символизировало женское начало и плодородие. Альфа́ опустил на амулет сестры свой, одним углом вверх, что олицетворяло мужественность, два яичка и фаллос. Кулоны образовали звезду с шестью лучами.

Их черную звезду. Их единственную цель.

– Не уверена, что сумею, – призналась Бэмби.

Альфа́ сжал пальцы старшей сестры огромными ручищами, еще хранившими жар кофейных стаканов.

– У нас нет выбора. Мы – пушинки на ветру.

Бэмби никак не могла успокоиться, ее била дрожь. Альфа́ встал и обнял ее. Тяжеловес приласкал хилого перворазрядника. А между тем он знал, насколько сестра сильнее. Всегда была такой.

Их взгляды встретились.

– Конечно, маленький брат. Конечно, мы не можем отступиться, потому что этой ночью освободили чудовище. Но… Просто я за тебя волнуюсь.

Кончиком указательного пальца Альфа́ поправил свой черный треугольник, чтобы он составлял идеальную звезду с подвеской Бэмби, глотнул кофе и произнес, успокаивая:

– Мы обговорили каждую деталь, приманили удачу на нашу сторону, как космонавты, летящие на ракете в другую галактику. Нужно в точности следовать плану. – И притянул сестру за плечи к своей широченной груди. – Я горжусь тобой, детка.

– Нас проклянут, – прошептала она.

– Мы уже прокляты.

Бэмби глотнула кофе. Горячая жидкость стекала по горлу на манер селя, пожирающего сорняки на поле под паром. Интересно, душ из кипятка также ободрал бы кожу? Господи, что за идиотская мысль! Она заставила себя улыбнуться.

– Два маленьких обреченных перышка? Две песчинки, разнесенные в разные стороны красным харматаном?[26] Пыльца, парящая в воздухе, прежде чем упасть к подножию стебля?

– Не всегда, – хмыкнул Альфа́. – Не всегда, Бэмби. Случается, пыльца проделывает путь в сотни километров, чтобы найти свой цветок, ее не останавливают ни стены, ни моря, ни границы.

Бэмби не раз слышала подобные речи. Через несколько секунд он заговорит о приспособленности растений к опылению ветром, по-ученому – анемогамии. Она терпеть не могла, когда младший брат изображал интеллектуала, дополняя образ бунтаря против любой школьной власти пространными теориями, или вдруг начинал цитировать Википедию, скрывая отсутствие подлинных знаний. Этот недостаток присущ всем красавчикам здоровякам. Они мнят себя хитрецами. Альфа́ считает себя умнее других, а на самом деле он всего лишь сильнее! Девушка улыбнулась, брат это заметил, но не рассмеялся в ответ.

– Ладно, красавица, я тебя утомил, но потерпи еще две секунды. Я кое-кого жду. Он лучше все объяснит. Нужно только…

Альфа́ бросил взгляд на полицейского с планшетом, как будто считал его угрозой. Бэмби ничего не поняла. Она чувствовала себя усталой, и от кофе стало только хуже, затошнило.

– А если наш план не сработает? – Голос девушки прозвучал странно скрипуче. – Что, если нас посадят? Или мы погибнем? Мама останется одна, на этот раз – совсем одна!

Бэмби протянула руку к звезде, как будто хотела разъединить кулоны, но Альфа́ ей помешал.

– Все это мы делаем для нее, малышка. Для нее. Не забывай.

– А Тидиан?

– Я ему объясню.

Долгое молчание прервала официантка, выкрикнувшая голосом уличного торговца, сулящего баснословный выигрыш:

– Жюло и Петар. Два кофе? Забирайте!

Альфа́ сжал ладонь сестры, призывая ее к молчанию. Сыщик убрал планшет, прихватил стаканы и направился к выходу. Когда он проходил мимо них, Бэмби отвернулась, потом привстала, провожая взглядом отличную задницу. Порог кофейни переступил чернокожий мужчина – старше Альфа́, но такой же здоровенный, с бритым черепом, только на висках серебрился пушок.

– Это Саворньян, Бэмби, – сказал Альфа́ и добавил: – Он нелегал.

Саворньян приехал из Бенина, крошечного франкофонного государства рядом с африканским гигантом – Нигерией. Бенин – одна из беднейших стран планеты, там нет нефти, нет нормальных дорог, на юге – порт, откуда можно сбежать морем, а на севере – лес, где легко спрятаться (если выживешь в пустыне), а потом добраться до Франции. Саворньян прибыл два месяца назад вместе с кузенами из Котону – программистом Болой, архитектором Джимоном, исполнителем зука[27] Уисли и агрономом Захерином.

