Нечистые помыслы

Пролог

В детстве мама говорила мне, что земля покрыта бронёй не просто так. Броня — та же кольчуга, её защита. Она как мать яростно оберегает свои малые и большие земли от нечистот, которыми населяют её люди. И не только люди. На эту броню садится Крылатый, взмах крыльев которого сгоняет тёмные тучи в одну грозовую точку.

Меня всегда интересовало только одно: что за Крылатые? И почему «не только люди»?

Эта древняя легенда звучала как чей-то секрет, доверенный только ушам маленького ребёнка. Даже при искреннем желании рассказывать такое кому-то было бы тупой глупостью.

Именно поэтому я выбрала историю. Говорить всякий античный бред с умным видом — это не признак сумасшествия, а великий разум. Наверное.

А может, я просто хотела понять, от кого на самом деле защищает эта броня. И кто кого запирает.

Глава 1

«Легенды рождаются из истины. Но

кто же порождает истину?

Безумцы?».

Эдинбург не умеет притворяться. Он не носит открыточных улыбок — он дышит сырым камнем, копотью веков и той особенной нотой отчаяния, что звучит здесь, кажется, с самого сотворения мира. И в Шотландии эта броня истончилась — сквозь неё сочится что-то древнее. Что-то, о чём нормальные люди не думают. Но я думаю. Постоянно.

Можно сколько угодно рассуждать о Крылатых существах в мифах, о древних культах лунных фаз, о броне земли в фольклоре — и никто не покрутит пальцем у виска. Ты не городская сумасшедшая. Ты докторант, которая пишет диссертацию.

День вышел долгим. Утром — архивы, расшифровка заметок для диссертации, днём — собственные занятия. История — это не даты и не имена. История — это слои лжи, которыми время прикрывает слишком страшную правду. Или слишком нелепую. В моём случае — и то, и другое.

Но сейчас, когда я поднималась в лифте на свой этаж, мне было насрать и на историю, и на античность, и на древнегреческих богов. Я желала только одного — вырубиться до завтрашнего обеда.

Лифт встретил меня дребезжанием и тусклой лампочкой. Я нажала кнопку и привалилась плечом к холодной стене.

Сил не осталось даже на то, чтобы бояться.

Хотя бояться было чего.

Спиной я чувствовала их — двух мужчин, вошедших следом. Слишком высокие. Слишком неподвижные. От них пахло кожей, металлом и чем-то чужим — так пахнет гроза за секунду до удара молнии. Я не оборачивалась. Я привыкла игнорировать странное — в том числе голоса в голове.

На пятом этаже лифт дёрнулся и остановился. Двери разъехались. Две девушки с кофейными стаканчиками шагнули в проём, глянули мне за спину — и замерли. Переглянулись. И, не сговариваясь, попятились обратно даже не войдя.

— Мы пешком, — пробормотала одна, и двери закрылись.

Кабина со скрипом поползла выше. Мне было плевать. Пусть хоть весь мир идёт пешком.

Но когда мысли в моей голове стали не моими, меня будто током ударило.

«Да я тебе говорю, не она это. Консорт не может быть такой такой хилой. Ты посмотри на неё. Это точно не она, как бы внешне ни была похожа. Я столько времени потратил, чтобы прибыть сюда и глазеть на ту, кого должен был забрать? Да она, блять, меня даже не узнала, Найл».

Голос — резкий, раздражённый, с каким-то странным акцентом. Слова жёсткие, будто он их перекатывал во рту, прежде чем выплюнуть.

Я кожей почувствовала: говорят обо мне.

«Да ладно, Ривэл, — второй голос, мягче, примирительней, но тоже внутри моей головы. — Предсказатель редко ошибается. Дай ей шанс».

Я медленно повернулась.

Четыре глаза уставились на меня в ответ. Два серых, холодных, колючих — у того, что говорил первым. Два янтарных — у второго, что скрывал лицо под капюшоном. Сердце пропустило удар, а мозг, парализованный шоком, просто отказался обрабатывать реальность.

На них была чёрная тактическая одежда с длинными облегающими рукавами и штаны из плотной, грубой ткани. Из-под глубокого выреза на шее и плечах проглядывали чернильные татуировки. Кобура на ремнях, походные рюкзаки за спиной и белёсые шрамы на предплечьях.

Они не двигались. Просто стояли и смотрели на меня в упор.

