Повествование о различных путешествиях по Белуджистану, Афганистану и Пенджабу. Том IV

Пирзада уехал в тот же вечер, а мне предстояло обдумать дальнейший образ действий; я не видел ничего лучшего, чем дожидаться прибытия Каликдада с караваном, хотя жить в Беле при господстве горячих ветров было нежелательно. Возможно, я сумел бы добраться до Келата с помощью денег, но почти все свои средства оставил вместе с прочими вещами в Сунмиани.

Перед моим отъездом из Карачи капитан Уоллес упоминал, что получил письмо от хаджи Хадара Динны относительно Адам-хана, или Мир Азем-хана, как его называли официально, единственного брата Мехраб-хана, проживавшего тогда в Беле, и спросил, знаю ли я хаджи; я ответил, что нет. Оказалось, однако, что это тот самый хаджи Хадар, которого мне уже случалось упоминать, глухой джукийский мирза, мой старый знакомый, прежде известный мне под простым именем Хадар,* которого я не узнал под удлинённым именем и титулом хаджи, вполне, впрочем, заслуженным им тремя паломничествами в Мекку. Он принёс мне ответ капитана Уоллеса. Казалось, Мир Азем сомневался в подлинности письма. В этом отношении сомнений не было, и мне дали понять, что Мир Азем очень обрадовался, узнав, что я подтвердил его подлинность. В письме миру рекомендовалось обратиться к капитану Бину в Кветте, а если он возражает или испытывает непреодолимые сомнения, приехать в Карачи, откуда по его делу будут сделаны представления правительству. В то время я отказывался посетить Мир Азема, зная, что он нуждается даже в самом необходимом, а у меня не было возможности его этим обеспечить; тем не менее я убеждал хаджи Хадара склонить его последовать совету капитана Уоллеса, отправиться в Карачи и положить конец своему бедственному положению.

* См. том II, с. 18, «Путешествия и пребывание в Белуджистане, Афганистане и Пенджабе».

Надёжные известия из Келата опровергли рассказы о бедствиях, распространявшиеся заинтересованными лицами; мы узнали, что лейтенант Лавдей рассеял мингалов в Нушки, а Шах-Наваз-хан находится в Багване, празднуя свадьбу с сестрой Камал-хана, одной из вдов покойного джама Али из Белы. Тем не менее стали распространяться новые слухи о прибытии шаха Шуджи аль-Мулька в Шикарпур в качестве беглеца из Кабула и о том, что Синд поднял оружие. Всё это имело целью сбить с толку несчастных купцов. Днём горячие ветры дули постоянно, но, хотя я был совершенно им открыт, они не причиняли мне неудобств. Однако мне требовалось всё моё терпение, чтобы переносить задержку путешествия, вызванную обстоятельствами.

Я неохотно задерживался в Беле, когда однажды утром пришёл незнакомец и спросил, не Массон ли я, сахиб, а затем сообщил, что привёз мне письма от лейтенанта Лавдея. Я удивился, но поскольку этот человек столь легко произносил моё имя, попросил показать письма. За ними послали сопровождавшего его мингала. Незнакомец был чрезвычайно разговорчив и вскоре сообщил мне, что зовут его Амир-хан, что он служит у лейтенанта Лавдея, что в дороге из Келата его деньги закончились и что он рассчитывает на меня для пополнения средств, — ожидание неудачное, поскольку у меня не было денег больше, чем требовалось мне самому. Он настаивал, что лейтенант Лавдей отправил его именно ко мне и сказал ему при расставании: «Амир-хан, как же я обрадуюсь, когда приедет Массон-сахиб! Скажи ему, что климат здесь восхитителен!» И ещё он рассказывал, что, когда мистер Лавдей гулял по своему саду в Мастунге, срывая цветы, он восклицал: «Ах, Амир-хан, какой толк в цветах и их благоухании, если Массона-сахиба нет здесь, чтобы наслаждаться ими вместе со мной!» Всё это показалось мне в высшей степени странным; тем временем мингал вернулся с седельными сумками Амир-хана, письма были вынуты, и — о чудо! — они оказались адресованы «лейтенанту Гордону, британскому агенту в Сунмиани»!

