Goodbye, light

Глава 1. Я не поеду

Нью-Йорк.

Честно? Этот город не встречает. Он тебя переваривает. С урчанием, с присвистом, втягивает сквозь турникеты метро, словно сквозь зубы и выплевывает уже на раскаленный тротуар, перемешанным, перемолотым с миллионами других. Пахнет он, знаете ли, не только мочой и жареным луком из тележки у входа в парк. Хотя, признаться честно, этого добра хватает с лихвой... Он пахнет чем-то электрическим. Смесью разогретого асфальта, мокрой пыли после короткого слепого дождя и озона, что шипит на контактах подземки. Звучит же он как рассохшийся деревянный пол в квартире без мебели. Гулко. Каждый шаг, каждый сигнал такси, каждый обрывок чьей-то тирады в телефон: «И я ему говорю: нет, ты послушай» складываются в бесконечную, ни на секунду не замолкающую какофонию. Этот шум, он ведь липнет к коже.

Влажность здесь особая. Не та банная духота, что топит легкие, а липкая, соленая испарина, которая выстилает подкладку рубашки к полудню. Воздух тяжелый, густой, его будто можно жевать. Через эту взвесь свет пробивается полосами – резкими, словно порезанными бритвой, когда солнце падает в узкие ущелья авеню, и мягкими, рассеянными, в переулках, где тени от пожарных лестниц рисуют на кирпиче рваные аккорды. Он слепит. Бьет зеркальными бликами из окон небоскребов, заставляя щуриться до рези в глазах, отражается в лужах, которые еще час назад были обычной водой из шланга, а теперь – жидкое серебро на потрескавшемся асфальте.

Прислушайтесь. Нет, к какофонии мы уже привыкли. Я о другом звуке – низком, утробном гудении, которое не смолкает никогда, даже в три часа ночи. Это гул кондиционеров, трансформаторов, миллионов сердец и процессоров, бьющихся за стальными стенами этих муравейников. Стеклянные коробки вырастают из земли, как гигантские слюдяные кристаллы, упираясь в брюхо облаков. Они давят на сетчатку своей геометрией, лишая ощущения верха и низа. Бетонные плиты, помнящие тысячи шагов, стерты до безразличия. Кирпич старых домов – красный, бурый, местами черный от копоти, оставшейся здесь, кажется, еще со времен Великой депрессии.

Знаете это чувство, когда смотришь на панораму с одного из мостов? Ветер там всегда сумасшедший, рвет волосы и закладывает уши, а на губах оседает металлический привкус выхлопных газов. Видишь это нагромождение шпилей, резервуаров с водой, парапетов и спутниковых тарелок. Красиво, спору нет. Открыточный глянец. Но внутри всего этого бетонно-стеклянного лабиринта, в его жилах, в его капиллярах-улицах, кипит совсем другая жизнь. Там нет панорам. Там есть только ритм. Судорожный, сбивчивый, иногда торжествующий, но чаще загнанный.

И знаете, что самое смешное? Все это великолепие, весь этот многомиллионный улей, эти тонны стали и осыпающейся штукатурки, эта симфония клаксонов и грохот метро, сотрясающий пятки – это все лишь декорация. Все эти небоскребы, царапающие небо – просто коробки. Огромные, тесные коробки из стекла, бетона и облупленного кирпича, набитые людьми.

Но эта история не о городе.

Она об одном конкретном парнишке, который прямо сейчас сидит внутри одной из этих коробок, затерянный в муравейнике из восьми миллионов душ. Обычный такой парень. Вроде бы такой же, как все. Но это только видимость. Для нашей истории он важен. Очень важен.

Этого парнишку звали Арес Дрейк. И утро субботы для него началось, честно говоря, не с кофе. С запаха денег.

