- -
- 100%
- +
Глава 1. Точка невозврата.
Мне поступает звонок на телефон. В тишине комнаты резкий стрекочущий звук бьёт по нервам.
– Вера Дмитриевна, в тридцать седьмой школе ЧП. «Феникс», на грани коллапса. Надо разобраться, как вы умеете. По‑тихому.
– Принято.
Кладу трубку деревянными пальцами. Ощущаю, как кровь отливает от лица, кожа леденеет, а в висках дрожит напряжённый пульс. Тридцать седьмая школа. Там учится моя Алиночка, моя маленькая девочка. Мой ангелок, моя боль, моя трагедия, моя тайна, мой «феникс».
«Нет, нет, нет, нет и нет… Только не она, только не она. Я же держу её под контролем, она стабильна, нет‑нет…»
Мысли кружатся в водовороте, царапают изнутри, сбивают дыхание.
Мы оперативно прибываем с группой на место. В воздухе витает едкий запах гари. Он проникает в ноздри, оседает на языке. Школа уже горит, но пока лишь из окон первого этажа вьётся тонкая струйка дыма, да где‑то внутри глухо потрескивают горящие доски. Ещё не коллапс. Еще есть время. Еще есть шанс.
Быстро находим эпицентр.
В центре актового зала стоит моя маленькая дочка. Её кожа покрыта всполохами почти бесцветного пламени – оно шипит, соприкасаясь с холодным воздухом, и излучает жар, от которого слёзы наворачиваются на глаза. Ее глазки как два прожектора – слепящие, белые, без зрачков. Я вижу как она боится, вижу, как дрожат её ресницы, как сжимаются и разжимаются ее маленькие пальчики. Пытаюсь силой погасить её, сбить температуру – не выходит.
Ничего.
Абсолютно.
Я беспомощна.
Она перешагнула точку невозврата.
Подхожу к ней, зову:
– Милая, ну что ты, не бойся, мама рядом. Всё будет хорошо. Сейчас ты успокоишься, и мы пойдём домой.
Школу спешно эвакуируют. За стенами слышны топот ног, отрывистые команды, плач. В наушник врезается голос:
– В пострадавших классах уже погибли дети.
В этот миг очередная вспышка огня врезается в стену позади меня. Жар опаляет затылок, волосы встают дыбом от статического заряда. Алиночка всё больше теряет контроль. Пламя взвивается выше, лижет потолок, рисует на стенах тени, похожие на когтистые лапы.
Я знаю, что я должна сделать. Я знаю, но медлю.
Медленно.
Очень медленно подхожу ближе.
Она поворачивается ко мне.
В её взгляде тлеет бездна боли и вины, а дыхание прерывистое, со свистом.
– Мама, мамочка, прости. Было холодно. Детки мёрзли, я хотела помочь.
– Я знаю, знаю, милая, ты ни в чём не виновата. Ну же. Иди ко мне.
Она подходит, обнимает меня. Замечаю сквозь огнестойкую ткань одежды, как её тело пульсирует жаром, будто внутри бьётся второе, огненное и неукротимое сердце. Кожа горит, пот стекает по спине, но я терплю.
– Я люблю тебя, милая, – шепчу я.
И делаю проклятый укол.
Она изумлённо смотрит на меня. Чувствую, как её пальцы слабо сжимают мою руку, чувствую как ее тело испускает последний всплеск тепла.
Потом потухает, дочка теряет сознание.
Обычно фениксы живут до двух дней после введения сыворотки.
С Алиночкой же вселенная не дала мне попрощаться.
Дочь умерла у меня на руках в том самом зале.
Её тело остывает мгновенно, ее огонь потух, весь до капли.
***
Я просыпаюсь в поту посреди ночи. Вокруг царит глухая тишина и плотный сумрак подземного бункера. Ни окон, ни ночного неба, ни даже намёка на внешний мир. Только мерное гудение вентиляционных систем, холодное металлическое прикосновение койки и запах стерильности, въевшийся в ноздри. Но я знаю сейчас идет снег… теперь всегда идёт снег и всегда холодно.
Забавная штука жизнь. Человек считал себя повелителем планеты, а она взяла да и практически стёрла его со своей поверхности, как заразную болезнь.
И как изящно!