Власти приняли Амир-хана и его спутников как гостей. Вскоре он отправился в Сунмиани, а мингал, сопровождавший его из Вада, предложил оказать мне такую же услугу до этого места. Он был человек достойный, и добрые жители Белы признавали это, поэтому я обрадовался его предложению и приготовился выступить с ним. За дорогу он потребовал всего две с половиной рупии и повёз мои седельные сумки на своём верблюде, хорошо выученном животном. Я неизменно отказывался видеться с Мир Азем-ханом, братом бедного Мехраб-хана! Теперь, когда я собирался уезжать, многие люди так настойчиво просили меня навестить его, что пришлось уступить, особенно потому, что они уверяли, будто он обрадуется, сам выражал желание меня увидеть и говорил, что помнит меня по Келату. Поэтому я велел не спеша вести мою лошадь по дороге, а сам пешком отправился к дому джама, где жил Мир Азем. Я застал его в самом жалком состоянии, и, когда мы обменялись приветствиями, он удалил пять или шесть слуг, всё ещё остававшихся при нём, и спросил меня о поездке в Карачи: не рискует ли он оказаться там заключённым в тюрьму или быть преданным смерти. Я заверил его, что, напротив, там его примут любезно, и настойчиво посоветовал отправляться, пояснив, что промедление в его обстоятельствах будет губительным. Он заговорил о щедрости Сиркар Компани Сахиб, и я сказал, что эта власть справедливо пользуется такой славой и он может рассчитывать на её великодушие. Он упомянул пришедший ему в голову план поехать в Харан, забрать своего племянника, малолетнего сына Мехраб-хана, в Маскат и попросить заступничества имама, большого друга британского правительства. Я объяснил, что имам, конечно, большой друг, но личный приезд самого Мира в Карачи достиг бы всех целей и, несомненно, приём оказался бы таким, что вскоре и его племянник с радостью присоединился бы к нему. Он спросил, не лучше ли ему, вместо того чтобы самому ехать прямо в Карачи, сперва отправить вакиля, и я отвечал, что время посылать вакилей прошло; он признал справедливость моих слов и, ободрённый услышанным, обещал ехать, как только джам вернётся в Белу. Он заметил, что находится в крайнем бедствии. Я сказал, что это слишком очевидно, и заклинал его именем Бога узнать, что правительство сможет для него сделать. Он добавил, что прежде уже видел меня в Келате; но я объяснил ему, что память его обманывает, поскольку, когда я был там, он приехал из Гандавы в Сохраб, а оттуда отправился в Кедж, так что встретиться нам не довелось. Мне казалось, что я сумел избавить Мир Азем-хана от представления, будто он неизбежно должен стать жертвой лишь потому, что его брату Мехрабу выпало несчастье погибнуть и что в Карачи с ним могут поступить несправедливо, и я оставил его, по-видимому, ободрённым и решившим вскоре посетить капитана Уоллеса.

Позже я услышал, что, когда Каликдад со своим караваном достиг Белы, мир обнял его, сказав, что знает, кому обязан моим посещением. Он намеревался поехать в Карачи, но жаловался, что у него нет подходящей для путешествия одежды. Каликдад, язык у которого слишком быстр, а понимание государственных дел весьма ограниченно, посоветовал ему послать вакиля, и это вызвало задержку. В Келате вспыхнуло восстание, и когда его племянник вернул себе столицу, мир, разумеется, присоединился к нему.

В то время Мир Азем дошёл до такой нужды, что ежедневно получал от джама пособие в два фунта риса, мясо на восемь пайсов (приблизительно три пенса), немного масла и прочее; его спутникам, восьми или десяти невольникам, также выдавали приготовленные лепёшки из джуари и рисовой муки. У него не было даже смены белья, поскольку Иса-хан из Вада ограбил его, когда тот проходил через это место во время бегства из Келата. С ним находилась его жена, и свободное время он коротал, читая ей персидские стихи, ибо, хотя распущенность сделала его почти непригодным для дел, он весьма образован и считается человеком больших дарований. В Беле одна из вдов покойного Мехраб-хана также жила на подаяния джама.

Прежде чем покинуть маленькое государство Лас, позвольте мне вкратце вернуться к смятению и неопределённости, которые тогда расстраивали весь его уклад. Описать их во всей полноте было бы выше моих сил, но некоторые черты, возможно, станут понятны из изложенных мною обстоятельств.

