Goodbye, light

Первой не выдержала Беатрис. Ну еще бы Эта женщина, казалось, была физически не способна находиться в тишине дольше тридцати секунд. Она отложила ложечку. Та звякнула о блюдце чуть громче, чем допускали приличия. — Ну что ж, - выдохнула она и ее голос, обычно воркующий, как у сытой голубки, теперь звучал натянуто, как струна гитары которую перекрутили на пол-оборота. - Я думаю Нам, наверное, пора. Малькольм, дорогой, ты не находишь?

Малькольм, чье лицо за последние пять минут приобрело оттенок несвежей свеклы, закивал с такой поспешностью, что его подбородки заходили ходуном. — О да. Да-да. Определенно. - он завозился на стуле, пытаясь подняться, и стул снова жалобно скрипнул. - У нас еще, э-э-э встреча. Ты же помнишь, дорогая? Та самая встреча. Очень важная.

Встреча была такой же липовой, как улыбка, которую он сейчас нацепил на лицо. В субботу днем? Но это была спасительная ложь, которая позволяет всем сохранить лицо, делая вид, что ничего не произошло: что подросток не послал своего отца при гостях, что обед не был безнадежно, катастрофически испорчен.

Критик поднялся первым. Он был худ, как борзая и двигался со скользящей грацией. В его глазах, глубоко посаженных и блестящих, читалось откровенное, почти неприличное удовольствие. Он пришел на скучный обед, а уходил с историей, которую можно будет пересказывать ближайшие полгода, смакуя каждую деталь: «Вы слышали, что учудил сын Джулиана Дрейка? Нет? О, это просто бомба. Сидим мы, значит, у них в гостиной»

Он поправил воротник своего пиджака и повернулся к хозяину дома.

— Джулиан, - произнес он нейтральным, чуть сухим тоном. - Спасибо за обед. Лосось был великолепен. Передайте мои комплименты вашему повару.

Лосось. Он говорил о рыбе, как будто последние пятнадцать минут не разорвали ткань реальности в этой гостиной на мелкие клочки, как будто воздух все еще не звенел от эха произнесенных порочных слов, которые висели под потолком, словно дым от пожара.

Джулиан наконец повернулся. Медленно. Его лицо было маской. Идеальной, фарфоровой, без единой трещинки. Только вот глаза Глаза его были двумя осколками арктического льда, и в них не было ничего, кроме холодной, просчитанной до миллиметра ярости. — Рад, что вам понравилось, - ответил он. - Приношу извинения за незапланированное представление. Подростковый максимализм, ничего более. Уверен, вы понимаете.

Он не извинялся. Он ставил диагноз. Подростковый максимализм. Три слова, которые должны были свести только что произошедшее к банальной, не стоящей внимания истерике. Никакой драмы. Никакого бунта. Просто гормоны. Просто возраст. Пройдет.

Беатрис, ухватившись за эту соломинку, немедленно закивала с энтузиазмом. — О, конечно-конечно! - заворковала она, поднимаясь и оправляя свой лиловый шелк, который за время сидения предательски помялся на боках. - Мы все через это проходили. Помню, наша Пенелопа в четырнадцать лет заявила, что уходит из дома и будет жить в коммуне веганов. Представляете? Она рассмеялась, но смех вышел слишком высоким, слишком искусственным. — Это возрастное. Пройдет. Малькольм, ты идешь?

Малькольм уже был на ногах. Он надвигался на Джулиана с протянутой рукой: широченной, мясистой, с золотым перстнем на мизинце. Вид у него был одновременно виноватый и заискивающий. — Джулиан, старина, - пробасил он, стискивая ладонь хозяина дома с чрезмерной сердечностью, - не переживай. У всех бывают э-э-э... разногласия. В семье без этого никуда. Мы с Беатрис все понимаем. Правда, дорогая?

— О да, - поддакнула Беатрис, натягивая перчатки. - Мы все понимаем.