Дала нам ключ к будущему, который мы покрутили в руках, почесали репу, да и выбросили за ненадобностью.
Наша матушка подготовила для человечества спасение, создала уникальную мутацию. Впоследствии её назвали PHNX‑1. Этот мутированный ген давал его обладателю особые силы – силы управлять теплом. У всех они проявлялись по‑разному, но это всегда было тепло. Такие люди рождались редко – три-четыре из сотни, но ещё реже рождались «фениксы». Их показатели PHNX зашкаливали. Эти люди не просто управляли теплом, они были огнём. И они были нестабильны, они коллапсировали, вспыхивая пламенем такой высокой температуры, что выжигали вокруг себя всё на сотни метров.
Когда это началось, примерно пятьдесят лет назад, было создано ФУКТА – Федеральное Управление по Контролю Термических Аномалий. И фениксов стали выявлять и ликвидировать до их коллапсирования.
Был введён режим обязательных проб крови новорождённых. Тех, у кого выявлялся PHNX‑ген, ставили на учёт. И курировали до проявления сил.
Как правило, первые силы проявлялись к шести-семи годам, и тогда становилось понятно, кто «тепловик» – средний уровень мутации, полезные работники, часто сотрудники ФУКТА, а кто «феникс» – потенциальная бомба замедленного действия.
Но какой родитель согласится отдать своё дитя на уничтожение? Появилось сопротивление, подполье. Фениксов прятали, учили сдерживать пламя, учили контролю. Но они не доживали и до двадцати лет, всегда итог один – взрыв колоссальной мощности, разрушенный квартал и сотни, а то и тысячи загубленных жизней.
Так погибли мои родители. И так я стала агентом ФУКТА.
Меня зовут Рябинина Вера Дмитриевна.
Мне тридцать пять лет.
Я «тепловик», могу чувствовать фениксов и направлять их силу, если успею…
Я руковожу группой зачистки «Искра».
Я убила своего ребенка пять лет назад.
И я разочаровалась в системе.
Но не сразу.
Глава 2. Шарик мороженного.
За последние пятьдесят лет планета стремительно остывала. Сначала никто не тревожился: зима чуть длиннее, лето прохладнее. Потом градус за градусом – и вот уже в июле выпадает снег, а в августе реки сковывает лёд. Сейчас, когда среднегодовая температура не превышает −28 °C, нам стало понятно: появление людей с PHNX‑1 – это лишь логичное продолжение эволюции. Но тогда, сорок-пятьдесят лет назад, это казалось абсурдом.
Тепловики – ладно, можно понять и принять. Они не вредили в большей степени. Их тепло было будничным, почти незаметным.
Замок замерз? Не беда – сосед-тепловик приложит ладони, подышит, и механизм поддастся.
Опять перебои с отоплением? Ерунда – в семье есть тепловики, они посидят с детьми, прижмут к себе, и те не продрогнут.
Сломался чайник ? Все знают, кто сидит у стены слева. К нему тянется очередь с чашками: «Прогрей, а?» – и он молча берёт в ладони, греет, не спеша, это нормально.
Ничего сверхъестественного. Только польза.
А вот фениксы… фениксы – это угроза. Причём колоссальная.
Их сила не умещалась в рамки ни в физические, ни в человеческие. Это было не управление огнём, а сама стихия, живая и необузданная, вырвавшаяся наружу изнутри.
Тепловик, как спичка в ладони: тёплая, нужная, безопасная.
Феникс ,как солнце, упавшее на землю.
Вспышка! И дом исчезает, превращаясь в пепел, на его месте зияет раскалённая яма в промерзлом грунте.
Взрыв! И воздух наполняется запахом гари, который держится днями, проникает в ткань, в волосы, в воспоминания.
Всё, что непонятно, надо уничтожить.
Так всегда поступает человек.
Была разработана специальная сыворотка. Холодный укол в вену – и всё. Ген уничтожен. Носитель… тоже. Клетки не выдерживали перестройки: тело быстро остывало, будто изнутри выкачивали жизнь. После введения препарата «феникс» угасал за дни, иногда за часы. Кожа бледнела, дыхание становилось поверхностным, глаза теряли тот самый, пугающий, огненный блеск. Процедура стала отработанной: анализ крови, наблюдение, ликвидация. Общество успокоилось. ФУКТА справлялись со своими обязанностями.