Опасения властей были беспочвенны: английское правительство не имело ни желания завладеть страной, ни намерения передать её Синду, ни стремления вмешиваться во внутренние порядки. Однако рядом не было ни одного уполномоченного лица, которое знало бы о царившей панике и могло бы рассеять её, а попытки джама и его советников установить связь с господами в Карачи до сих пор оставались тщетными. Полковник, ныне сэр Генри Поттинджер, как я полагаю, справедливо оценивал дружественные чувства правителя Ласа; впоследствии я узнал от лейтенанта Лавдея, что он предлагал осуществлять сношения между Ласом и британским правительством через резидента в Синде, — предложение столь очевидно разумное, что противиться ему можно было лишь ради самого противодействия. Последствием стало то, что Лас оказался совершенно заброшен, а политические чиновники в Келате и Кветте даже считали его враждебным, тогда как он стремился посредством самого униженного подчинения обеспечить своё существование.

Я всегда опасался, что присутствие войск в Сунмиани, будучи совершенно ненужным, приведёт к дурным последствиям; потому впоследствии с радостью узнал, что лейтенант Гордон вскоре после прибытия, согласно своему назначению, отправил их обратно; это обстоятельство внушило мне благоприятное мнение о его рассудительности и позволило надеяться, что молодой джам и его подданные не пожалеют о его назначении. С тех пор в бомбейских газетах было объявлено о договоре, определяющем размер пошлин, взимаемых в порту Сунмиани; в одном отношении он был излишен, поскольку установленные ставки всего лишь совпадали с теми, что взимались прежде без всякого договора; однако если сочли нужным узаконить их таким образом и тем самым было достигнуто согласие, большого вреда здесь нет, а польза может оказаться, поскольку признано право джама заключать договоры. Теперь я с удовлетворением узнал, что агентство упразднено по распоряжению нынешнего генерал-губернатора Индии.

ГЛАВА II.

Уалипат. — Вступление в горы. — Старый знакомый. — Путь к Миран-Куштеху. — Путь к Баран-Лаку. — Туркабур. — Кала-Дара. — Обзор пути. — День в Кала-Даре. — Приближение к Ваду. — Приём в Ваде. — Прибытие мира Рахмата. — Его развлечения. — Афганский хаджи. — Легкомыслие мира Рахмата. — Чернокожие рабы. — Мнения, высказываемые в Ваде. — Возвращение Шир-Махомеда. — Отъезд из Вада. — Сад Иса-хана. — Путь в Багвану. — Встреча с ханом Махомед-ханом. — Свинцовые рудники Каппара. — Гохар-Баста. — Прибытие в Багвану. — Любезности шаха Наваз-хана. — Свидание с ним. — Мир Атта-хан. — Путь в Калат. — Зохвар. — Лакориан. — Гохар-Баста. — Анджира. — Любезный приём в Шорабе. — Путь в Родинджо. — Приём там. — Прибытие в Калат. — Приветствия друзей. — Замечание лейтенанта Лавдея. — Репутация лейтенанта Лавдея. — Свидание с лейтенантом Лавдеем. — Разговор. — Второе свидание. — Разговор с мунши Гулам-Хусейном. — Выбор жилища. — Нежелание вновь посетить лейтенанта Лавдея.

Из Белы мы прошли через джунгли из деревьев перу, окружающие её с севера, затем, обогнув стороной деревушку Хайра, к ночи достигли Уалипата, где остановились в пальмовой роще, в которой содержался конский завод джама. Там находилось около тридцати кобыл и жеребят. Заведовавший ими дарога снабдил нас зерном и мякиной, приготовил нам пищу и всячески старался проявить любезность.

Перед рассветом следующего утра мы уже пересекали голую, усеянную галькой равнину, простиравшуюся от Уалипата до гор, а до восхода солнца достигли реки Пурали, которую переходили шесть раз, и добрались до входа в ущелье Кохарн-Ват, где расположились на дневной привал, оставив позади реку, текущую с северо-востока. Здесь к нам присоединились двое путников, шедших из Калата; один из них, Гулам, торговец из Баби, тотчас узнал меня и, после того как мы обнялись, сел, подкрепился и сообщил новости дня. По его словам, он ехал по делам лейтенанта Лавдея и рассказал, что меня ожидают в Калате, поскольку лейтенант Лавдей сказал моим друзьям, что я скоро туда прибуду.