Все понимаем Это, конечно, был код. Код, означавший: мы ничего не понимаем, мы в шоке, мы никогда не видели, чтобы с Джулианом Дрейком так разговаривали, но мы сделаем вид, что это нормально, потому что бизнес есть бизнес, а Лондонская галерея приносит слишком хорошую прибыль, чтобы ссориться из-за какого-то мальчишки.

Элеонора, которая последние минуты стояла в стороне, молчаливая и бледная, как статуя, наконец вышла из своего оцепенения. Она шагнула вперед, ее каблуки простучали по паркету торопливой, нервной дробью. — Я провожу вас, - сказала она тихо, но твердо. - Марта, лифт, пожалуйста.

Домработница, которая все это время стояла в дверях, застыв, как изваяние, с графином воды в руках, который она так и не решилась подать, встрепенулась и бросилась вызывать лифт. Элеонора взяла на себя роль дипломата. Роль, которую она играла последние двадцать лет, сглаживая углы, которые оставлял после себя Джулиан. Она шла рядом с Беатрис, чуть касаясь ее локтя и тихо, почти интимно говорила что-то про погоду, про пробки в центре, про то, как жаль, что обед пришлось прервать. Обычные светские слова-пустышки, которые на самом деле ничего не значили, но создавали иллюзию нормальности. Беатрис подыгрывала ей. Она кивала, улыбалась, даже издала смешок, которым смеются богатые дамы, когда хотят показать, что никто ничего не заметил в этой ситуации. Малькольм шел позади, пыхтя и отдуваясь, его бакенбарды топорщились в стороны, придавая ему вид старого моржа, которого вытащили на сушу. Критик замыкал шествие.

У лифта возникла небольшая заминка. Нужно в последний раз обменяться рукопожатиями, кивками, полуулыбками. Беатрис порывисто схватила Элеонору за обе руки и наклонилась к ней с видом, будто собиралась сообщить государственную тайну. — Дорогая моя, - прошептала она, обдавая Элеонору запахом пудры и мятных леденцов, - я просто восхищаюсь твоей выдержкой. Это просто.. - Она замялась, подыскивая слово. — Это просто святость. Я бы на твоем месте, честное слово!.. - она не договорила, но многозначительно закатила глаза, ее жемчужное ожерелье снова заколыхалось, как поплавки на волнах. Элеонора ничего не ответила. Только улыбнулась. Улыбкой женщины, которая только что видела, как ее семья ссорится и не смогла сделать ничего, чтобы это остановить. Ничего.

Двери лифта наконец закрылись, отрезая гостей от квартиры. В последнюю секунду Малькольм успел помахать рукой, словно они только что расстались после чудесного воскресного барбекю. Лифт загудел, унося их вниз.

А наверху, в гостиной, остались двое.

Элеонора вернулась от лифта и остановилась в дверях, не решаясь войти. Джулиан стоял на том же месте, у окна. — Джулиан, - тихо позвала Элеонора. Ее голос прозвучал робко, почти просительно. Так говорят с хищниками. Мягко, осторожно, чтобы не спровоцировать бросок.

Он не обернулся. Только плечи чуть дрогнули.

— Они ушли? - спросил он. Вопрос был риторическим. Он знал, что они ушли. Он слышал звуки лифта.

— Да, - ответила она, делая крошечный шаг вперед. - Я извинилась перед ними. Беатрис сказала, что они все понимают. Что это возрастное.

Джулиан издал короткий, сухой смешок без тени веселья. — Возрастное, - повторил он, пробуя слово на вкус. Кажется, пришлось ему не по нутру. - Ему шестнадцать, Элеонора. Шестнадцать. В этом возрасте я уже работал в галерее отца и не позволял себе даже думать о том, чтобы повысить голос за столом. А он он послал меня. При всех. Ты понимаешь, что это значит? Не для меня! Для него? Он только что публично отказался от всего, что я для него построил. От всего.