Не спешите морщить нос. Это не метафора. В их пентхаусе, парящем над Верхним Ист-Сайдом, воздух всегда имел особый, стерильный привкус, словно его пропускали через двойной угольный фильтр, а потом слегка ароматизировали чем-то цитрусовым. Пахло свежестью, полиролью для палисандрового паркета и едва уловимым дымком из дорогущей свечи от Diptyque, которую домработница Марта зажгла в холле ровно в 6:45, вне зависимости от того, спал кто-то дома или нет. Таков был ритуал.

Солнце в спальню Ареса просачивалось лениво, процеженное сквозь автоматические жалюзи цвета слоновой кости, рисуя на стене, оклеенной фактурными бежевыми панелями, невесомую полосатую решетку. Окно от пола до потолка выходило прямиком на кроны Центрального парка – гигантский, ухоженный изумрудный ковер, прошитый серебряной лентой водохранилища. Вид, за который люди убивают. Вид, от которого у гостей перехватывало дыхание и они начинали бормотать дежурные фразы о «невероятной удаче». Арес лежал на спине, закинув руку за голову, и смотрел на это великолепие без малейшего трепета. Ему было шестнадцать, и для него этот парк был просто большим задним двором, к которому нужно спускаться на скоростном лифте с персональным ключом.

Он зевнул, широко, до хруста в челюсти, и пошевелил пальцами ног под прохладной простыней из египетского хлопка. Где-то вдалеке, за панорамными стеклами, уже закипал привычный субботний гул: сирены «скорой», выворачивающие душу наизнанку, басовитое жужжание газонокосилок в парке и тот самый, уникальный нью-йоркский аккорд – смесь чьих-то далеких криков, музыки из проезжающего кабриолета и непрерывного «уош-уош-уош» от колес на вымытом асфальте. Но сюда, на тридцать седьмой этаж, звуки долетали уже приглушенными, почти застенчивыми, будто город сам понимал, что таким, как Дрейки, лучше не мешать.

— Арес, дорогой, Марта оставила тебе шакшуку. Или, может, сделаешь, как обычно, свой протеиновый коктейль с этой гадостью? – голос Элеоноры пробился сквозь приоткрытую дверь мягко, почти виновато. Она всегда так говорила – вопросительно, словно спрашивала разрешения войти в его жизнь. В свои сорок пять Элеонора Дрейк (в девичестве Грей) выглядела так, будто время для нее было не стрелой, а бумерангом: оно улетало, но всякий раз возвращалось, оставляя ее нетронутой, разве что добавив пару лучиков у глаз, которые она носила как ордена. Сегодня она уже была одета в белоснежный кашемировый джемпер и узкие черные брюки, хотя на часах едва перевалило за девять.

— Шакшука, мам. Я через десять минут, – отозвался Арес хрипловатым со сна голосом, не оборачиваясь.

Он слышал, как тихо закрылась дверь и он оказался в минутной тишине. Относительной, конечно же, ведь в доме Дрейков никогда не было тихо. Здесь всегда что-то гудело, дышало, щелкало: климат-контроль, встроенная в стены акустика, холодильник размером с небольшую машину. Сама эта квартира была произведением искусства – бетон, стекло и отполированный металл, разбавленные произведениями из коллекции отца. Вон та здоровая клякса оранжевого и черного в гостиной, например, это ранний Поллок, если верить пояснениям Джулиана. А ту мятую консервную банку, приклеенную к холсту, Арес в детстве пытался отковырять, за что получил самую суровую лекцию о современном искусстве в своей жизни. Тогда он и понял: искусство в их семье – вещь неприкасаемая.

Буквально.

Арес откинул одеяло и сел на край постели, уперев босые ступни в прохладный паркет. Он провел ладонью по коротко стриженому затылку. Тело приятно ныло, мышцы плеч и икр напоминали о вчерашних шести сетах на выносливость. Баскетбол. Именно из-за этого слова отец снова не разговаривал с ним последние два дня. Ну и плевать. В конце концов, Джулиан Дрейк не разговаривал с очень многими людьми и считал это не банальной обидой, а высоким искусством управления репутацией.

