- -
- 100%
- +
Отец пришел домой как раз в тот момент, когда мы с братом приступили к десерту – клюквенному пирогу – а мама готовила еще один со смородиной. Мама очень здорово готовила, и каждый раз к поздней осени у нее начиналось какое-то кулинарное обострение. Она готовила самые разные пироги и булочки, самые разные торты и кексы, и я всегда замечал, как не значительно, но все же стремительно набираю вес к зиме.
– Холодрыга, – послышался хрипловатый голос моего папы.
Мы все вышли его встретить, и он крепко обнял нас с братом, а мама в фартуке хмуро встала в коридоре, уперев в бока напудренные мукой руки. Отец повесил пальто с крупными капельками растаявшего снега на вешалку в шкаф, хотя заняться этим отчаянно пытался Лорс.
– Здравствуйте, гражданка Булкина, – он шмыгал носом от холода, и от него веяло прохладным, освежающим воздухом.
– Очень смешно. Чего другого не придумаешь?
– Мучная.
Отец шутил с мамой, придумывая ей фамилии, намекавшие на ее чрезмерный интерес к готовке.
– Продолжишь? – деловито и с вызовом говорила она.
– Пирожкова.
– Давай еще.
– Блинова.
– Ну.
– Хлебова.
– Какая богатая фантазия.
– Коржикова.
– Ладно, Шрэк, хватит с тебя. – Сказала она и удалилась на кухню.
Мы с Лорсом все это время давили смешки, но на последней реплике нас буквально прорвало, и отец даже дернулся от нашего шума.
Лицо отца было крупным и скуластым, а крупные уши несимметрично отклонялись от висков. Он был лысым и невысоким, но с широкими плечами, как у пловца. Он не был сильно облысевшим – у него было достаточно много волос, когда четыре года назад он полностью сменил свой имидж. Когда мне было восемь, он перенес инсульт, и теперь небольшое количество его мимических мышц частично парализовало. Из последствий, что были заметны – лишь обездвиженная во время разговора или иных лицевых напряжений левая бровь. Грубая щетина и несколько шрамов на щеках придавали ему вид какого-нибудь мафиози или криминального авторитета. А еще он ездил на черном затонированном автомобиле в черном пальто и кожаных перчатках, и, казалось, будто он вот-вот вытащит пистолет и начнет накручивать глушитель на дуло. Тем не менее он был добрейшей души человек, но суровый и принципиальный, что иногда заставляло нас на него обижаться.
Мама была высокой женщиной с длинными светло-русыми волосами, с узким лицом и высокими скулами, и глаза у нее были настолько светлыми, что иного описания, кроме как «белые», я не придумаю. Она была стройной, но не сейчас, и отец подшучивал над ней, на что она не всерьез обижалась. У них всегда были просто замечательные отношения, они друг с другом постоянно шутили, постоянно что-то выдумывали и что-то затевали. Когда Лорса еще не было, я помню, как ночью они сгребали меня в охапку из моей комнаты и сажали на заднее сидение машины, положив путь в какой-нибудь ресторан или на набережную, или в Серебряный Бор, или на пляжи в Строгино. Они брали меня сонного на колени и укрывали пледом, а сами глядели на рассвет, увлеченно разговаривая. Отрывками мне вспоминались разные вещи, вроде их воспоминаний из детства, которыми они друг с другом делились, или, например, обсуждение того, на какой спорт меня хотят отдать. У меня есть отчетливое воспоминание, которое против моей воли доставляло моему чеченскому естеству дискомфорт: как отец, общаясь с мамой, порой прерывался и повторял: «Тут так красиво. Красивее, чем обычно. Кажется, это из-за тебя».
Мы могли сорваться с места и поехать на природу, чтобы расстелить простынку на еще влажной утренней траве, разложить мамины пироги и другие вкусности, и проводить так время до обеда. Помню, как в такие вылазки отец читал что-нибудь, опустив голову маме на колени, пока она теребила мои волосы. С моим взрослением они перестали как-либо проявлять заботу друг к другу при мне – так уж у чеченцев заведено. Иногда мне всерьез кажется, что эти воспоминания – ничто иное, как мое воображение. Потому что теперь они и разговаривают друг с другом при ком-либо редко, что уж говорить о проявлении чувств. Они сильно любили меня, когда я был маленьким. Еще бы – первенец все же. Конечно, они любят сейчас, только я уже вряд ли так их умиляю. Я получал столько внимания, что оно меня утомляло, и я много капризничал, а родители совсем из-за этого не нервничали, потому что всегда были друг с другом рядом, и во всем друг друга поддерживали.