Но по мере того как Земля превращалась в ледяную пустыню, количество тепловиков и, что самое страшное, фениксов стало расти. Мороз сковывал города. Ветер выл в разбитых окнах, гнал ледяную крошку, которая резала лицо, забивалась в щели одежды. Взрывы участились.
Контроль ужесточили:
Скрининг новорождённых стал обязательным. Крошечные пятки прокалывали иглой, собирали капли крови; учёт сделали пожизненным; за укрывательство карали жёстко – семьи исчезали за одну ночь, оставляя после себя лишь промёрзшие следы на снегу.
А когда планета окончательно превратилась в шарик мороженого, когда даже подземные города дрожали от вечной мерзлоты, когда дыхание оседало инеем на воротнике, а вода в кружке покрывалась коркой льда за минуту, кто‑то из учёных предложил:
– Использовать фениксов для обогрева.
Так появились тепловые фермы.
Их строили в самых холодных зонах. Там, где системы отопления трещали от напряжения, где конденсат на стенах мгновенно превращался в ледяные наросты, а люди замерзали во сне, не успевая сделать последний выдох.
В этих комплексах фениксов, чаще всего детей, подключали к энергоконтурам. Холодные металлические зажимы впивались в запястья, провода тянулись к приборам, считывающим температуру тела. Их тела, переполненные пламенем, становились живыми реакторами. Они отдавали тепло постепенно, мучительно, необратимо.
Они расставались со своей огненной сутью, а заодно и с жизнью, в угоду власть имущим.
Официально их называли «источниками альтернативной энергии».
В документах – «объектами терморегуляции».
В народе – «свечами».
Потому что они горели.
И гасли.
Один за другим.
Глава 3. Призрак .
Раз уж я проснулась… а я точно знала, что больше сегодня не усну, поехала в управление.
Далеко ехать не надо: четырнадцать этажей на лифте вверх. ФУКТА располагалось под землёй, как и жилые этажи для сотрудников. Лифт двигался плавно, без скрипа, лишь едва уловимо гудели механизмы где‑то за обшивкой. Я смотрела в отполированную стену кабины, в ней дрожало моё размытое отражение, словно призрак, не решающийся проявиться до конца.
Глаза уставшие, а взгляд пустой, словно выжженный изнутри. Я знала это лицо. Видела его каждый день. Но всё равно, каждый раз казалось, что передо мной чужая женщина.
«Что же я тут всё‑таки делаю? В кого я превратилась? В убийцу?»
Но я давно уже убийца. Преимущественно детей.
«По необходимости. Для спасения сотен невинных», – так я оправдывала себя тогда.
Так я больше не могу оправдывать себя сейчас.
Моя Алина вряд ли смогла бы испепелить целый квартал. Но от школы бы точно не осталось ни кирпичика. Чем старше феникс – тем он сильнее. Я понимала, что мои действия были оправданы. Но с каждым годом жить с этим пониманием становилось всё сложнее.
Особенно в последние годы, когда мы превратили бедолаг в батарейки.
А между тем они идеально приспособлены к выживанию в суровой среде, царящей на поверхности. Фениксы не мёрзнут. Они могут топить лёд, могут создавать огонь для обогрева, могут жить в постоянном коконе из снега, в который превратился наш мир. Их тела – живые реакторы, способные поддерживать жизнь там, где техника сдаётся.
А мы… Мы держимся за прошлое.
Уничтожаем детей.
А что дальше?
Что случится, когда не будет рождаться никого, кроме «фениксов»?
Что тогда?
А всё просто. Тогда‑то мы и вымрем, наконец. И планета вздохнёт с облегчением.
Наконец.
Лифт тихо пикнул, двери разошлись. Я поднялась на минус третий этаж. Тут располагались оперативные группы, за каждой закреплён ряд кабинетов и комната отдыха. Ещё были тренировочные залы и столовая. Для всего персонала на отдельном минус седьмом этаже, а для нас, оперативников, поблизости. «Для большей эффективности. Чтобы быстрее реагировать на сигнал», – так гласил регламент.
Я усмехнулась своим мыслям. «Какой же бред».
Воздух здесь всегда один и тот же – прохладный, стерильный, с лёгким привкусом металла, будто дышишь через провода. Его гонят фильтры, чистят, обеззараживают, но никак не могут избавиться от этого отголоска искусственности.