Элеонора прикусила губу. Она подошла ближе, почти вплотную, и положила ладонь на его плечо. Ткань пиджака была холодной и гладкой, как лед. — Он еще ребенок, - сказала она. - Он не понимает. Он думает, что ты хочешь отнять у него то, что он любит. Баскетбол, друзей... Может быть, если бы ты поговорил с ним не как с деловым партнером, а как с сыном

— Я говорил с ним как с сыном! - резко оборвал ее Джулиан, сбрасывая ее руку с плеча достаточно решительно, чтобы она отступила. - Я говорил с ним как с сыном, которому желаю лучшего. Лучшего, понимаешь? Будущего! Карьеры! Состояния! Имени! Он Дрейк, мать его! Он носит мою фамилию! И он будет делать то, что должен делать Дрейк!

— Даже если он этого не хочет? - тихо спросила Элеонора. Ее глаза снова наполнились слезами, но голос не дрожал. - Даже если это сделает его несчастным?

Джулиан повернулся к ней. Его лицо, только что бывшее маской спокойствия, на мгновение дрогнуло. На одно короткое, почти незаметное мгновение в нем проступило что-то человеческое. Усталость. Или сожаление. Или, может быть, тоска по тому, чего он сам никогда не имел. — Счастье Это не то, что он думает, - произнес он, словно объясняя самому себе. — Счастье Это когда у тебя есть все. А все – это то, что я ему даю. Он просто еще слишком молод, чтобы это понять.

Он замолчал. Элеонора тоже молчала. Они стояли друг напротив друга в огромной, залитой солнцем гостиной, и между ними лежала пропасть из невысказанных слов, подавленных обид и семейного холода, который не лечится ни деньгами, ни временем.

Бесшумно, как призрак, в гостиную просочилась Марта. Она замерла на мгновение у порога, оценила масштаб бедствия: недопитое шампанское в четырех бокалах, скомканные салфетки, почти нетронутый лосось на тарелках, крошки от бриоши, рассыпанные по скатерти. Ее лицо, обычно бесстрастное, как у буддийской монахини, едва заметно дрогнуло. Она работала у Дрейков одиннадцать лет и могла по звуку шагов определить, кто в каком настроении вышел из лифта. Сегодняшний обед был катастрофой. Это слово она, конечно, никогда бы не произнесла вслух. Но про себя... Да. Она начала собирать тарелки. Двигалась почти беззвучно. Годы практики выработали у нее привычку исчезать, когда в доме назревает гроза. Вилки, ножи, хрустальные бокалы... Все отправлялось на поднос с бережной скоростью. Осколков, слава богу, не было. Физических, во всяком случае.Джулиан к тому времени уже скрылся в кабинете. Дверь закрылась с характерным, тяжелым щелчком, который в этом доме означал не входить ни при каких обстоятельствах. За этой дверью, обитой звукоизоляцией, он мог стоять, прислонившись лбом к книжному шкафу, а мог сидеть в кожаном кресле, глядя в одну точку на стене, где висел эскиз Мондриана. Никто не знал.

Элеонора все еще стояла посреди гостиной, кусая губу и глядя в пустоту. Когда Марта потянулась за графином с водой, она встрепенулась.— Давай помогу, - сказала она, шагнув к столу и взявшись за край тяжелого блюда с нетронутым десертом: невероятным муссом из маракуйи, который теперь отправится прямиком в мусорное ведро.

Марта замерла, ее руки повисли в воздухе. Она была из старой школы. Из тех, кто считает, что хозяйка не должна носить грязную посуду, но Элеонора посмотрела на нее взглядом, в котором читалось столько усталой, беспомощной решимости, что домработница лишь едва заметно кивнула и отступила на шаг.

Они убирали вместе. Марта загрузила посудомоечную машину и приборы. Элеонора сняла скатерть со следами пролитого вина, которую она аккуратно свернула и отнесла в прачечную. За этим занятием, простым и монотонным, ей было легче. Руки заняты — голова свободна. Ну, почти.