Они не ругались абсолютно никогда. Могло быть так, что отец оказывался чем-то недоволен, и очень резко об этом заявлял, но он быстро остывал и чувствовал вину. Мама никогда на него не сердилась, он просто не давал повода. Он не обижал ее, не был с ней груб и не обрывал ее ни на людях, ни за дверьми кухни. Я не помню вечера, чтобы отец, не будучи в отъезде, был дома позже семи часов вечера. Лишь взрослея, я понимал, что такие родители – большая редкость. Им просто было не до ссор и недомолвок, они никого вокруг не слушали, и не внимали ничьим советам. Они знали все сами – как им поступать, и какие решения принимать. Я был счастлив, что у меня такой пример. Я был счастлив, что они не причиняли друг другу боль.
Лорс родился на следующий день после того, как мне исполнилось одиннадцать, и на меня поначалу он был совсем не похож. Моя внешность была грубым собирательным образом моих родителей: у меня мамины темно-русые волосы, тонкие губы, округлый нос, – который у меня был побит, а у нее очень аккуратен и красив, – отцовские густые широкие брови, разрез глаз и широкое лицо (пускай и далеко не такое широкое и скуластое, как у него). Казалось бы, от отца у меня совсем не так много черт, но и их всегда было достаточно, чтобы люди восклицали: «Ты просто копия своего папы!»
Несмотря на то, что у меня была отцовская форма глаз, они все равно были светлыми, как у мамы. Только если ее глаза всегда были белыми-белыми, то мои при тусклом свете имели болотистый, зеленый цвет, а при ярком освещении становились серо-голубыми.
Ростом я пошел в мужчин из семьи матери. Я не был особенно высоким – во мне было сто восемьдесят три сантиметра – но этого было достаточно, чтобы понять, что этим я точно не в папу. А вот Лорс, кажется, пошел в него, потому что на фоне своих сверстников он уже кажется совсем малышом. Он был точной копией мамы и почти ничем не напоминал папу, разве что цветом глаз и чернотой волос. Иногда у него возникали странные навязчивые мысли относительно чего угодно. Однажды он зашел ко мне в комнату и сел на мою кровать, обняв колени. Он глядел перед собой хмурым взглядом, а его щекастое личико, казалось, вот-вот начнет дымиться.
– Все в порядке, Лорс? – спросил я, отвернувшись от рабочего стола, за которым я писал конспект по истории.
Он взглянул на меня и резко устремил взор обратно на стену.
– Ну. Что это с тобой? – я встал со стула и подошел к нему.
Лорс снова искоса на меня посмотрел и вдруг хныкнул, но тотчас взял себя в руки.
– Ты чего? А ну говори! – теребил его плечо я.
– Все хорошо, Саид, ничего не случилось.
– А почему ты плачешь?
– Плачу?! Я не плачу. Разве ты видишь, что я плачу?
– Лорс, ты у меня сейчас получишь, если не расскажешь.
– Это очень большие глупости, Саид. То, почему я плачу.
Я так умилился!
– Просто… у вас с мамой такие красивые глаза, – залепетал он. – Все всегда про это говорят. Гости всякие. Я рад, что у меня такой красивый старший брат! Но я тоже хотел бы такие же, – в конце фразы его голос сорвался, и он всхлипывал, подбирая слезы.
Я прилег рядом с ним и погладил его волосы – жесткие, как искусственный газон.
– А ты знаешь, что мои самые любимые глаза – карие? – не лгал я.
– Ты говорил.
– А ты вообще знаешь, что у нашего любимого Пророка, мир Ему, глаза были очень черные? Это намного красивее любых других.
Лорс встрепенулся.
– Правда? – живо сказал он, но потом вновь огорчился. – А у меня ведь не черные, а карие.
