Повествование о различных путешествиях по Белуджистану, Афганистану и Пенджабу. Том IV

Оказалось, что Мухаммед Азем-хан, брат Мехраб-хана, был отправлен с конным отрядом в Котру, чтобы следить, дабы ничто не препятствовало продвижению британских войск, а также чтобы никто из жителей не ввязывался в ссоры с солдатами или сопровождавшими армию людьми. Находясь там и нуждаясь в деньгах, Мухаммед Азем-хан по собственному разумению и собственной властью потребовал известную сумму от местного индуса, а когда тот отказался исполнить требование, захватил его имущество, среди которого оказалась партия зерна. Индус стал утверждать, правдиво или нет, что купил это зерно для англичан; его собратья-торговцы, как обычно поступают они, когда один из них подвергается притеснению, закрыли лавки и прекратили торговлю. Однако вскоре было достигнуто соглашение, и после того как Мухаммед Азем-хан получил четыреста рупий, индусские лавки вновь открылись и торговля пошла по-прежнему. В этом случае донесение, вероятно, британского местного агента в Котру чрезвычайно преувеличило происшедшее, а английские офицеры, которым оно предназначалось, быть может, слишком охотно выслушивали любые жалобы на Мехраб-хана; таким образом, последствия попытки Мухаммед Азем-хана вымогать деньги у одного из собственных подданных превратились в глазах других в открытую и ничем не вызванную конфискацию зерна, собранного британскими агентами в Качи, о которой даже сам Мухаммед Азем-хан, при всей его никчёмности, никогда не помышлял. Более того, Мехраб-хан, узнав о вымогательстве, направил брату письмо со строгим выговором и предостерёг его от повторения такого недостойного поведения. Не могу не упомянуть к чести Мехраб-хана, что в своих наставлениях подданным в Качи он прямо предписывал им в случае любого спора с человеком, принадлежавшим к британской армии, ни при каких обстоятельствах не отвечать силой, но обращаться с жалобой к генералу; распоряжение столь предусмотрительное, что я удивился самой мысли его отдать.

Допустив, что история с конфискацией зерна получила некоторое объяснение, оставалось разобраться в засаде на сэра Александра Бёрнса при возвращении его из Калата в Кветту, послужившей причиной его отказа признавать договор, заключённый с несчастным ханом. Если бы Мехраб-хан оказался виновен в столь гнусном поступке, было бы преступно приводить какие-либо доводы в его пользу, и следовало бы признать, что он заслужил постигшую его кару. Я был озадачен, узнав, что всем совершенно неизвестно о такой засаде, и обнаружив, что люди смеются над моим предположением, будто хан мог так вопиюще себя скомпрометировать. Признаюсь, судя по тому, что я знал о его нраве, и по тому, какие политические действия он, вероятно, мог предпринять, я сомневался в этом; однако всему противостояло ясное свидетельство сэра Александра Бёрнса. Все расспросы, казалось, были бесплодны, и я уже начинал отчаиваться в надежде разрешить загадку; вместе с тем, поскольку подобное нападение на такого человека не могло бы произойти, не став общеизвестным, я почти заподозрил то, что вполне допускал характер сэра Александра: какой-нибудь ничтожный и незначительный случай был раздут им до происшествия большой важности и без должного расследования стал роковым для хана. Если этот несчастный вождь был невиновен и в данном случае, перед нами возникает прискорбное доказательство стечения неблагоприятных обстоятельств, ускоривших его гибель, и выражение, часто применяемое к нему, будто он был поражён Богом, становится справедливым. Мы даже можем поверить вместе с благочестивым мусульманином, что человек не способен облегчить участь или помочь тому, от кого отвернулся Бог.

Защитникам хана я всё ещё предъявлял подлое нападение на сэра Александра как неопровержимое доказательство его вины, но не находил никого, кто мог бы объяснить обстоятельство, о котором впервые узнал от меня, и потерял надежду получить по этому поводу более достоверные сведения; наконец случайно, во время разговора о других предметах, открылся факт, на котором основывалось обвинение.