Через час квартира выглядела так, будто никакого обеда не было вовсе. Чистота. Свежесть. Тишина, нарушаемая лишь привычным гулом климат-контроля. Марта ушла на кухню. У нее там еще оставались кастрюли и сковороды, требовавшие внимания. Элеонора осталась одна в гостиной, чувствуя, как вечер медленно, неумолимо вползает в окна, заливая комнату тяжелым, медовым светом заката.

Она думала о сыне.

Прошло уже несколько часов с тех пор, как он закрылся в своей комнате. Ни звука. Ни шагов. Она знала, что он там. Слышала, как включалась вода в ванной, как что-то негромко играло из динамиков ноутбука, но эта тишина ее пугала. Слишком громкая. Слишком полная.

Элеонора сняла туфли и босиком, неслышно ступая по паркету, подошла к двери в комнату Ареса. Помедлила. Прислушалась. Изнутри доносился приглушенный, ритмичный звук. Она тихо постучала.

— Арес? Можно?

Пауза. Короткая. Потом шаги. Дверь открылась.

Он стоял перед ней, прислонившись плечом к косяку. За эти несколько часов он успел переодеться: спортивные шорты свободного кроя, старая футболка с логотипом «Никс». Платиновые волосы, обычно уложенные в небрежную, но продуманную прическу, сейчас торчали в разные стороны. Он то и дело запускал в них пятерню, нервничая. Серо-голубые глаза смотрели устало, но спокойно. Буря, бушевавшая в них за обедом, улеглась. Остался только штиль. И, может быть, пара обломков на дне.

— Привет, - сказал он.

— Привет, - ответила она.

Элеонора окинула взглядом комнату. На столе раскрытый ноутбук с видео на YouTube: какой-то матч НБА. На полу кроссовки, брошенные впопыхах и пара гантелей. Мяч, сиротливо лежал в углу, но не на полу, а на стуле, словно ему было выделено особое, почти почетное место. Кровать не заправлена. На тумбочке телефон экраном вниз, в режиме «не беспокоить». Он включал его, когда не хотел ни с кем говорить. Когда мир становился слишком громким.

— Я не вовремя? - спросила она, все еще стоя на пороге.

— Нет. - Он отступил в сторону, пропуская ее. - Заходи.

Она вошла. Опустилась на край его кровати с простынями из египетского хлопка и сложила руки на коленях. Арес остался стоять у стола, опираясь на него ладонями, чуть сгорбившись. Он не смотрел на нее. Он смотрел куда-то в угол, туда, где мяч сидел на стуле, словно старый, молчаливый друг.

— Как ты? - спросила она. Глупый вопрос. Она сама это понимала. Но с чего-то надо было начать.

— Жив, - он пожал плечами. - Вроде.

— Я хотела поговорить. О том, что было за обедом.

— Давай только без этого, мам. - Он вскинул голову. В глазах мелькнуло что-то острое, колючее, но тут же исчезло. - Без «твой отец желает тебе добра» и «он просто не умеет выражать чувства». Я это слышал. Много раз.

— Я не это хотела сказать.

Он посмотрел на нее. Пристально. Она сидела на его кровати: маленькая, босая, в измятом кашемировом джемпере, с распущенными волосами, в которых уже поблескивали первые серебряные нити. И в этот момент она была не светской львицей, не миссис Дрейк, не женой всемогущего Джулиана. Она была просто мамой. Его мамой.

— Тогда что? - спросил он.

Элеонора помолчала. Пальцы ее снова теребили край одежды.На этот раз собственного рукава.— Я не знаю, как сделать так, чтобы он тебя услышал, - сказала она наконец. - Я пробовала. Правда. Последние несколько лет я пробовала. Но он Джулиан... Он устроен по-другому. Для него любовь это контроль. Безопасность это план. А все, что не вписывается в план... Это угроза. Не для бизнеса. Для него самого. Понимаешь?

Арес молчал. Он понимал. Даже слишком хорошо.