Вечером мы вступили в ущелье, которое показалось мне не столь грозным, каким рисовала его память; и хотя в нынешнем состоянии через него едва ли могла бы пройти артиллерия, хорошую дорогу здесь было бы нетрудно проложить, поскольку горная порода мягкая, сланцевая и легко раскалывается. К тому же протяжённость ущелья невелика. Выйдя из него, мы оказались на дикой, изрезанной равнине Бохер и пересекли её по направлению к горной цепи, ограничивающей равнину с севера. Мы проникли в эти горы долиной, или руслом потока, Пинг, название которого на языке брагуи означает «длинный» и вполне соответствует протяжённости долины. Вследствие продолжительной засухи меня ещё в Беле предупреждали, что я не увижу гор такими, какими видел их прежде, покрытыми зеленью, а долин — украшенными обильными прозрачными ручьями; поэтому я не удивился, обнаружив, что ручей покинул Пинг и что от пышной растительности, некогда украшавшей долину, осталось немного следов. Небольшой подъём, или перевал, в верхней части долины вывел нас на плоскогорье Селлох, с которого мы спустились в русло водотока, называемое Миран-Куштех по имени Мирана, разбойника из брагуи, когда-то убитого здесь. Мы шли всю ночь и, найдя в этом месте воду, остановились на день. Неподалёку находилось несколько хижин брагуи; нас посетили пастухи, у которых мы купили ягнёнка.

Вечером мы двинулись вдоль долины и, преодолев трудный подъём Лохи, прошли необычным длинным ущельем, называемым Анравери. С обеих сторон его ограничивали почти отвесные скальные стены, справа высотой в сорок или пятьдесят футов, слева — примерно в двадцать. Ширина ущелья колебалась от десяти до двадцати футов, и узкий проход кое-где был сильно зарос ирисами и высокой травой. Во всех здешних горах от природы много крепких и удобных для обороны мест, и это ущелье, по-видимому, можно было бы превратить в чрезвычайно грозную позицию. Однако дикие племена страны, хотя, возможно, и не совсем не сознают оборонительных преимуществ, которые оно предоставляет, слишком невежественны, чтобы воспользоваться ими, и, насколько известно, никогда не делали этого в своих мелких войнах. Из Анравери мы с трудом поднялись на каменистый перевал Каррарох, с вершины которого открылся обширный, но унылый вид на далёкие горные цепи и окружавшие нас глубокие тёмные ущелья, и наконец остановились у подножия Баран-Лака («голого перевала»). На этом переходе дороги часто доставляли нам затруднения; однако небольшого труда было бы достаточно, чтобы привести их в порядок.

Мы снова шли всю ночь и, сойдя с дороги, расположились на берегу большого горного потока, в каменистом русле которого обнаружили воду в углублении. У многих разбросанных по поверхности камешков одна сторона была покрыта налётом мела, как мягкого, так и затвердевшего, а вокруг встречались также небольшие кусочки этого минерала, редкого в здешних странах. На расположенном впереди перевале я впоследствии нашёл довольно много образцов цеолитов, но они значительно уступали прекрасным массам, которые можно увидеть на столовых горах Мальвы в Центральной Индии. Окаменелые остатки двустворчатых моллюсков, аммонитов, а также, как мне казалось, челюстных костей и зубов рыб встречались в каждом камне или обломке камня вокруг нас. Вечером мы возобновили путь и начали подниматься на лак. К своему удивлению и, могу сказать, почти разочарованию, я обнаружил, что он далеко не так труден, как заставляли меня ожидать воспоминания о двух прежних переходах. Он был не слишком длинным и не особенно крутым, а дорога, хотя и узкая, была даже сносной; но вблизи вершины имеется канд, или прорубленный в скале проход, который пришлось бы расширить, прежде чем через него смогли бы проезжать колёсные повозки. Скала податлива и вполне пригодна для такой работы. С перевала мы спустились в уединённую лощину, чтобы дать верблюду моего проводника пощипать листву с нескольких деревьев, росших на её склонах, а ночью снова тронулись в путь. По дороге мы пересекли сухое русло довольно значительного горного потока, которое я хорошо помнил как место, неподалёку от которого провёл день в 1831 году, когда нас застиг сильный ливень; затем через небольшой перевал мы вышли на равнину Туркабур, названную так, по преданию, потому, что там стоял лагерем эмир Тимур или, по словам других, Чингисхан. На наречии брагуи это название означает всадника. Оттуда мы вступили на прекрасную, ровную и просторную равнину Кала-Дара («чёрная долина») и, пройдя большую её часть, свернули с дороги к нескольким хижинам мингалов, где остановились под прикрытием деревьев перпук. Мы не собирались тревожить обитателей, но лай их собственных собак разбудил их, и старик поднялся узнать, кто явился к нему в гости. Получив ответ, он успокоился и вернулся в свою хижину, пообещав утром снабдить нас всем необходимым.