Шлепая босыми ногами в сторону ванной комнаты, Арес прошел мимо огромного, во всю стену, зеркала в раме из вороненой стали. Он мельком глянул на свое отражение. Высокий, уже метр восемьдесят пять, жилистый, с резкими скулами, которые достались ему от матери, и тяжелым, упрямым подбородком – несомненно, отцовским наследством. Серо-голубые глаза смотрели исподлобья даже тогда, когда он не хмурился. Привычка. Маска. В школе Святого Марка, где учатся отпрыски таких же, как Джулиан, эта маска сидела на нем идеально.

Вода в душевой ударила тугими, мощными струями, смывая остатки сна. Можно было стоять так вечно, под этим почти тропическим ливнем, глядя, как за матовым стеклом расплываются контуры дорогого хрома и мрамора. Но времени не было. По субботам у него имелся свой ритуал и он требовал скорости.

Вытеревшись огромным полотенцем, больше похожим на пляжное, Арес натянул спортивные шорты, майку с эмблемой «Никс» и взял с полки старый, видавший виды напульсник с выцветшей надписью «Rucker Park». Вещь, которая стоила, наверное, долларов пять на барахолке, но для него была ценнее всего этого баухауса вокруг. Это был его талисман. Его маленький вызов всей этой башне из слоновой кости.

На кухне, больше напоминавшей хирургическую операционную из стекла и нержавейки, Элеонора уже сидела с чашкой эспрессо, листая что-то в планшете. Увидев сына, она улыбнулась той улыбкой, которая всегда говорила: «Я на твоей стороне, что бы ни случилось».

— Ты опять в этих своих обносках, – заметила она без капли осуждения, просто констатируя факт. – Отец будет в ярости, если увидит тебя в этом за завтраком.

— Значит, он меня не увидит, – Арес взял со стола спелое яблоко, с хрустом откусил и, не переставая жевать, чмокнул мать в щеку. – Потому что через пять минут меня здесь не будет. Я на площадку.

Элеонора чуть заметно вздохнула, но промолчала. Она всегда умела балансировать на этой тонкой грани между поддержкой мужа и безоговорочной любовью к сыну. Именно она полтора года назад, видя, как Арес сникает под гнетом вечных вернисажей, скульптур и высоколобых разговоров, взяла его за руку и отвела в спортивный центр при Колумбийском университете, просто чтобы «попробовать что-то новое». Кто же знал, что в этом парне, воспитанном на лекциях о кубизме и постмодернизме, дремлет чистый звериный талант к игре в оранжевый мяч? Кто знал, что это станет единственным, из-за чего он впервые в жизни посмеет перечить отцу?

Главное слово здесь – «посмеет».

— Только недолго, хорошо? – тихо попросила она, когда он уже направился к лифту. – У нас обед в час, не забывай.

— Не забуду, мам, – бросил Арес, и створки бесшумного лифта отрезали его от ее последующего вздоха.

Кабина понеслась вниз, мягко, но с легким щекочущим желудок ускорением. Арес прислонился спиной к зеркальной стене и закрыл глаза. Тридцать семь этажей вниз. Это примерно секунд двадцать. Двадцать секунд полной тишины перед тем, как он вынырнет из этого мраморного рая в настоящий, живой, потный и орущий Нью-Йорк. В его Нью-Йорк, где пахнет не свечами за полторы сотни баксов, а разогретым асфальтом и уличной едой, где шум не приглушен двойными стеклопакетами, а бьет по ушам наотмашь, словно вызов. И где его ждали. Не оценки за экзамены, не одобрение отцовских партнеров, а простые, честные слова: «Йоу, Дрейк, давай уже, мы тебя заждались».

Лифт мягко кашлянул, зажигая на панели букву «L». Лобби.

Створки разъехались с тихим, уважительным шелестом и Арес шагнул в пространство с высокими потолками.