В коридорах – ни души. Только эхо шагов, отдающееся в стенах, кажется кто-то идёт следом, но стоит остановиться, то понимаешь это только обман сознания. Освещение дежурное: тусклые полосы под потолком, мерцающие чуть ниже порога раздражения. Достаточно, чтобы видеть путь. Недостаточно, чтобы чувствовать себя живым.
Камеры в углах неподвижны, но я знаю —они смотрят. Следят. Фиксируют время, маршрут, температуру тела. У тепловиков – отдельный алгоритм.
Прохожу мимо стеклянных стен тренировочного зала. Внутри – манекены, обугленные до черноты, с оплавленными контурами. «Цели для отработки нейтрализации», – написано на табличке. Я отворачиваюсь.
Я иду к кабинету.
Дверь открывается по отпечатку.
Внутри – стол, экран, чашка с остывшим чаем. Он уже был холодным, когда я его оставила. Но я всё равно беру в ладони. Прогреваю. На несколько десятков градусов. Достаточно, чтобы вспомнить, каково это – держать что-то тёплое.
И на миг становится не так тяжело.
Пока не вспоминаешь, зачем ты здесь.
Сажусь.
Открываю папку с личным делом Алиночки, всегда лежащую в ящике стола. Как напоминание, как неопровержимое доказательство моих преступлений.
Её фото… улыбка, косички, глаза, ещё не ставшие прожекторами. Провожу пальцем по бумаге. Она холодная. Как всё здесь.
Как я сама.
Включаю компьютер. Экран вспыхнул холодным голубым светом, рассекая полумрак комнаты. Застучала клавишами, стала изучать сводки. Тишина монитора, тусклые строки текста, сухие цифры и метки на карте.
В моём районе сегодня тихо. Никаких сигналов. Это хорошо. Значит, сегодня я не отберу очередную жизнь.
Члены команды стали подтягиваться ближе к восьми утра. Такие же хмурые, как и я, в глазах усталость, на лицах следы бессонных ночей. Но, узнав про день тишины, заметно расслабляются: кто‑то шумно выдохнул, кто‑то улыбнулся уголком рта, а кто‑то просто опустил плечи, словно сбросил невидимый груз. Обстановка давила не только на меня.
Нет! Есть, конечно, в управлении фанатики – те, кто верит в «чистоту миссии» безоговорочно, и таких не мало, на много больше чем хотелось бы…
Но в моей группе их нет.
Иван, мой заместитель и лучший друг, вошёл без стука. Здоровенный мужик, тоже тепловик, старше меня годами и со взглядами, схожими с моими. В крупных руках он держит миниатюрную чашку. С отвратительным кофе. После того как мир рухнул, мы питаемся всякой дрянью. Кофе, естественно, не растёт, но остались запасы – и вот эти запасы растягивают о‑о‑о‑очень надолго. Так что это не кофе, а мутная горячая вода с лёгким запахом жжёного зерна. Но мы выпендриваемся и зовём это громким именем – КОФЕ.
– Что? Опять не спала сегодня? Кошмары? – его голос густой, низкий, согревал сам по себе.
– Это так заметно? – я даже не поднимаю глаз от экрана.
– Угу, заметно. Ты и так ходишь с кислой миной, а в такие дни – особенно.
– Ну извини, придётся потерпеть.
Я ещё собиралась что‑то съязвить, как на пороге возник Федот. (Господи, ну отчего же такое идиотское имя? И до чего же сам человек – идиот, один из тех самых фанатиков.)
– Веееераааа Дмииииитриевна, – протянул он с преувеличенной вежливостью, – добрейшего вам времени суток. А у меня тут свежая сводка. Кажется, опять наш призрак появился. Не желаете ли взглянуть?
Но это был формальный вопрос, он уже совал мне под нос папку с данными, листки чуть шелестели.
– Спасибо, Федот… – вдох, выдох. (Надеюсь, среди читателей нет Федотов? Если есть – сорри.) – За бдительность. Мы немедленно отработаем наводку.
Он довольно кивнул и вышел, чуть прищёлкивая каблуками по жёсткому покрытию пола.
Я посмотрела на строчки документа. Буквы прыгали перед глазами, но смысл пробивался сквозь туман усталости.