— Ты для него не актив, - продолжала она, голос дрогнул, но удержался. - Ты его сын. Единственный. Он не знает, как это показать, кроме как построить тебе будущее. Такое, какое он считает правильным. Я не оправдываю его. - она подняла руку, предупреждая возражение. — То, что он сказал про твоих друзей это было отвратительно. Я не согласна. Я никогда не была с ним согласна в этом.

— Тогда почему ты молчала? - Арес задал этот вопрос тихо, без вызова, но от этого он прозвучал еще больнее. - Почему ты всегда молчишь?

В комнате повисла пауза. За окном, в Центральном парке, зажглись первые фонари. Их свет, мягкий и размытый, просачивался сквозь стекло и ложился на пол бледными квадратами.— Потому что я боюсь, - тихо ответила Элеонора. - Не за себя. За тебя. Боюсь, что если я встану между вами, он разозлится еще сильнее. И тогда он не просто отправит тебя в Лондон. Он сделает так, что ты вообще не сможешь вернуться. Я знаю его. Я живу с ним двадцать два года. Он не умеет проигрывать.

Арес медленно опустился на игровой стул, что стоял рядом и взял со стола карандаш, который начал крутить между пальцами. — И что мне делать? - спросил он, не глядя на мать. - Сказать «да, папочка, я поеду в Лондон, я буду продавать картины, я стану твоей копией»? Я не могу, мам. Я задыхаюсь в этой жизни. Я не хочу быть галеристом... Ты понимаешь?

— Понимаю, - она встала, подошла к нему и положила ладонь на его плечо. Рука была теплой, но все еще чуть дрожала. - Я видела тебя на играх. Ты светишься. Ты становишься другим человеком. Я, может, не все понимаю в баскетболе, но я понимаю, что делает людей счастливыми....

Он поднял голову. Их глаза встретились.— Я не поеду в Лондон, - отрезал он. - Я скорее уйду из дома. Серьезно.

— Не говори так. - Ее пальцы сжались на его плече. - Не надо. Давай попробуем по-другому. Я поговорю с ним. Еще раз. Завтра, когда он остынет. Может быть, есть компромисс. Может быть, можно совмещать учебу и спорт. Я не знаю. Но я попробую. Обещаю.

— Он не остынет, - мрачно заметил Арес. - Ты сама сказала: он не умеет проигрывать.

— Да, - согласилась она. - Но я не он. И я еще не проиграла.

Впервые за долгое время в его глазах мелькнуло что-то похожее на надежду. Слабая, неуверенная, как росток, пробивающийся сквозь асфальт. Но все же.

— Спасибо, - сказал он. Одно слово. Без пафоса. Просто слово, которое весило больше, чем все произнесенные за этот день речи.

Элеонора наклонилась и поцеловала его в макушку. Волосы пахли чем-то цитрусовым. Его шампунем, который она покупала ему в магазине на Мэдисон-авеню. Она помнила, как он впервые покрасился в этот платиновый. Ему было четырнадцать. Отец тогда не разговаривал с ним неделю. Но она сказала: «Тебе идет». И это было правдой. Ему шло. — Я пойду, - она отпустила его плечо и направилась к двери. - Отдыхай. И, Арес...Она обернулась на пороге, — Понедельник еще не наступил. У нас есть завтра. Целое воскресенье. Может, что-то изменится.

— Может, - эхом отозвался он. Но в голосе его не было уверенности.

Она вышла, прикрыв за собой дверь. Арес остался в комнате. Солнце окончательно село. Комната погрузилась в синеватые сумерки, которые бывают только в Нью-Йорке, когда свет от небоскребов смешивается с остатками дня. Он не стал включать лампу. Просто сидел в темноте, слушая отдаленный гул города и тихое, убаюкивающее гудение климат-контроля.

Ему было шестнадцать. И он понятия не имел, что будет завтра. Но сегодня он сказал «нет». И это уже было победой. Маленькой. Хрупкой. Но его собственной.