Вот уж где царство холодного мрамора и тишины, нарушаемой лишь стуком дорогих каблуков да приглушенным звоном ключей от «Бентли», которые кто-то небрежно бросил на стойку консьержа. Сам консьерж –вышколенный мужчина лет пятидесяти с лицом отставного генерала, которого звали то ли Джордж, то ли Джеральд, Арес вечно путал. Он приветственно кивнул, не отрывая взгляда от какого-то журнала регистрации. Его накрахмаленный воротничок впивался в шею и Арес машинально потер свою, ощутив фантомный зуд. Здесь, внизу, пахло иначе: смесью полироли для латунных ручек, чьих-то духов с нотой пачули, оставшихся висеть в воздухе шлейфом, и едва уловимым запахом хлорки, которым несло от цветочной композиции в гигантской напольной вазе. Искусственные орхидеи. Белые, восковые, безупречные. Их «поливали» раз в неделю из баллончика со сжатым воздухом, сдувая пыль. Арес никогда не мог понять, зачем ставить цветы, которые даже не пахнут, но в этом доме его мнением насчет дизайна не интересовались.

Он толкнул тяжелую стеклянную дверь и вышел на Парк-авеню.

И тут же получил пощечину. Нет, не от человека. От города. Жара, которую не могли смягчить никакие кондиционеры внутри, сомкнулась вокруг него плотным, влажным коконом. Она пахла разогретым металлом водосточных труб и прелыми листьями, которые еще не успели убрать из-под живой изгороди. Солнце било в глаза резко, заставляя зажмуриться и выругаться сквозь зубы. Асфальт под кроссовками был мягким, почти податливым, как старый линолеум. Где-то справа, на углу, уже разворачивал свою тележку продавец хот-догов. Сизый дымок от кипящей воды с сосисками поднимался вверх, смешиваясь с выхлопными газами проезжающего мимо такси. У того был спущенный скат и оно издавало ритмичный звук, который почему-то идеально ложился на басовитую долбежку, доносящуюся из открытых окон закрытого на ремонт модного бутика.

Арес вдохнул. Глубоко, полной грудью. Этот воздух царапал легкие. Он был грубым, нефильтрованным, настоящим. Не то что та стерильная вата, которой он дышал там, наверху. Поправив лямку рюкзака, в котором сиротливо болтались бутылка воды, полотенце и мяч – старый, потертый Spalding, с которым он не расставался. Он свернул на 86-ю и двинулся в сторону метро. Можно было вызвать Uber, конечно. Даже не Uber Black, а какой-нибудь вертолет, если бы совсем прижало. Но Аресу нравился сабвей. Нравился этот переход: резкий, почти шизофренический. Из мира, где чаевые оставляют сотенными купюрами, в мир, где люди толкаются плечами, зажав в одной руке стаканчик кофе из «Данкин Донатс», а в другой держат смартфон с треснутым экраном.

Спуск в подземку встретил его своей собственной, ни с чем не сравнимой симфонией. Где-то в глубине туннеля, еще невидимый, завывал поезд и этот вой отражался от кафельных стен, многократно усиливаясь, превращаясь в механический рев разбуженного дракона. Платформа пахла сыростью, резиной и чьим-то слишком сладким парфюмом, дешевым, приторным, который смешивался с вонью застарелого пота от бездомного, спящего на лавке, скрутившись калачиком в грязном спальном мешке. Рядом с ним, не обращая внимания, двое парней в деловых костюмах о чем-то яростно спорили о работе, размахивая руками, а у самого края платформы девушка с розовыми волосами и в наушниках самозабвенно подпевала Билли Айлиш, фальшивя так, что уши сворачивались в трубочку.

Арес стоял, засунув руки в карманы шорт и рассматривал эту сцену со спокойным, чуть отстраненным любопытством, с каким орнитолог наблюдает за редким видом птиц. Поезд, взвизгнув тормозами так, что заложило уши, подкатил к платформе и распахнул двери. Из вагона пахнуло прохладой кондиционера и запахом мокрой собаки, хотя никакой собаки там, конечно, не было.