– Та‑а‑ак… – протянула я. – Недалеко, на север, в двадцати километрах от вышки, замечена высокая термальная активность.
– Пойдём проверять? – Иван встал рядом, скрестив руки на груди.– Думаешь, призрак?
– Я думаю, что «призрак» это всего лишь призрак. Но кто меня слушает? О нём говорят уже лет… Сколько? Десять, не меньше? Сам знаешь, они столько не живут. Да и не смог бы феникс столько прятаться, как ни крути, они заметны.
– Не все, как ты, чувствуют фениксов. По этому окажись я рядом с ним, гляди, и не признал бы. Прошёл мимо. А если он не подросток… старше, тем более, прошёл бы мимо. Вот тебе и легенда.
– Нет, Вань. Это пустая наводка. Видишь? Там находится старая тепловая подстанция. Наверняка шалят либо датчики, либо остаточное тепло выходит. Пойдём туда и найдём группу бездомных, греющих руки у трубы с паром.
– Давайте я схожу, Вер Митривна! – вклинился в разговор наш самый молодцеватый член команды, Игорь. В его голосе звенит нетерпение, глаза уже вспыхнули азартом. Игорь, как и я, обладает редким даром контроля силы феникса, и часто безрассудно лезет в самое пекло. – Я устал уже тут сидеть. Ну скууука смертная. Мне ребята рассказывали что он группу «Зарево» в кучки пепла превратил, они его нашли и …
– Нет. Хватит Игорь. Я сама схожу, одна. Во‑первых, Иван прав: я одна из вас чувствую феникса рядом. Во‑вторых, если это действительно призрак, и если все слухи о нём хоть вполовину правда… – я замолчала на миг, подбирая слова, но потом просто сказала прямо – Я не хочу нести ответственность ещё и за ваши смерти. Проверю, быстро вернусь. Если не вернусь через три часа, вызывайте подкрепление. Тогда действительно призрак.
Я хмыкнула:
—Хотя чутье подсказывает, что это снова пустышка, как и последние разы. Ну нет в нашем городе взрослого феникса.
Глава 4. Синие глаза феникса.
Я посмотрела на координаты подстанции.
Не далеко.
Около пяти километров пешком.
Дойду.
Сегодня погода тихая.
Снег падает медленно, неспешно, зависает в воздухе перед тем, как коснуться земли. Если остановиться и всмотреться, даже красиво: белые хлопья кружатся, ложатся на ресницы, тают на тёплой коже. Но я не останавливаюсь. Меня это уже не трогает. Меня ничего уже не трогает… И давно.
Подхожу к заледенелым дверям старой подстанции. Металл покрыт изморозью, она хрустит под пальцами. Никаких признаков жизни. Только ветер воет между старых труб, вытягивает из груди остатки тепла. Его свист то усиливается, то затихает, создавая странную мелодию – то ли плач, то ли предупреждение.
Проверяю снаряжение: оружие, нейтрализатор, сыворотка, шокер. Пальцы привычно ощупывают каждый предмет, проверяют крепления, плотность прилегания. Всё на месте. Дергаю за ручку, дверь со скрипом поддаётся, выпускает скопившееся внутри тепло. Звук резкий, неприятный, похож на стон старого дерева.
Внутри царят тишина и темнота. Глаза ещё не привыкли к мраку, первые секунды вижу лишь размытые очертания. Но чувствую тепло. Нос улавливает запах дыма: смесь древесного тления, пепла и чего‑то ещё, едва уловимого.
Осматриваюсь.
У стены мешки сложены почти аккуратно. Их грубая ткань покрыта слоем пыли и паутины. Костровище обустроено с основательностью: камни выложены кругом, внутри чернеют остатки углей, ещё хранящие слабое тепло. В дальнем углу, максимально удалённом от костра, где стены заиндевели, лежит старый потрёпанный матрас. Он покрыт тряпками, которые пахнут сыростью и временем.
«Странное место для сна… холодное, неуютное, но кажется, намеренно выбранное.»
И тут – как удар по голове. На периферии сознания вспыхивает огонёк. Феникс.
«Не может быть, я ошиблась? Он далеко. Можно подготовить засаду…» – мысли мечутся, выстраивают варианты. – «Стоп. Мои следы снаружи».