Из Кветты сэр Александр отправился в Калат заключить договор с Мехраб-ханом. Его сопровождал некий Мухаммед Шериф, сайид, уже успевший заметно проявить себя в изменах, подрывавших власть брагуйского хана. Кроме того, посланник и министр уже прежде привлекли его на свою сторону, и теперь он, хотя и оставался подданным Мехраб-хана, действовал в интересах британского правительства. Мехраб-хан заключил договор согласно желаниям сэра Александра Бёрнса, и с этим договором сэр Александр направился обратно в Кветту, оставив своего мунши Мохан Лала сопровождать хана в британский лагерь, чтобы тот засвидетельствовал почтение его величеству шаху, а также посланнику и министру. Договор был заключён вопреки желаниям сайида Шерифа и его сообщника в злодействах, наиба муллы Хасана, обоих подкупленных посланником и министром и преследовавших общую цель — погубить своего хана и господина. Их намерениям отвечала отмена договора, который, будь он осуществлён, обеспечил бы прочность ханской власти и полностью расстроил их злые замыслы. Наиб мулла Хасан, оставшийся при хане, внушил ему, что цель сэра Александра — заманить его в Кветту, откуда его отправят государственным узником в Калькутту. Хан, склонный к подозрительности, заколебался; однако тревога его рассеялась, и дальнейших бед могло не случиться, поскольку письмо сэра Александра известило его, что шах уже выступил из Кветты; следовательно, не было никакой надобности утруждать себя поездкой туда.

Сайид Шериф решился теперь на смелый шаг, чтобы уничтожить последствия этого известия и обеспечить гибель хана. Он представил сэру Александру дело так, будто коварный и злонамеренный Мехраб-хан раскаялся в заключении договора и приказал отряду перехватить его. Сэр Александр, вполне доверившись своему злодейскому спутнику, передал ему на хранение, для тайного укрытия, договор и две тысячи рупий деньгами. Документ и деньги положили внутрь покрывал, которые везли на спине верблюда. Грабители, назначенные самим сайидом, напали на обоз сэра Александра, несколько верблюдов были уведены в качестве добычи, и среди них — тот, на котором находились договор и деньги. Если я верно помню, сэр Александр утверждал, что двое или трое его спутников были убиты или ранены. Предприятие сайида удалось; он слишком хорошо знал ференги, чтобы опасаться, будто они проникнут в его уловку, и позор чудовищного поступка был возложен на невиновного Мехраб-хана. Сэр Александр добрался до Кветты и заявил об отказе признавать договор. Калатский хан, услышав о грабеже, но не подозревая, что его самого считают подстрекателем, распорядился произвести розыски и особенно призвал к ответу своего наиба Рехимдада, находившегося в Кветте, поскольку происшествие случилось в пределах его ведения. Наиб сообщил ему, что виновник — сайид Шериф, а предводителями шайки были его племянник и садовник, которым он выплатил в качестве платы и награды тысячу четыреста рупий. Хан, зная, что сайид получает жалованье британского правительства и служит его интересам, не счёл нужным принимать дальнейшие меры, рассматривая это дело как более касавшееся ференги, чем его самого, и всё это время оставаясь в неведении, что его подозревают в преступлении или обвиняют в нём. Это открытие причинило мне глубокую боль, но едва ли удивило, поскольку я знал, с какой поспешностью сэр Александр Бёрнс привык делать выводы, никогда не стараясь выяснить, верны они или нет; и всё же последствия оказались столь роковыми, что невозможно было не испытать омерзения и ужаса при мысли о том, что судьбы людей были отданы на милость жалких политических чиновников, которым лорд Окленд в то время благоволил доверять.

Хотя обвинение в устройстве засады на сэра Александра Бёрнса получило объяснение, оставалось ещё одно обвинение, которое следовало снять, прежде чем можно было оправдать хана в подозрении о вражде к британскому правительству: сопротивление проходу войск через Боланский перевал и серьёзные грабежи, совершённые в отношении их обоза. Я легко мог понять, что грубые и не знающие закона племена, жившие по соседству с этой дорогой, почти не нуждались в побуждении или поощрении со стороны хана, чтобы следовать своим естественным наклонностям и привычке грабить и разрушать; однако необходимо было удостовериться, что вождь не подстрекал их, как это ему приписывали. И в данном случае добрая слава Мехраб-хана выдержала испытание расследованием, ибо выяснилось, что он не только никогда не содействовал подобным нападениям и не советовал их, но и сами они в значительной мере происходили вследствие враждебности к нему его собственных неверных подданных; а те, в свою очередь, были подкупленными и доверенными агентами британских политических властей. Преступниками в этом деле были Гулам-хан и Хан Мухаммед, братья Дауд Мухаммеда, прежнего советника Мехраб-хана из племени гильзаев, который был убит наибом муллой Хасаном по приказу хана; это событие избавило хана от властного, если не изменнического министра, и вернуло муллу к власти и деятельной службе.