Их губы не двигались. Тот, что говорил первым - Ривэл смотрел на меня в упор, скрестив руки на груди, и в его серых глазах не было ничего, кроме холодного презрения. Найл, тот что в капюшоне, разглядывал меня спокойно, почти изучающе — как смотрят на старую карту, пытаясь понять, не ошиблись ли маршрутом. Он переглянулся — быстро, почти незаметно — и снова уставился на меня. В этом жесте было что-то, от чего мурашки побежали по спине. Они молчали. И от этого молчания воздух в лифте стал ещё тяжелее.

В голове — тишина. Никакого удивления. Только единственное: «Ну да, конечно. Этого ещё не хватало».

Когда ты три года живёшь с голосами, которые никто не слышит, ты перестаёшь дёргаться. Галлюцинации становятся соседями по дому: бесят, но не пугают.

Голос второго парня прозвучал прямо у меня в голове — мягко, почти интимно, будто он стоял не в двух шагах, а где-то за левым ухом, внутри черепа:

«Ты слышишь, о чём мы говорим, Ребекка?».

Я не обосралась. Каким-то чудом. Тело хотело дёрнуться, заорать, вжаться в стену лифта, но усталость сработала как анестезия. Мозг лениво выдал: «Галлюцинации от переработки, с кем не бывает», — и я приняла это объяснение с той же лёгкостью, с какой голодный человек соглашается на сомнительный сэндвич.

Я просто отвернулась. Как прирождённая актриса, которая только что получила «Оскар» за лучшую роль «Мне всё равно». Плечи расслаблены, взгляд в стену, лицо — вежливое «я вас не замечаю», хотя внутри всё орёт: «Да что здесь происходит?!».

Двери лифта распахнулись на моём этаже.

«Ребекка, ты должна остаться».

Этот голос был другим. Глубже. Гортанный, грубый, с рычащей нотой, которая вибрировала где-то у основания позвоночника. Я всем своим естеством почуяла животную сущность, заполняющую мою голову.

И я, абсолютно не задумываясь о последствиях, послала свои «говорящие голоса» куда подальше.

— Да пошли вы нахрен, — бросила я вслух, спокойно, будто отказала надоедливым рекламщикам.

Шагнула за порог и захлопнула дверь. Только в квартире удалось наконец расслабиться. Я переоделась, умылась — тёплая, почти ласковая вода смывала остатки дня, странности и страх. Кровать приняла меня как родная.

Я слишком устала. От себя. От диссертации. Снова от себя. И, конечно же, от постоянного потока голосов в голове, перекликающихся с моими мыслями.

Я закрыла глаза и вдруг почувствовала тепло. Слабое, едва уловимое — как будто кто-то только что стоял рядом и отошёл за секунду до того, как я открыла глаза. Воздух ещё хранил чужое присутствие. Я прислушалась. Тишина. Только ветер за окном. Я списала это на усталость и перевернулась на другой бок. Тепло исчезло. Может, его и не было вовсе.

Я уснула быстрее, чем успела додумать мысль о случившемся, оставив от сегодняшнего вечера лишь размытое пятно: лифт, четыре немигающих глаза, три голоса в голове. И где-то на грани сна — мамина сказка про броню земли и Крылатых.

И ощущение, что это ещё не конец.

Глава 2

«Все безумцы уверены,

что они-то как раз в порядке. Но

если ты знаешь этот факт и всё

равно считаешь

себя нормальной — ты всё ещё

безумец или уже философ?».

Я проснулась не от звонка будильника, а от вибрации чужого голоса. Он зародился где-то в одной-единственной точке черепа — нечеловечески низкий, гортанный, с отчетливой хищной нотой, от которой волоски на руках мгновенно встали дыбом. Он не звучал в комнате. Он разрывал изнутри мое собственное серое вещество.

«Пруэль, девчонка не выживет, если мы её не защитим».

Какая ирония. Я действительно была на грани того, чтобы сдохнуть — прямо здесь, на несвежих простынях, потому что мигрень выжигала виски. Мой мозг, годами выстраивавший защиту из цинизма и академической логики, отключился перед этим спазмом.

Очередное эдинбургское утро вышло не как у королевы Виктории, а как у её служанки, которая всю ночь выносила горшки из-под её величества. Никакого солнца — только серость, унылость и моя очередная новая личность. Из зеркала на стене на меня наверняка смотрела помятая Ребекка, но в моей голове разворачивался эпос, достойный Гомера, только без героев и с одной трагической фигурой — мной.