Он вошел и схватился за поручень, глядя, как за окном, в темноте туннеля, проносятся огни сигнальных ламп.

Эта поездка занимала минут двадцать. Двадцать минут от мира, где его фамилия что-то значила, туда, где она была пустым звуком. Где никто не знал, что такое «Drake Contemporary» и сколько нулей в ценнике какого-то абстрактного художника, которого он чуть не раскурочил в шесть лет. Там, на площадке в Гарлеме, имело значение только одно: как ты двигаешься, как ты видишь корт, как ты читаешь игру. Можешь ли ты забить с сопротивлением. Можешь ли ты отдать пас. И если да Тебя примут, даже если ты белый парнишка с Верхнего Ист-Сайда, который говорит слишком правильно и не носит джорданы последней модели.

Поезд дернулся, останавливаясь. Арес вышел, поднялся по замусоренным ступеням, мимо облупленных стен, разрисованных причудливыми граффити и оказался на 125-й улице. Тут воздух был другим. Он был гуще, слаще от запаха жареных плантанов, которые продавали прямо у входа в метро, от хохота компании подростков на углу, от цоканья копыт (ну да, здесь еще водили лошадей, запряженных в повозки для туристов и это всегда смотрелось диковато). Здесь кипела жизнь, грубая, шумная, непричесанная и Арес впитывал ее каждой клеточкой.

Он прошел мимо старой парикмахерской, из открытой двери которой пахнуло кокосовым маслом и жженым волосом. Мимо магазинчика, где продавали африканские ткани – такие яркие, что резало глаза. Его шаг ускорился сам собой. Еще пара кварталов и он увидел ее. Знакомую ограду из сетки-рабицы, за которой слышался ритмичный, как сердцебиение, стук оранжевого мяча об асфальт.

Мяч ударился о покрытие с глухим, тугим «бам» и отскочил. Кроссовки взвизгнули по бетону. Кто-то, уже разогретый, мокрый, тяжело дышал.

Арес вошел в калитку и улыбнулся. По-настоящему. Так, как не улыбался ни на одном из бесконечных отцовских вернисажей. Потому что вот оно. Его место.

— Дрейк! – крикнул кто-то с площадки хриплым, ломающимся баском. – Ну ты где там шлялся? Мы уже думали, что ты забыл, как мяч выглядит!

Арес скинул рюкзак на скамейку, вытащил свой старый, потертый Spalding и несколько раз ударил им о землю, проверяя накачку. Слабовата, но сойдет. Его ладони привычно обхватили шершавую, чуть липкую поверхность и он почувствовал, как напряжение в плечах, накопившееся за неделю, начинает потихоньку уходить, растворяться в этом жаре, в этом шуме, в этом запахе.

— Закрой рот, Тай, – бросил он беззлобно, выходя на площадку, – И покажи лучше, чему ты там научился, пока меня не было.

Парень, которого он назвал Таем – здоровенный, на полголовы выше Ареса, с кожей цвета темного шоколада и широченной ухмылкой, хлопнул в ладоши, требуя мяч. Его звали Тайрон Уильямс, ему было семнадцать и он был лучшим разыгрывающим, которого Арес когда-либо видел за пределами НБА. Без преувеличения. Без дураков.

— Ну смотри, чел, – Тайрон начал вести мяч и тот словно приклеился к его руке, порхая от асфальта к ладони и обратно, – Я тут кое-что подсмотрел у Кайри. Если ты не выкупишь этот финт, я за себя не ручаюсь.

— Ты у Кайри уже полжизни подсматриваешь, – Усмехнулся Арес, сбрасывая майку. – Удиви меня.

И они начали. Сначала разминочный обмен пасами: резкими, хлесткими, от которых горели ладони. Потом работа над дриблингом, когда мяч метался между ними двумя, словно заведенный, а ноги двигались в каком-то диком, хищном ритме, кроссовки скрежетали по покрытию, оставляя черные полосы. Арес чувствовал, как пот заливает глаза, как соль щиплет губы, как сердце, разогнавшись до предела, гулко бухает где-то в горле.