Братья-гильзаи ещё при жизни Дауд Мухаммеда, когда тот обладал неограниченной властью, породнились через браки с брагуйским племенем бангулзаев и приобрели в нём влияние. Желание отомстить за смерть брата побудило их искать связей с британцами, и их услуги были с готовностью приняты; рассказы об измене Мехраб-хана, разумеется, составляли главное содержание их сообщений, а причина, по которой они были им недовольны, служила для них рекомендацией. Им нужно было подтвердить утверждения об измене; для этого и одновременно для того, чтобы замешать в дело хана, они подняли бангулзаев, хурдов и другие племена, обитавшие близ Болана. Следует понимать, что Мехраб-хан не имел действительной власти над Боланским проходом, и, если бы он сам прошёл через него с войском, ему угрожали бы те же мелкие грабежи, что и сэру Джону Кину или любому другому генералу; однако грабежи ограничились бы угоном отбившегося или уставшего верблюда, когда представлялся удобный случай, и, кроме того, нельзя забывать, что некоторые племена, особенно часто промышляющие на перевале, — марри и хакасы — даже не были подданными Калата. Если бы не ухищрения Гулам-хана и Хан Мухаммеда, британская армия прошла бы Боланские теснины без потерь или с такими, которые могла бы предотвратить небольшая бдительность. То, что произошло обратное, следует приписать этим людям, друзьям посланника и министра, а не вражде Мехраб-хана. К этому несчастному вождю постоянно обращались кандагарские сардарá, Асад-хан из Харана и другие люди, убеждая его соорудить сангары и защищать проход, причём Асад-хан вызывался руководить обороной; но хан столь же неизменно отказывался, оставаясь верным своему решению не чинить препятствий продвижению британской армии. Поскольку обвинение в подстрекательстве к грабежам на Боланском перевале было одним из наиболее серьёзных, выдвинутых политическими властями против Мехраб-хана, и ради его подтверждения они немало старались, нельзя не улыбнуться тому доказательству, которое они добыли, скупая перочинные ножи и хирургические инструменты у племён Мерв и Испринджи. Всем было известно, что племена грабили, однако никто не позаботился установить, кто побудил их к этому; а об этом никто не знал лучше Гулам-хана, друга посланника и министра.

Если измена братьев Дауд Мухаммеда оправдывала хана в том, что касалось Болана, оставался ещё один вопрос, в котором я желал удостовериться, прежде чем мог согласиться с выводом моих калатских друзей о его невиновности в отношениях с британскими властями или признать вместе с ними, что он не пытался воспрепятствовать движению армии. Речь шла о большом количестве зерна, запасённого им в Калате, ибо я не мог не думать, что, если он, объявляя страну открытой для британских агентов, покупавших продовольствие, тайно приказал запретить продажи и направлял всё зерно в собственные амбары, подобный образ действий едва ли можно назвать дружественным, ведь нет разницы, погублена ли армия мечом или голодом, открытым насилием или тайным обманом. По словам моих собеседников, скопление зерна в Калате не имело никакого отношения к походу британских войск, а было следствием совета дивана Бачи, индусского агента хана, рекомендовавшего это как финансовую меру, осуществление которой началось за три года до того, как вообще задумали английскую экспедицию. Индус предложил воспользоваться засухой и вызванной ею нехваткой зерна и увлёк Мехраб-хана надеждой наполнить его казну; однако полагали, что от спекуляции и созданной им монополии он получил больше выгоды, чем его господин, ибо всё участие Мехраб-хана заключалось в том, что он отправил на хранение то количество зерна, какое обычно выдавал своим приближённым, выплачивая им взамен деньги, тогда как индус на собственные средства производил обширные закупки по всей стране и подчинял ханскую власть своим целям. Монополия вызывала у народа чрезвычайное негодование, и, когда диван был убит (ибо он разделил судьбу своего господина), никто не сожалел о нём.