И этот новый голос он пугал сильнее прежних. Последние три года я жила в режиме «радио» — ловила обрывки чужих мыслей, неясные тени, ментальный мусор. Но этот голос говорил более осмысленно. Он транслировал мысль прицельно. Мне.

— Отлично. Просто отлично, — прохрипела я в пустоту спальни, сбрасывая одеяло. — Теперь у моей шизофрении появилась сюжетная арка.

Боль обосновалась в голове как наглый, невыселяемый квартирант. Я нащупала на тумбочке телефон. Экзистенциальный кризис нужно было душить в зародыше. Я планировала защитить диссертацию и стать ученым, а не превратиться в клинический случай для медицинских симпозиумов.

Палец замер над экраном. Из всех живущих на этой планете был только один человек, способный либо вернуть мне меня, либо окончательно добить. Тот самый, кто с детства пичкал меня сказками, слишком похожими на то, что я видела вчера вечером в лифте.

Я выдохнула, нашла в контактах «Тея-мать» и нажала на вызов.

Она всегда медлила с ответом. Словно просчитывала и взвешивала, как отбрить меня своим фирменным, нервным: «Говори быстро». Я заговорила не быстро.

— Мам в общем

На том конце провода слишком раздражённо вздохнули. Я уже почти передумала, внутри всё трусливо сжалось, подталкивая отложить этот разговор в самый долгий ящик. Но я перешагнула через себя.

— Так, ладно. Слушай, мам. У меня галлюцинации. И голоса в голове.

Я выпалила это на одном дыхании и зажмурилась. Мама ответила такой мертвой тишиной, что я буквально слышала, как она охренела от услышанного.

— Как давно ты полноценно спала больше восьми часов, Ребекка?

Её голос будто приобрёл оттенок смягчения. Но я знала свою мать слишком хорошо: это был самообман. Она просто сдерживала порыв грохнуть меня из дробовика прямо через экран. Отпрыск из семьи военных не должен быть идиотом.

— Я вообще-то хотела узнать номер или адрес врача, которого ты советовала раньше, — соврала я, чувствуя, как к горлу подступает ком. — Ладно. Забудь. Я сама справлюсь.

Я яростно нажала кнопку отбоя. Сжала телефон с такой силой, что пластиковый корпус жалобно потрескивал в ладони. Говорят, у шизоидов в моменты безумия просыпается бешеная физическая сила. Жаль, что не сила воли, способная сдержать эти проклятые слёзы.

Слабая.

Я больно, наотмашь ударила себя ладонью по лицу и тут же пожалела об этом. Щека мгновенно вспыхнула и засаднила.

Слабая. Так мне и надо.

Я должна собраться. Безумцам тоже есть место в этом мире.

И тогда он заговорил снова — тот самый ровный, мощный, животный голос:

«Твои слёзы — не слабость, а сила. Это лучше, чем бить себя по лицу, Ребекка. И перестань называть себя шизоидом. Ты не такая».

Я злилась. Как же меня достали эти грёбаные голоса.

— Замолчите!

Я с силой заткнула уши руками, крикнув слово в пустоту комнаты.

Телефон завибрировал раньше, чем я успела отложить его в сторону. Сообщение. Не от матери. С неизвестного номера. Всего четыре слова:

«10 минут собрать необходимые вещи и спуститься к нам. Мы все еще здесь».

Я уставилась на экран. Внутри всё похолодело. Галлюциногенные мужчины из лифта теперь используют телефон? Серьезно?

Дождь с порывом ветра начал барабанить по стеклу слишком сильно, слишком яростно — так, что мне пришлось также яростно встать и закрыть окно. Паршиво, когда нет солнца. Но для моего настроения как раз то что нужно.

Я опустила взгляд вниз, на парковку, и замерла. Там стояли те двое, с которыми я «обменялась любезностями» вчера вечером в лифте. И с ними — третий. Выше. Шире. Он стоял ко мне спиной, но, будто почуяв мой взгляд, все трое разом подняли головы и уставились прямо на моё окно. По их лицам неистово хлестал дождь, но, похоже, им было абсолютно всё равно.

Сердце пропустило удар. Не от страха — от какого-то узнавания, которое мой мозг отказывался принимать.