Перейдя перевал Туркабур, мы оставили горную страну позади, и с этого времени наш путь до Калата сделался сравнительно лёгким и безопасным. В горах мы встречали очень мало людей, и только на местах привалов. Шир-Махомед, в действия которого я никогда не вмешивался, неизменно сообщал им, что я ференги, направляющийся в Калат по собственным делам; и это известие, передаваемое с полным равнодушием, принималось столь же равнодушно. Перевал Баран-Лак служит пределом, до которого в суровые зимы, как известно, доходят снегопады; однако в большинство лет снег редко распространяется до Хоздара и Багваны. Я осматривал дорогу внимательнее, чем прежде, поскольку в Карачи желали знать её точное состояние в связи с возможным движением войск, причём высказывалась мысль, что, если она вообще проходима, было бы весьма полезно открыть её, так как путь через Синд и Качи не только гораздо длиннее, но в некоторые времена года совершенно закрывается вследствие ужасных климатических условий. Из сделанных мною по разным случаям замечаний можно заключить, что я считал дорогу в принципе проходимой, в чём, собственно, и не следовало сомневаться, поскольку по ней постоянно проходят большие караваны; однако караваны могут пройти там, где погибнут армии со всеми своими обозами, и при движении последних необходимо принимать во внимание многое, без чего караваны вполне обходятся. От Белы до Вада невозможно достать никаких запасов зерна, а от Вада до Калата рассчитывать на них можно лишь в очень малой степени. В горах и наличие воды, и количество корма ненадёжны и зависят от дождей. Во время этого путешествия моя лошадь страдала от недостатка корма; то же случилось с верблюдом моего спутника; а следовавший за нами караван оказался выведен из строя, потеряв по той же причине две трети вьючных животных.

На первом нашем привале у Кохарн-Вата, при входе в горы, мы брали воду из реки Пурали. В Миран-Куштехе и Баран-Лаке, где мы останавливались среди гор, воды было мало, и это были единственные два места на всём пути, где она встретилась. В прежних путешествиях я пересекал многочисленные ручьи и реку Орнач, глубокий и сильный поток, — теперь они перестали течь, и я, должно быть, перешёл сухое русло реки, даже не заметив его. Поэтому в нынешнее время я считал движение большого войскового отряда опасным предприятием; но и в любое другое время следовало бы предварительно выяснить состояние гор в отношении воды и корма. Серьёзного сопротивления со стороны племён, возможно, опасаться не приходится, однако необходимо было бы принять меры против их мелких краж. Засуха, угнетающая эту страну последние десять лет, по-видимому, охватила обширное пространство, и я заметил, что подобное бедствие постигло некоторые русские губернии, где для изучения его последствий и вероятных причин была назначена комиссия. Впоследствии, полагаю, британские офицеры исследовали этот путь, но о результатах я не узнал.

Утром старый господин, оказавшийся зависимым человеком Иса-хана из Вада, сдержал слово и вскоре подал нам завтрак, а мы купили овцу, чтобы отплатить ему за любезность, а также потому, что собирались дать отдохнуть нашим животным, плохо питавшимся со времени отъезда из Белы. Поблизости стояло несколько хижин, и многие из их обитателей пришли почтить нас своим обществом. Между ними возник спор о том, дозволено ли убить меня в отмщение за кровь погибших в Калате; но большинство признало это недозволенным, поскольку меня не было при их гибели и поскольку я явился к ним безоружным. Те, кто отстаивал противоположное мнение, по-видимому, делали это лишь ради спора.