– Никто не будет таким же красивым человеком, как Пророк Мухаммад, мир Ему, ты же знаешь это, – улыбнулся я. – А почему?
Он дернулся в мою сторону.
– Потому что у Него была красота всего человечества! – увлеченно ответил он и продолжил, не останавливаясь, – а у Пророка Юсуфа, мир Ему, была красота половины человечества!
– Все верно, – одобрительно закивал я. – Молодец! Посмотри на себя, какой ты умный. Многие взрослые люди не знают того, что уже знаешь ты!
– Потому что я хожу в медресе, – он сделался очень деловым, и было видно, что его надуманная грусть сменилась гордостью.
Лорс – очень-очень милый мальчик, очень трогательный и отзывчивый, но, когда он в компании сверстников, он держится очень серьезно и даже угрожающе. Я подозревал, что он вырастет калькой модели поведения нашего отца: человеком, который держится за свое и к своему трепетен, а все остальное ему чуждо и враждебно, не достойно ни пощады, ни тепла. Я же был иным. Я сочувствовал и сопереживал практически всем, выискивая их светлые стороны. Мне было дело до тех, кто натерпелся или пострадал, я совал свой нос в их дела, оказывая им поддержку. Я относился ко всем одинаково, но у меня не было друзей. Были люди, с которыми я мог проводить много времени, с которыми мог прогуляться по центру города или остановиться в кафе после тренировки, но не было среди них ни единого друга. Не было тех, с кем я ощущал себя настолько комфортно, что сумел бы быть откровенным. Я был открытым, но не откровенным. Как человек, открытый для всех, в моем отношении к людям я замечал одну вещь – открытость чувств. Открытость во всех ее проявлениях. Демонстрировать – но не рассказывать – то, что на душе, без фальши и мишуры, потому я и был вспыльчивым, с чем очень старался бороться. Я был жутко отходчивым, просто до странного. Мог надуться и уйти, желая исчезнуть навсегда, и вдруг передумать через сорок секунд. Я просто терпеть не мог свою непостоянность, и в глубине души я знал, что это говорит лишь о том, что я слаб. Отец и Лорс вспыльчивыми не были – вне дома они были холодными и серьезными, а я, сколько бы раз в своей жизни ни пытался – холодным стать так и не сумел.
Когда Лорс уснул, папа позвал меня на кухню попить чай. Там была мама, и они обсуждали что-то связанное с нашим будущим.
– Нет, до этого долго, мы решим потом, – вертела головой она.
– Просто вы должны готовиться уже сейчас. Долго, знаю. Вон, может, Саид пять лет отучится в мединституте… хотя это уже слишком.
– Нет, вполне нормально. Как раз Зарема и подрастет к этому времени.
– Ты хотела сказать Лейла? Лейла подрастет? – подначивал маму отец.
– Не знаю никакой Лейлы. И знать не буду. Ты можешь найти себе другую жену, и будет у вас Лейла.
Я закатил глаза:
– Мне попозже за чаем зайти?
Отец жестом повелел мне сесть.
– Что думаешь, Саид? – спросил он.
– Насчет чего? – я сел рядом с мамой.
– Переехать в Грозный. Ориентировочно к моменту, когда твоя сестренка пойдет в школу.
Меня приятно удивил такой поворот событий: значит, будет легче реализовать задуманное.
– Ну, как раз тогда, когда ты окончишь медицинский, – подхватила мама, многозначительно взглянув на отца.
– Когда я окончу медицинский, Зарема уже выйдет замуж, – преувеличил я.
– Вот. – Показал на меня отец и тут же осекся. – Ты сказал Зарема?..
– Вот. – Передразнила мама, довольно усмехнувшись.
– Как ты мог, Саид? – шутливо сокрушался отец.
Я поднял руки:
– Вы что хотите решайте, я все равно буду звать ее по-своему.
– Как? – насторожилась мама.
– Появится – придумаю.
– Ты ведь не против медицинского образования? – вдруг осторожно спросила мама, круто сменив тему.
– Нет, а почему ты спрашиваешь?
– Ты за все то время еще с прошлого года, что мы обсуждаем, куда тебе поступать, совсем никакой реакции не выдаешь. Если тебе это не нравится, то ты можешь сказать…
– Я бы и сказал.