У меня оставалось ещё одно обвинение против Мехраб-хана, которое, хотя и не предполагало с его стороны большого злодейства, могло свидетельствовать о том, что он высоко ценил выгоды своего союза. Я узнал от сэра Александра Бёрнса, что хан потребовал возвращения ему порта Карачи эмирами Синда в качестве платы за свою дружбу. В своё время меня это несколько позабавило, и не столько само требование, сколько ярость, которую сэр Александр из-за него выказывал, ибо я не мог забыть, что скромное требование Дост Мухаммед-хана в Кабуле отдать ему Пешавар и его область, никогда ему не принадлежавшие, было выслушано весьма благосклонно; к тому же я знал, что Карачи некогда принадлежал калатскому роду. Однако теперь, когда я приводил это убедительное доказательство самонадеянности и преступности Мехраб-хана, мне стало довольно стыдно обнаружить, что мою собственную рассудительность ставят под сомнение за одно упоминание об этом, ибо оказалось, что требование было выдвинуто лишь по правилам дипломатии, причём ни хан, ни кто-либо другой не предполагал, что Карачи действительно будет возвращён. Если дело обстояло так, а у меня, полагаю, мало причин сомневаться в этом, неопытность сэра Александра Бёрнса в восточной дипломатии привела здесь к тем же ошибкам, что и в Кабуле; Дост Мухаммед-хан лишился своей власти, а Мехраб-хан — престола и жизни, поскольку сэр Александр, посланник и министр не понимали, что на Востоке при переговорах принято начинать с больших и чрезмерных притязаний, затем постепенно уменьшать их и, наконец, вовсе отказываться от них. Отступление от этого правила, как мне заметили, навлекло бы на Мехраб-хана и его государственных людей обвинение в тупости и неспособности; и те, кто смеялся над мыслью, будто он действительно рассчитывал получить Карачи, утверждали, что его совершенно несправедливо сочли несговорчивым и самонадеянным лишь за соблюдение правил искусства, которых его противникам не хватило проницательности понять.

Таковы были объяснения и сообщения, полученные мною относительно некоторых обвинений против Мехраб-хана, о которых мне стало известно. Те, кто их выдвигал, и те, кто советовал и одобрял меры, приведшие вследствие этого к падению несчастного человека, разумеется, вольны представить свидетельства, опровергающие сказанное. Пока же они этого не сделают, боюсь, слишком справедливым окажется мнение, что правитель Калата был принесён в жертву недостатку простого здравого смысла и озлоблению политических чиновников, действовавших к западу от Инда.

Когда армия сосредоточилась в Шикарпуре и готовилась выступить к Кандагару, всякий, кто хотя бы немного был знаком с положением стран, через которые она должна была пройти, с обстоятельствами и политикой их правителей, и кто поразмыслил бы о возможных происшествиях, счёл бы упорство или враждебность правителя Калата одним из наименее вероятных событий, поскольку движение армии сулило ему одни выгоды, если предположить, и вполне основательно, что ему не замышляли никакого зла. Поэтому известие о приписываемой ему измене стало для меня совершенно неожиданным, и, хотя я знал, что его окружают дурные советники и что он обладает лишь заурядными способностями, всё же подозревал, что значительная часть его несчастий произошла скорее от недоразумений, нежели от вины. Поэтому мне хотелось выяснить, каковы были его чувства, когда он узнал об экспедиции за Инд, ибо открывавшиеся перед ним преимущества были столь очевидны, что, отвергнув их, он, даже оправдавшись от обвинения в преступлении, оставался бы виновен в меньшем пороке — глупости. Меня заверили, что известие о приближении британской армии он встретил с большим удовлетворением; что он так обрадовался, что, по выражению моего рассказчика, «будь у него крылья, он полетел бы ей навстречу». В то время он верно понимал своё положение и те выгоды, которые неизбежно принесло бы ему содействие целям британских властей. Он видел, что скоро избавится от постоянного страха перед своевольными и деспотичными сардарами Кандагара и от подозрений, которые ему время от времени приходилось испытывать по отношению к объединившимся вождям Синда. Он также видел, что его власть в собственных владениях, несомненно, будет прочно утверждена, и воображение рисовало ему приятную картину: непокорные и мятежные вожди, причинившие ему за годы правления столько хлопот и тревог, стоят у его ног как смиренные и покорные просители милости. Находясь в столь благоприятном расположении духа, он написал сэру Александру Бёрнсу, выражая сильное желание встретиться с ним, но прося освободить его от присутствия лейтенанта Лича, поведение которого пришлось ему не по нраву.

При таком расположении калатского хана стоит взглянуть на одновременные действия британских властей в Шикарпуре, ибо будет лишь справедливо осведомиться, какие шаги они предприняли для обеспечения и укрепления добрых чувств хана и каким способом сочли нужным расположить его к себе. Я уже отмечал, что по поводу предполагаемой конфискации в Качи сэр Александр адресовал хану письмо, которое должно было его «ошеломить», и что Шах Шуджа уль-Мульк напомнил ему о присутствии Шах Наваз-хана (претендента на калатский престол) в королевском лагере. Таким образом, начало переписки между ханом и властями Шикарпура не предвещало ничего доброго.