Галлюцинации в образе троих огромных мужчин ждали у моего дома? Чувствую себя главной героиней какого-то гребаного темного фентези.

Я резко отошла от окна и прижалась спиной к стене. Дыши, Ребекка. Дыши. Это просто галлюцинации. Просто стресс. Просто...

Но телефон снова завибрировал. Новое сообщение. С того же номера:

«Мы не уйдём. Спускайся».

-Я слишком много времени провожу за мифами и фольклором для диссертации, — горько покачала я головой, упрекая саму себя. Теперь я точно уверена, что сходить с ума вредно для здоровья.

Спускаться или не спускаться — вот в чём вопрос. Я посмотрела на них ещё раз. Вроде как Ривэл заметил моё движение у окна и что-то сказал остальным. Третий — тот, что был выше и шире, — медленно обернулся. Даже с такого расстояния, даже сквозь плотную пелену дождя я почувствовала, как внутри всё сжимается. Узнавание. Снова.

— Ладно, — прошептала я себе. — Хотите, чтобы я спустилась? Я спущусь. Только сперва кое-что проверю.

Я лихорадочно оглядела комнату в поисках того, что можно использовать как оружие. Ничего. Абсолютно ничего. Ни бейсбольной биты, ни старой клюшки для гольфа, которую я когда-то приволокла с барахолки. Только книги, ноутбук.

Я рванула к окну, распахнула его и просунула голову под струи дождя — холодные, отрезвляющие. И, не глядя, на эмоциях швырнула в стоявшую внизу троицу первое, что подвернулось под руку.

Вибратор.

О нет. Нет-нет-нет.

Он описал в воздухе дугу — розовый, дурацкий, с подсветкой — и приземлился прямо у ног черноволосого здоровяка.

Это совсем не то, что я хотела в них кинуть.

Спустя минуту бешеного бега по лестнице я уже стояла внизу, на парковке. Мокрая насквозь, задыхающаяся. Мой снаряд не рассеял галлюцинацию. Наоборот — он подтвердил ужасающую реальность происходящего.

Помилуй меня, Боже. Они реальны.

Я застыла прямо напротив них, не зная, куда девать глаза. Светловолосый — Найл, кажется, — растянул губы в глупой, довольной ухмылке. А черноволосый держал мой вибратор в руке. И разглядывал его с очень серьёзным и выразительным видом.

Прямо сейчас я была бы рада умереть. Но, похоже, сперва я буду мучительно давиться собственным стыдом. И это совсем не лёгкая смерть.

— Ты серьезно? — спросил он, поднимая одну темную бровь и мой вибратор. Голос был незнакомым — низким, гортанным, с какой-то опасной, режущей слух хрипотой.

— О чёрт, — еле слышно прошептала я, всеми остатками ясного сознания испытывая позорный стыд.

Найл, который до этого молчал, вдруг издал странный звук. Кажется, он пытался сдержать смех. Ривэл скривился и снова посмотрел на меня, как будто я худшее из того дерьма, что он видел в жизни.

А здоровяк смотрел на вибратор. Потом на меня. Потом снова на вибратор. И я поняла: это конец. Мой позор достиг дна.

— Ты собиралась защищаться этим? — спросил он.

— Отдай сюда!

Я ухватилась за вибратор, пытаясь вырвать его из чужих пальцев, но он одним движением рванул меня к себе. Я впечаталась лицом прямо в его грудь. От него пахло кожей и теплом.

Он обнюхал моё лицо. Шею. Грубо, бесцеремонно провел кончиком носа по виску, словно пес, проверяющий чужака. Сложно сказать, что я ощущала в этот момент. Он выглядел устрашающе сильным. Это пугало больше всего происходящего — у меня внутри все застыло от ужаса.

«Замри», — приказал знакомый голос в голове.

— Ребекка — глухо и угрожающе выдохнул он прямо мне в ухо. Подсознание тут же предательски нарисовало картину: железные кованые доспехи, тяжелая кожа, кобура и мечи. Этакая ожившая древняя иллюстрация. И я — в шаге от тропы под названием «смирительная рубашка».

Я тряхнула головой, приходя в себя. Светловолосый — Найл, кажется — смотрел на нас, чуть смущённо хмыкнув.

— Эрн... — Найл шагнул вперёд и положил руку ему на плечо. — Остынь. Ты же знаешь правила.

Что? Я через плечо здоровяка выглянула на Найла, который, вероятно, был здесь единственной светлой головой. И ясным умом.