Потом они начали листать медицинские ВУЗы Москвы, и медицинские факультеты в непрофильных вузах, а я все это время сидел с мыслями о том, как мне сообщить им о своих намерениях.
– Первый МГМУ имени Сеченова, – прочел с планшета отец. – Это главный медуниверситет страны.
– Мы же на стоматологию его определяем, поэтому почитай про МГМСУ. Там дети Лёмы учатся. Он стоматологический как раз.
– В Первом Медицинском тоже есть стоматология, – выпятил нижнюю губу папа, в глазах которого отражался экран планшета.
– Да, я знаю, но ведь там…
– О, Фариза, смотри, – перебил ее отец. – Тут есть, кажется, и твой профиль. Второй медицинский – РНИМУ им. Пирогова.
– Очень смешно.
Чуть позже спать пошла и мама, а отец решил завести со мной серьезный разговор.
– Прокатимся? Ты одет?
– Переоденусь, а то на улице страшно холодно, – сказал я, бодрым шагом направившись в свою комнату.
– Долго не возись.
Я переоделся, и мы с ним вышли на промерзшую ветренную улицу. От холода немели щеки и слезились глаза. Полночь снежными вихрями и освещенными фонарными столбами крупинками снега опустилась на нашу улицу: всего несколько часов назад отец приехал и припарковал машину, а она уже укрылась распушенными сугробами.
– Мама сказала тебе, что… что Амир женился?
Он не стал прогревать автомобиль, и мы поехали по широкому шоссе кружить по округу. У нас всегда так было. Он сажал меня в машину и просто бесцельно катался со мной по ночной Москве, обсуждая что-нибудь, или что-нибудь рассказывая. Как-то раз он и вовсе затеял это ради того, чтобы спросить, как прошла контрольная по биологии, поэтому я верил, что это было нечто большее, чем просто разговоры по ночам. Это была синхронизация наших с ним умов, чувств, переживаний, это были дрожжи наших с ним отношений. В такие моменты я не ощущал его человеком, который старше меня больше, чем в два раза; мы были на равных, и мама как-то говорила мне, что его отец воспитывал его точно так же. Выходит, мой папа своим отношением ко мне позаботился и о своих будущих внуках, пускай и делал это – я был убежден – бессознательно, просто оставаясь самим собой.
– Да.
– Ты ведь не обижаешься из-за этого?
– Обижаюсь, честно говоря. Сначала не обижался, а потом…
– Да, тебя в этом не обвинишь, конечно.
– Но я не стану что-то ему говорить.
– Ты можешь сказать.
– Ты ведь поэтому ездил туда? Ты застал свадьбу?
– Не застал. Но да, ездил поэтому. Висайт сказал, что у Амира прошла свадьба, – он усмехнулся. – Я был в шоке, конечно.
Выходит, приехав туда, отец пристыдил и Амира, и вашу.
– Я не понимаю… но ведь его мама умерла чуть больше месяца назад…
– Там своя история, Саид. Странная. Я вмешиваться не стал.
– Думаю, объяснение у них найдется.
– Нам не нужно их оправданий, и ты не требуй их. Если захочешь поговорить об этом – поговори, но недовольства не выказывай. Не ставь их в положение виноватых людей.
Мы остановились на светофоре, и я грустно взглянул на высотные здания «Москва-сити», которые, подобно деревьям за невысоким холмиком, возвышались над жилыми домами. У чеченцев совсем не принято проводить такие торжественные, важные мероприятия, не сообщая об этом своим родственникам заранее. В этом нет какой-то пресловутой «несвободы действий», просто мы такой народ, что подобные поступки расцениваем, как пренебрежение или отдаление от родственников. Также это может указывать на то, что ты перед ними в чем-то провинился. Вариантов масса, но вряд ли хотя бы один из них является положительным.
– Они ничего не просили мне передать? – спросил я, думая о том, что о моих чувствах никто не печется.
– Да. Амир извинился… сказал, что это была просьба его матери.
Я вытащил из кармана свой телефон и повертел им в руках:
– Жаль, что он не сделал этого прямо.
– Неужели ты не понимаешь? Стыдно ему, Саидик…
Я едва сдержал улыбку, увидев, как отец осекся, назвав меня так, как называл лишь в возрасте Лорса.