В Калате признавали необходимость попытаться устранить недоразумение и решили отправить посольство к посланнику и министру; затруднение состояло, однако, в выборе подходящего представителя, и можно с полным основанием сказать, что у хана не было достойного человека для этой миссии. Желающих занять почётную должность было много, однако наиб мулла Хасан в силу своего служебного положения одержал верх. Тут впервые проявились слабость и ослепление Мехраб-хана. Он не воспротивился отправлению наиба с миссией, хотя знал о его недоброжелательстве и был нравственно уверен, что тот его предаст. Единственным оправданием крайней неосмотрительности хана служит то, что, видя приём и покровительство, оказанные Шах Наваз-хану, угрожающие письма шаха и сэра Александра Бёрнса и опасаясь, что лейтенант Лич причинит ему вред, он уже считал себя обречённым; на это указывали и на этом настаивали близкие к нему люди, желавшие его падения, особенно наиб мулла Хасан, преувеличивавший опасность, дабы показать неотложность и важность своей миссии.

Наиб избрал себе спутником сайида Мухаммеда Шерифа, другого изменника, столь же подозрительного и ненавистного хану. Пока это странное посольство находилось в пути, хан со своей стороны продолжал осторожную политику, стараясь всячески избегать поводов для неудовольствия, и все его распоряжения вождям и подданным в Качи были проникнуты тем же духом.

Мне неизвестно, состоялась ли встреча посланника и министра с наибом муллой Хасаном в Шикарпуре или дальше, в Баге. Её последствия оказались замечательны. Чтобы погубить Мехраб-хана, наибу мулле Хасану нужно было обмануть как посланника и министра, так и намеченную жертву. Ему это вполне удалось. Вместо того чтобы защищать интересы господина, он обвинил его в самых пагубных замыслах и намерениях, и доверчивый посланник и министр, к несчастью, ему поверил. Тем же духом он заявил о собственной горячей преданности, ему снова поверили, и высший политический представитель при армии Инда подписал документ, обязуясь вознаградить службу и расположение предателя. Что бы ни думали об этой сделке, боюсь, она говорит не в пользу здравого смысла и принципов посланника и министра, ибо как мог человек, обладающий здравым смыслом, быть так легко обманут и как мог человек хотя бы обычных нравственных правил довериться заявлениям негодяя, прилагавшего усилия, чтобы повредить правителю, чьим слугой он был и чьё дело взялся защищать? Другим пагубным следствием этого дела было то, что оно не осталось вполне тайным, а потому подтвердило все мрачные предчувствия Мехраб-хана.

Британский чиновник, однако, тогда ещё не замышлял уничтожения калатского вождя или даже его низложения; мулле Хасану было велено возвратиться в Калат и убедить хана отказаться от своего пагубного пути, и он откланялся, радуясь успеху собственного злодейства, тогда как его жертва обмана, посланник и министр, гордился удачным дипломатическим ходом, благодаря которому ему удалось привлечь на свою сторону министра Мехраб-хана.

В Калате мулла Хасан заверил хана, что англичане вероломны, что они намерены отправить его в Калькутту и что надеяться ему на них нечего; что они старались лестью и денежной приманкой привлечь самого муллу, но, слава Богу, его преданность хану непоколебима. Он успокаивал хана, уверяя, что они сравнительно слабы, что их настоящие силы невелики и бояться их почти нечего. Мулла Хасан не ограничивал свою ловкость подобными рассказами, но, сообщая посланнику и министру, что все его усилия привести строптивого хана к должному пониманию собственного положения бесплодны, что тот по-прежнему следует путём сопротивления и постоянно занят новыми кознями и заговорами, одновременно рассылал множество писем от имени хана, скреплённых его печатью, которой по должности владел, различным лицам по всей стране, призывая их всеми доступными средствами препятствовать движению британских войск. Многие из этих писем были перехвачены, вероятно, как и было задумано, и, разумеется, убеждали посланника и министра в порочности калатского хана, который в действительности не знал о них ничего. Соучастники муллы Хасана — сайид Мухаммед Шериф и братья покойного Дауд Мухаммеда — столь же неутомимо подстрекали племена к грабежам, одновременно приписывая причинённые ими бедствия неутолимой вражде хана.