Объятия Альфа́ и беженца затянулись, и это показалось Бэмби фальшивым. Саворньян взглянул на черные треугольники. Альфа́ придется лавировать между добром и злом. Идти по проволоке. Продать душу.

– Саворньян оставил на родине жену и двоих детей, – уточнил Альфа́, как будто речь шла об особой заслуге. – Бабилу, Сафи и Кейвана.

Бэмби уставилась на «мужественного» бенинца:

– Значит, ты бросил свою женщину и ребятишек, чтобы уйти в подполье? Считаешь, это делает тебя героем?

Альфа́ это разозлило, он хотел осадить сестру, но Саворньян остановил его, как добрый дядюшка-марабу:

– О чем мечтаешь, сладкая?

Бэмби растерялась:

– Ну…

– Я мечтаю о словах. Читаю. Пишу. Только этим и занимаюсь целыми днями. Но я не мечтаю стать журналистом, издателем, репортером, романистом. Нет! Я хочу быть первым. Гонкуровская премия или ничего! – Он расхохотался. – Гитарист Уэсли мечтает о славе Элвиса Пресли или Боба Марли. Такая вот омонимия наоборот – именуются по-разному, а по сути – тезки! Захерин – самый рассудительный из моих родственников, он нацелен на агрономические исследования, чтобы покончить с голодом во всем мире или хотя бы в Африке, в первую очередь – в Бенине. Но ты не ответила. О чем мечтаешь, принцесса? У тебя наверняка есть заветное желание.

«Одно? – спросила себя Бэмби. – Танец? Музыка? Мода? Искусство? Встреча с прекрасным принцем? Миллионное состояние и дворец для мамы? Кругосветное путешествие?»

– Я много о чем мечтаю…

Саворньян нацепил маленькие очки с квадратными стеклами и стал еще больше похож на профессора.

– У всех есть мечты, Бэмби. Важно не осуществить, но поверить в них. Убедить себя, что существует возможность, маленький шанс. Когда рождаешься в Бенине и остаешься в Бенине – в Котону или Порто-Ново, – собственными руками хоронишь надежду. Топишь ее в океане. Почему бы среди десяти миллионов бенинцев не найтись будущим Зиданам, Моцартам, Эйнштейнам? Разве бенинцы не могут рождаться талантливыми? Так назови мне бенинца – лауреата Нобелевской премии. Не можешь? Конечно, не можешь, Бэмби, потому что нас хотят лишить мечты!

– Даже здесь, – промямлила девушка. – Даже во Франции… Сам знаешь, подобные мечты, они…

– Знаю. Истинные мечтатели очень редки. Золотоискатели. Неутомимые. Психи, верящие в свою счастливую звезду. В моем родном городе Абомее таких нашлось пятеро. – Он снова рассмеялся и залпом выпил кофе, который принес Альфа́. – Запад считает, что, если не забаррикадируется, здесь высадится весь Африканский континент. Идиотский страх! Большинство популяций хотят остаться там, где они живут, на родине, с семьями и друзьями, если… если могут там выжить. Они готовы довольствоваться малым. Единицы мечтают о приключениях. Из ста или двухсот тысяч мигрантов, которые каждый год пытаются пересечь Средиземное море, на каждые десять тысяч приходится один африканец. И это они называют нашествием?!

Альфа́ подергал Саворньяна за рукав, давая понять, что они с Бэмби торопятся. Он надел темные очки, кожаную куртку и стал похож на мелкого бандита. Бенинец не отреагировал.

– Безумцы никогда не переведутся, – сказал он, глядя в глаза Бэмби. – Те, кто готов рискнуть всем, лишь бы увидеть, что происходит на той стороне. На другом склоне горы. Понимаешь, о чем я? Одиссей, Золотое руно, Христофор Колумб… Кое-кто рождается с особым складом мозгов. Несколько лет назад ученые набирали кандидатов для полета на Марс. Нашлись тысячи добровольцев – и это при том, что возвращения назад им никто не обещал.

Альфа́ не выдержал, встал и настороженно обвел взглядом зал, словно от его бдительности зависела безопасность группы, как будто он, и только он упреждает и принимает мгновенное решение. Бэмби улыбнулась. Младший брат снова переигрывал.