Мы провели здесь не только день, но и большую часть следующей ночи, после чего продолжили путь в Вад. Рассвело прежде, чем мы миновали невысокие холмы, отделяющие равнину от главного селения племени мингалов. По дороге Шир-Махомед заметил мне, что, поскольку хан Махомед-хан, старший сын Иса-хана, отсутствует, о чём мы узнали в Кала-Даре, он не вполне уверен, смогу ли я чувствовать себя там спокойно, учитывая нравы младших членов его семьи, и предложил, если я согласен, отправиться прямо к его жилищу в трёх или четырёх милях отсюда, где меня, по крайней мере, встретят любезно, хотя угощение и будет скромным. Я был признателен ему за заботу, побудившую сделать такое предложение, но решил испытать судьбу в Ваде. Солнце ещё не взошло, когда мы спустились на равнину и увидели перед собой небольшой городок; первыми предметами, представшими нашему взору, были три новые гробницы, покрытые белой штукатуркой, воздвигнутые над останками Вали-Махомеда, Тадж-Махомеда и ещё одного из вадских вождей, павших одновременно со своим несчастным повелителем Мехраб-ханом. Они были похоронены на открытой равнине, под тутовым деревом, рядом друг с другом. Смерть соединила их, и теперь соотечественники чтили их как шахидов, или мучеников.

Признаюсь, что я приближался к городку с невесёлыми чувствами; я сознавал, что причин для опасений нет, но всё же предстояла неловкая встреча с родственниками убитых, а хуже всего было то, что я знал: бедствие, погубившее стольких вождей этого рода, можно было бы предотвратить при должном взаимопонимании. Перейдя сухое русло потока, на котором стоит Вад, мы подошли к домам ныне живущих вождей; первым встреченным нами человеком оказался дарога Иса-хана, проводивший нас в пустовавший дом мира Рахмата, сына Тадж-Махомеда, упомянутого выше в числе павших в Калате. Мир Рахмат находился вместе с ханом Махомед-ханом при шахе Наваз-хане, новом правителе Калата, в Зиди. Дарога поспешил известить семью Иса-хана о нашем прибытии, предоставив мне размышлять о странной случайности, поселившей меня в доме вождя, павшего от рук моих соотечественников.

Вскоре Малек-Динар, младший сын Иса-хана, юноша шестнадцати или семнадцати лет, принёс любезное приветствие от своей матери; вслед за ним явились рабы с ложем, коврами и покрывалами, вышитыми золотом. Едва всё это было разложено, как принесли также превосходное угощение. Вскоре после этого Шир-Махомед отправился домой, обещав вернуться на закате послезавтрашнего дня, поскольку намеревался проводить меня в Багвану за дополнительную плату в три рупии.

Я скоро обнаружил, что Малек-Динар был любимцем матери, и в течение дня он большей частью находился со мной. Он казался благовоспитанным, и потому я был рад его обществу; вечером объявили о прибытии мира Рахмата, и шум, сопровождавший его появление, свидетельствовал, что это важная особа. Он вернулся из Зиди, где оставил хана Махомеда. Ему было около двадцати пяти лет, и он отличался чрезвычайным легкомыслием и грубостью манер. Он уверял, что очень рад мне, но выражал своё удовольствие самым докучливым образом, не давая мне ни минуты покоя.

На следующее утро вследствие семейной ссоры мир Хассан, его шурин, покинул Вад со своими жёнами, детьми и приближёнными, намереваясь поселиться во владениях Рехим-хана. Когда об этом стало известно, Малек-Динар сел на верблюда и погнался за беглецами, надеясь убедить женщин вернуться; мир Рахмат попросил у меня лошадь, чтобы последовать за миром Хассаном с той же целью. Полагая дело неотложным, я уступил ему. Оказалось, что обиженного мира уговорить невозможно; и оба вернулись ни с чем.

В этот день мир Рахмат не позволил мне сколько-нибудь отдохнуть; и по мере того как он осваивался со мной, легкомыслие его поведения делалось всё заметнее и досаднее. Разговор его был до крайности пустым; вынужденный его терпеть, я утешался мыслью, что получаю возможность узнать, каково общество в Ваде; и в самом деле, ухищрения и способы, к которым он прибегал, чтобы убить время, нередко бывали забавны. Иногда певец, неизменный член домашнего окружения сирдара брагуи, одетый в поношенные платья своих господ, принимался играть на сехтаре, трёхструнной лире, и сопровождал мелодию пением; затем мир Рахмат, который, подобно Нерону, гордился своими вокальными дарованиями, услаждал нас собственными напевами. Иногда он растягивался на ложе, пока рабыня разминала ему тело; выражения, с которыми он к ней обращался, не отличались ни изяществом, ни особой пристойностью. Но главным его прибежищем были азартные игры; в них он играл, развалившись на земле, с Малек-Динаром или с разряженным, но оборванным певцом.