Никаких тебе «Арес, дорогой, будь аккуратнее». Никаких «Мистер Дрейк, ваш отец хотел бы видеть вас на ужине». В этой простоте было что-то кристально честное. То, чего ему так отчаянно не хватало в мире, где картины стоили дороже, чем дома, в которых они висели.

— Слушай, Дрейк, – Тайрон вдруг остановился, уперев руки в бока и тяжело дыша, капли пота срывались с его подбородка и падали на раскаленный асфальт, мгновенно испаряясь, – А че твой старик опять воду мутит? Я в новостях видос видел, там открытие какой-то галереи в Челси, он стоял с таким лицом, будто лимон целиком сожрал. И ты на него похож, когда злишься, кстати. Точно такое же лицо.

Арес промолчал, но его челюсти сжались. Тайрон попал в точку. Сам того не зная, он задел ту самую тонкую, натянутую до предела струну, которая звенела у Ареса внутри вот уже несколько недель. Открытие той галереи. Новый «гениальный» протеже отца Какой-то тощий немец, который мажет холст собственной кровью и называет это «пост-ироничным дискурсом телесности». И вечер, когда отец в очередной раз процедил сквозь зубы за ужином: «Я надеюсь, Арес, ты достаточно наигрался в свои игры и теперь сосредоточишься на том, что действительно имеет значение. Искусство Это единственный способ остаться в истории. Все эти твои прыжки и броски – пыль. Забава для плебеев».

Плебеев.

Он сказал это именно так. Брезгливо, скривив губы, за которыми прятались идеально ровные, фарфорово-белые виниры. И Элеонора тогда опустила глаза в тарелку, не проронив ни слова. Потому что в их доме, при всей его роскоши, последнее слово всегда оставалось за Джулианом. Всегда. И никто Ни жена, ни партнеры по бизнесу, ни весь этот арт-мир, который он держал за горло, не смел ему перечить.

Никто. Кроме Ареса.

— Эй, земля вызывает Дрейка! – Тайрон щелкнул пальцами у него перед носом. – Ты уснул, что ли?

— В порядке я, – Арес вытер пот со лба, и его глаза сверкнули. – Просто вспомнил, что забыл сказать отцу пару ласковых за завтраком.

— Ну, это дело поправимое, – хмыкнул Тайрон, не вдаваясь в подробности. – Давай, еще один сет. И на этот раз я сделаю тебя так, что ты будешь умолять меня не выкладывать это в сториз.

— Размечтался, – Арес хищно улыбнулся и встал в защитную стойку, согнув колени и расставив руки в стороны. Мышцы гудели, легкие жгло огнем, но он готов был играть еще час, два, вечность. Потому что именно здесь он был собой. Не сыном Джулиана Дрейка. Не наследником империи, построенной на холсте и крови. А просто Аресом. Звук, с которым мяч прорезает сетку, был для него лучшей музыкой. Лучше Баха, лучше джаза, лучше тех заунывных скрипок, что вечно играли на фуршетах отца. Этот звук был чистым, как выдох, как удар сердца.

Тайрон сделал обманное движение, уходя влево и Арес повёлся, потерял долю секунды, и этого хватило. Мяч уже летел в корзину, чтобы, ударившись о щит и два раза подпрыгнув на кольце, все же провалиться в сетку. Уильямс издал победный вопль, больше похожий на боевой клич какого-то древнего племени.

— Видал?! Видал, я тебя спрашиваю, белый мальчик с Парк-авеню?! — заорал он, приплясывая. – Я легенда, детка! Скажи это! Скажи, что я легенда!

— Скажу, если забьешь еще два таких же, – парировал Арес, вытирая лицо краем майки, которую подобрал с асфальта.