— О чём ты говоришь?

Но тот не успел ответить. Мужчина, в чью грудь я была впечатана, снова наклонился и глубоко втянул в себя мой запах. Меня чуть не хватил удар, когда я вспомнила, что так и не сходила утром в душ.

Осознание ударило окончательно. В моё и без того больное сознание снова ворвался знакомый, грохочущий голос:

«Не вздумай кричать, Ребекка. Ты и так выглядишь достаточно глупо после сцены с этим пластмассовым прибором».

Страх исчез, уступив место чистой ярости. Но ума мне это не прибавило.

— Да какого хрена ты меня нюхаешь, больной ублюдок!

Пощёчина. Звонкая. Влепила со всей дури.

В ту же секунду предплечье пронзила острая боль — до дрожи, до тёмных кругов перед глазами. Стало тяжело дышать. Взгляд заволокло мутной пеленой. За секунду до падения я опустила глаза и посмотрела на свой вибратор. Ему сейчас было явно приятнее, чем мне, учитывая, что его держали две ладони – моя и здоровяка. Как же глупо.

И когда я окончательно провалилась в забытье, то подумала, что умерла. Но всё же последнее, что я помню — жгучая боль, пронзившая руку. И она болит до сих пор. Проклятье! Значит, я всё-таки не умерла.

«Блестяще. Просто блестяще», - ворчливо прозвучало в голове.

Глава 3

«Лучшая комедия всегда

стоит на пороге трагедии».

Я разомкнула веки и тут же пожалела об этом, потому что свет резанул по зрачкам с такой беспощадностью, будто кто-то специально направил мне в лицо прожектор. Пришлось снова зажмуриться и переждать, пока пульсирующая боль где-то в глубине черепа не утихнет до привычного, почти родного уровня. С такими спазмами я жила последние три года, и они, по крайней мере, были знакомым злом в этом незнакомом месте.

Я лежала неподвижно, пытаясь собрать воедино разрозненные осколки воспоминаний, которые никак не желали складываться в цельный пазл. Лифт, здоровяки, парковка, вибратор — господи, я швырнула в них вибратором! Этот факт всё ещё заставлял меня сжиматься от стыда, хотя, казалось бы, после всего случившегося можно было уже перестать краснеть. А потом — знакомый голос, низкий и гортанный, похожий на животное, приказывающий замереть. Моя пощёчина. И жгучая боль, пронзившая руку до самого плеча перед тем, как наступила темнота.

Я осторожно приоткрыла один глаз и осмотрелась. Потолок был каменным, с рельефом в виде переплетённых ветвей — старым, но ухоженным и необычным. Стены — тоже камень, с надписью «Лазарет 2», грубо отёсанный, но без следов запустения. Окно — высокое и широкое, с чистым стеклом, сквозь которое пробивался серый свет — такой же, как в Эдинбурге в октябре, и от этого сходства мне стало одновременно и легче, и тоскливее.

И тут у моей кровати, на аккуратно сложенном пледе, я заметила нечто. Размером с крупного кота, с перьями светло-серого цвета и загнутым хищным клювом. Оно смотрело на меня не мигая, и в этом нечеловеческом, но умном взгляде было что-то такое древнее и спокойное, что я на секунду забыла, как дышать.

А потом оно открыло клюв — вернее, не открыло, а просто в моей голове раздался голос, тот самый, что говорил со мной довольно часто последнее время:

«Ты закончила кричать? Потому что в прошлый раз это было весьма утомительно».

Я закричала снова.

Я закричала снова — не потому что испугалась, хотя испугалась я до чёртиков, а потому что это было единственное, на что хватило моего организма. Крик вырвался сам, как рвота, как кашель, как что-то, что тело делает, когда мозг отказывается обрабатывать реальность.

Существо на пледе зажмурилось, прижало уши — у него были уши, господи, у этой птицы были уши, покрытые мягким серым пухом — и вздохнуло так, как вздыхают очень старые люди, когда человечество в очередной раз их разочаровывает.

«Ты можешь орать сколько угодно, но это ничего не изменит, — произнёс голос в моей голове. — Я всё ещё здесь. Ты всё ещё здесь. И мы оба знаем, что это не галлюцинация. Ты слишком умна, чтобы в это верить, Ребекка».