Я аккуратно, стараясь больше не наследить, выглядываю наружу. Снег уже засыпал отпечатки, пока я была внутри. Снегопад усилился и снежинки падают гуще, образуют мягкий, пушистый покров, скрывающий любые следы.
Сосредоточиваюсь, направляю силу на ручку двери. Она покрывается инеем, выглядит нетронутой. Ощущение холода проникает в пальцы, но я держу концентрацию, пока металл не становится полностью белым, замёрзшим.
Внутри не так много места, чтобы спрятаться. Старые трубы, покрытые ржавчиной и паутиной, тянутся вдоль стен. Массивные, металлические, с облупившейся краской шкафы с оборудованием выстроились у западной стены. Забираюсь в один из шкафов, прикрываю створку, оставляю узкую щель. Металл холодный, влажный, прилипает к коже, но я не шевелюсь. Воздух внутри затхлый, пахнет железом и пылью.
Жду. Готовая ко всему.
Если это ребёнок – с ним наверняка кто‑то взрослый, и этот взрослый бросится на защиту. Но сам феникс впадет в ступор: дети всегда застывают.
Если подросток – он, скорее всего, на грани стабильности. В такие моменты фениксы полностью уходят в себя, не видят и не слышат ничего вокруг.
А вот если это взрослый, полностью сформированный феникс… Я не знаю, чего ждать. Тогда это наш призрак, которого выслеживает все управление. Феникс забравший не мало жизней подготовленных агентов.
И такой феникс наиболее опасен. Если он так долго протянул – значит, контролирует себя. Значит, знает свои пределы. Значит, застать врасплох сложнее.
Слышу шаги. Они тихие, почти неслышные, но я различаю их отчётливо. Каждый шаг отдаётся в груди, словно эхо. Внутри всё кричит: феникс близко. И это не дитя, не нестабильный подросток. Кто‑то сильный. Очень.
Скрип двери. В помещение входит мужчина, примерно моих лет. Внутри меня все вопит: «Феникс!» – но внешне никаких признаков аномальности. Единственное, что бросается в глаза, это количество одежды. Сегодня около −38 °C, а на нём простые джинсы (голени заледенели, ткань стоит колом), толстовка на молнии с капюшоном. Фениксы не чувствуют холод, но таких «раздетых» я давно не встречала. От него исходит едва заметное тепло и воздух вокруг его фигуры кажется мягче, чем в остальном помещении.
Он стягивает рюкзак с плеч, что‑то вынимает и складывает в углу. Я замираю и почти не дышу. Слышу только, как громко, неровно стучит моё сердце. В ушах шумит кровь, заглушая все звуки, кроме его движений.
Мне не нужно смотреть на него, чтобы знать, где он. Сила тепловика работает безотказно. Сознание предупреждает – ОПАСНОСТЬ!
И вот он напрягается, плечи замирают на мгновение, он принюхивается, кажется по-звериному почуяв меня. Резко встаёт и движется в мою сторону. Его шаги легкие, но уверенные.
Я готовлю шокер. Рука дрожит, но я сжимаю прибор крепче, чувствую холодную поверхность металла, острые края.
Феникс рывком распахивает створку, она чуть не слетает с петель…
И я тону в его огромных, внимательных, бесконечно голубых глазах.
Они как небо, когда не идёт снег. Как чистое, бескрайнее, полное тайн небо моего детства. В них отражается слабый свет из окна, придаёт взгляду почти неземное сияние.
Замешкавшись, упускаю момент.
А его рука резко смыкается на моей шее. Пальцы горячие, обжигающие. Глаза больше не голубые, а белые, заполненные светом изнутри. Я чувствую жар на коже, он проникает глубже, пробуждает что‑то забытое.
Страх?
– Стой… – хриплю я, царапая его запястье, стараясь вырваться. Мой голос звучит глухо, словно из‑под толщи воды.
– Почему? – удивляется он искренне, а я оторопеваю. Мужчина чуть склоняется ко мне и его тёплое дыхание, касается моего лица, оставляет лёгкий след.
Пытаюсь еще что‑то сказать, но он держит крепко. Спустя долгие секунды тишины слегка разжимает пальцы, потом медленно отпускает. Кожа на моей шее пульсирует, помнит его прикосновение.