Его глаза горели, на губах играла упрямая, чуть высокомерная ухмылка, которую так ненавидел отец. Эта ухмылка говорила: «Я не сдамся. Ни-ког-да. Ни за что. Даже если весь мир считает, что я должен заниматься чем-то другим». И в этом, наверное, и была вся суть. Весь его бунт. Не в проколотом ухе и крашеных волосах, а вот в этой простой, животной, безрассудной любви к игре. К запаху резины. К шершавой, как наждачная бумага, поверхности мяча.

Где-то вдалеке, за кронами чахлых городских деревьев, за шпилями небоскребов, которые отсюда казались просто частью пейзажа, его ждал отец. Ждал обед в час, на котором Арес обещал матери быть и на котором он снова будет сидеть с каменным лицом, слушая очередную тираду о своем «недостойном поведении».

Но это все потом.

А сейчас...

Сейчас была только игра. Мяч снова взлетел в воздух, рисуя в ослепительно-голубом небе идеальную параболу, и двое парней, забыв обо всем, бросились к кольцу, толкаясь плечами, тяжело дыша и смеясь. Арес прыгнул, вытянувшись в струну, кончиками пальцев подправил мяч, отправляя его точно в цель и приземлился, чуть не подвернув ногу, но устояв. Сердце колотилось как сумасшедшее, готовое выскочить из груди. Он поднял глаза к небу, жмурясь от яркого света.

— Один – один, Дрейк! – крикнул Тайрон, хватая мяч. – До трех, проигравший бегает штрафной круг и покупает поесть!

— Готовь кошелек, – бросил Арес, и в этот момент его телефон, забытый в рюкзаке на скамейке, завибрировал, высвечивая на экране короткое, но грозное: «Джулиан Дрейк». Но он этого не видел. Он видел только мяч. И кольцо. И Тайрона, который уже шел в очередной, еще более наглый проход.

А телефон вибрировал, раз, другой, третий, надрываясь в тишине рюкзака, словно рассерженный шмель в стеклянной банке. Четыре звонка подряд, а потом тишина. Такая тишина, от которой у любого, кто знал Джулиана Дрейка, волосы на загривке вставали дыбом.

Но Арес этого не слышал.

Он слышал только скрежет собственных кроссовок по асфальту, свист рассекаемого воздуха и тяжелое, рваное дыхание. Мяч метался между ними, словно живое существо, уворачиваясь, подпрыгивая, отскакивая от ладоней. Счет сравнялся. Два-два. Решающий бросок. Арес прищурился. Он читал игру. Видел, как Тайрон чуть сместил вес на правую ногу. Видел, как дрогнули мышцы на его предплечье, готовясь к пасу. И когда Тайрон рванул, Арес уже был там. Перехват. Мяч впечатался в ладонь с глухим, почти звериным шлепком. Одно движение и он уже летел к кольцу, отталкиваясь от асфальта так, словно тот был батутом. Прыжок. Зависание. Идеальное, почти нечеловеческое по своей легкости мгновение, когда гравитация, кажется, забыла о его существовании. А потом раздался звук. Чистый, звонкий звук прохождения мяча сквозь сетку.

— Три-два! – выдохнул Арес, приземляясь и тяжело опираясь ладонями о колени. Легкие горели, сердце колотилось где-то в висках, отсчитывая сумасшедший ритм.

Тайрон замер на месте, тяжело дыша и уперев руки в бока. Его широкая, белозубая ухмылка никуда не делась, но в глазах мелькнуло что-то вроде уважительной досады. Ну еще бы. Проигрывать он ненавидел почти так же сильно, как Джулиан Дрейк ненавидел баскетбол. Почти.

— Ладно, ладно, – пропыхтел Тайрон, мотая головой, с его дредов слетели капли пота. – Твой выход, Дрейк. Но имей в виду! Я хочу нормальной еды. Никаких твоих салатиков для богатеньких мальчиков. Я говорю про курицу. Жареную. С острым соусом. И картошку. Много картошки.