Я закрыла рот. Не потому что убедилась — просто воздух кончился. Пруэль звучал так спокойно, так буднично, что это пугало больше, чем если бы он рычал. Он говорил со мной как с ребёнком, который проснулся от кошмара и нуждается в объяснении, что монстров под кроватью не существует. Но в моём случае монстр сидел прямо на пледе, и он утверждал, что он настоящий.

Какая-то недоптица, недозверь. Похож на на грифона, только очень мелкого.

— Ты не можешь быть настоящим, — прошептала я. — Грифонов не существует. Это мифология. Я пишу диссертацию по мифологии, я знаю.

«Я польщён, что ты посвятила мне диссертацию, но я существую уже миллион лет, так что твоя академическая работа, боюсь, несколько запоздала».

— Миллион лет? — переспросила я и тут же пожалела об этом, потому что голова всё ещё была не в том состоянии, чтобы осмысливать масштабы времени, в которых оперировало это существо.

«Точнее не скажу, я перестал считать после девятьсот пятидесяти шести. Это утомительно. А теперь, если ты закончила кричать, у меня к тебе серьёзный разговор».

Я смотрела на него и молчала. И в этой самой странной в моей жизни тишине я вдруг поняла: я не в психушке. Я не умерла. Всё, что случилось в лифте и на парковке, — правда. И это существо, которое сейчас вылизывало лапу, делая вид, что ему всё равно, было частью этой правды.

Если он со мной говорит, тогда, может быть, эта недоптица — просто попугай?

— Пруэль, значит? — спросила я. Глупая реплика, но мне нужно было хоть что-то сказать, чтобы прервать это безумие.

«Пруэль, — подтвердил он. — И прежде чем ты спросишь: да, это я говорил с тобой все это время. И да, это я говорил с тобой, пока ты теряла сознание. И нет, я не собираюсь извиняться за то, что напугал тебя. Ты должна была узнать правду раньше. Но твои родители решили иначе».

Отлично. Теперь он еще и знаком с моими родителями! Но если они ввязались в секту – тогда вопрос решаемый.

Пруэль замолчал, а я продолжала смотреть на него, пытаясь осознать хоть что-то из того, что он только что сказал. Родители. Грифоны. Голоса, которые, оказывается, не были безумием. Всё это звучало как сюжет дешёвой пьесы, которую ставят в подвальном театре на окраине Эдинбурга — той самой, где актёры переигрывают, а декорации вот-вот рухнут. Шекспировская комедия, в которой я, возможно, была Джульеттой или долбаным Отелло — с той разницей, что я никого не душила, но меня саму, кажется, только что выдернули из собственной жизни без предупреждения.

— Это какой-то грёбаный розыгрыш, да? — выпалила я на одном дыхании, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. — Если это так, то я польщена. Рада. Мне смешно, нервно, меня тошнит, и вообще — хватит. Хватит с меня этого цирка. Я оценила, правда. Костюм отличный, спецэффекты с телепатией — просто неотразимы. Но теперь давайте закругляться.

Пруэль смотрел на меня, не мигая, и в его золотых глазах читалось выражение, которое я не могла расшифровать. Усталость? Снисхождение? Лёгкое презрение к человеческой глупости? Он вздохнул — так вздыхают, когда переделали кучу важных птичьих дел и теперь вынуждены тратить драгоценное время на истеричную докторантку.

«Шекспир не писал комедию ни об Эдинбурге, ни об этих местах, Ребекка, — произнёс он тоном, каким профессор поправляет студента, перепутавшего даты битвы при Гастингсе. — Хотя, знаешь ли, было бы любопытно почитать о том, как Ромео в доспехах крутит с Джульеттой в Крылатых землях».

Я моргнула. Крылатых что? Грифон пошутил про Шекспира? В моей голове?

— Ты о своих буднях у гнезда рассказываешь, что ли? — вырвалось у меня прежде, чем я успела подумать. — Типа сидишь там, высиживаешь яйца и придумываешь сюжеты для трагедий?

«Я не высиживаю яйца. Я хищник. И мои будни куда интереснее, чем твои попытки написать диссертацию, цитируя источники, которые ты сама не понимаешь».

— Эй! — я даже привстала, забыв о головокружении. — Ты не имеешь права! Ты вообще грифон! Что ты знаешь о моей диссертации?

«Я знаю, что ты трижды переписывала введение и так и не смогла сформулировать гипотезу. Я был в твоей голове, забыла?».