При таком стечении злодейства и ослепления британская армия прошла через Качи и теснины Боланского перевала и расположилась лагерем в Кветте. Пока войска находились в Качи, хан, со своей стороны, совершенно свободно дозволял им пересекать провинцию по любому выбранному пути, а когда поступило предложение, чтобы бомбейская дивизия прошла Муллохским маршрутом, то есть через Калат, не встретил и этому никаких возражений. По этому пути действительно не пошли, но хан показал, что не питает вражды, ибо не воспротивился предложению; и о его покорном расположении можно судить по тому, что он соглашался допустить военные силы к своей столице.

Несмотря на грабежи, совершённые на Боланском перевале и приписывавшиеся враждебности Мехраб-хана, не видно, чтобы уже тогда против этого правителя вынашивали мысль о мести, и была предпринята последняя попытка причислить его к друзьям. Сэру Александру Бёрнсу, состоявшему при миссии с титулом посланника в Калат и другие места, разумеется, предназначалось примирить непреклонного хана, и с этой целью он покинул Кветту. Он, как и посланник и министр, был столь мало знаком с действительным положением дел в Калате, что избрал своим спутником сайида Шерифа. Полагают, что сэр Александр предложил хану ежегодно по полтора лакха рупий за поддержание открытой дороги между Шикарпуром и Кветтой. Договор такого содержания был подписан и скреплён печатями, и оставалось лишь хану вернуться с сэром Александром в Кветту, чтобы там засвидетельствовать почтение шаху и посланнику и министру. К этому визиту хан, несомненно, испытывал большое отвращение, ибо, весьма охотно соглашаясь встретиться с посланником, крайне не любил необходимости являться к шаху, о котором держался менее благоприятного мнения, нежели его английские союзники. Противодействие наиба муллы Хасана и сайида Шерифа оказалось недостаточным, чтобы воспрепятствовать заключению договора; однако они не переставали убеждать хана, что поездка в Кветту станет роковой для его свободы, если не для жизни. Как только посланник и министр прибыл в Кветту, наиб и его сообщники-изменники, по-видимому, предстали перед ним; тогда стали настаивать на том, чтобы Мехраб-хан прибыл в Кветту, о чём мулла Хасан сообщил хану, но, обещая убедить его выполнить просьбу, сам самым настойчивым образом отговаривал его, утверждая, что это верная гибель, и заканчивал мольбой не обвинять его в пренебрежении долгом или в том, что он не предупредил о беде, если хан по собственной мудрости решится на роковой шаг. Письма были полны самых яростных обличений вероломных намерений британских властей. Сэр Александр Бёрнс покинул Кветту, похваляясь, что вернётся с Мехраб-ханом; чтобы вернее достичь успеха, он выдал хану двадцать тысяч рупий на путевые расходы. Такая неожиданная щедрость придавала силу внушениям, которыми наполняли уши хана, а когда бедняга пожелал взять с собой отряд в пятьсот человек, чтобы явиться соответственно своему достоинству, сэр Александр сказал ему, что достаточно и двадцати, что доставило торжество мулле Хасану и его шайке, обратившимся к хану с вопросом, разве не достаточно ясно, что единственное желание сэра Александра — заманить его в Кветту, схватить там и отправить в Калькутту. Тем не менее Мехраб-хан распорядился поставить свои палатки за городом, готовясь к выступлению, но поспешность сэра Александра Бёрнса, торопившегося сообщить известие о своём успехе и принять поздравления, которыми, как внушало ему тщеславие, его осыплют, нанесла окончательный удар договорённости, ибо он отправился в Кветту, оставив своего мунши Мохан Лала при хане. Несчастный заметил, что Сикандар (сэр Александр) воображал обмануть его улыбками и заискивающими взглядами, а теперь оставил у него своего мунши, о котором хан отзывался ещё менее почтительно. Мохан Лал воспользовался отсутствием снисходительного покровителя, чтобы делать вид, будто у него имеются особое влияние — «джуда рах» — на лорда Окленда, на основании чего он вознамерился купить красивую каниз, или рабыню. Озадаченный хан был возмущён. Пошёл бы он с сэром Александром — неизвестно, но было бы чрезмерно ожидать, что он последует за свитой Мохан Лала. Он медлил, пока не пришло письмо от сэра Александра с сообщением, что необходимости посещать Кветту больше нет, поскольку шах выступил в поход; после этого Мохан Лал оставил Калат, и дарога Гул Мухаммед сопровождал его до подножия Ходжакского перевала.