Так странно! Мне уже семнадцать, на щеках и подбородке проступает редкая щетина, а для него я еще «Саидик». Неужели он ежедневно себя пресекает, зазывая меня попить с ним чай или требуя помочь по дому?
– Да, – было тяжело вернуться в разговор. – Да, стыдно, конечно. – Пап, – я хотел начать разговор о своем желании переехать в Чечню, но он меня перебил.
– Ты познакомился с тем Зурабом на тренировке? Я рассказывал тебе про сына своего друга, который приходил к вам зал.
– Был там Зураб, но вряд ли тот, о котором ты говорил. Так, парой слов обменялись.
– Почему «вряд ли тот»?
– Твой Зураб, как ты говорил, чеченец, но этот вряд ли был чеченцем.
– Почему?
– Он весь какой-то рыжий.
Отец усмехнулся и с утрированным разочарованием растер глаза.
– К твоему сведению, Саид, если на чеченце нет хотя бы одного рыжего волоса, то это не чеченец. Значит, его предки просто когда-то поселились в Чечне.
– А на тебе вообще волос нет, не говоря уже о рыжих.
Он засмеялся.
– Что?! Да я весь рыжий! Всегда был!
– Вот так новость, – шлепнул я себя по колену, испытывая буквально зудившее мою поясницу желание поскорее высказаться. – А хочешь другую?
– Выкладывай.
– Погоди, мне надо собраться.
– Ты тоже женился?
В иной раз я бы развеселился, но не сейчас.
– Я решил, что буду поступать в Медицинский Институт в Чечне, – применив усилие, выпалил я без расшаркиваний.
Мы въезжали на пустую заправку, и он остановился, поравнявшись с бензоколонкой. Отец молча вышел, направился в магазин, чтобы оплатить бензин, и вышел оттуда с парой шоколадных батончиков и газировкой. Он сел в машину, пока заправщик втыкал пистолет в горловину бензобака, и протянул мне батончик.
– Погрызи, – сухо сказал он.
– Что думаешь?
– Я думаю, ты все сам уже решил.
– Решил, – кивнул я. – Но какое у тебя мнение? Я правильно поступаю?
– Зачем тебе мое мнение? Ты не сказал мне «можно мне переехать в Грозный?», ты сказал: «Я еду в Грозный».
– Ясно. Значит, ты не согласен.
– Нет, – он покачал головой. – Значит, ты волен сам решать, что делать. Я вообще переживал, что ты о своем футболе всерьез мечтаешь.
– Мечтал, пока вы не стали внушать мне, что это бесперспективное занятие.
– Ненадежное, скорее.
– Да, вы здорово сработали, – сказал я без какой-либо язвы. – Я теперь с этим полностью согласен.
– Мы не пытаемся разрушить твою жизнь, – от откусил шоколад.
– Конечно.
– И что ты думаешь насчет Чечни? Как ты дошел до этого?
Я не могу сказать, что какие-то конкретные размышления натолкнули меня на подобные мысли. Наверное, это было чем-то таким, что развивается на подсознательном уровне, что накапливается незначительными мелочами. В висках частенько постукивала фраза «свой среди чужих, чужой среди своих». Это была излишняя драматизация, не имеющая полного совпадения с реальностью. Но говоря «не имеющая полного», я не сказал «не имеющая никакого». Если тут, в Москве, кто-то считал, что имеет право вести себя со мной предвзято лишь потому, что я чеченец, то всякий раз посещая Чечню, я мог столкнуться с презрением, высокомерием или и вовсе с агрессией – все потому, что я приехал из Москвы. Я вполне мог бы сойти за жертву, и именно в такой роли себя обозначить, но только мне всегда была чужда жалость к самому себе.
Мне хотелось чего-то нового: я чувствовал нутром, чувствовал наружностью, что очень сильно желаю видеть себя там. Желаю там жить, и, желательно, в одиночку, что, все же, было бы совсем нагло, и на что мне лучше изначально не рассчитывать, чтобы потом не разочаровываться.
– Ну, там здорово, – только и сказал я, решив не обременять отца всем тем, что скопилось в моей душе.
– Здорово? – его глаза заулыбались, пока он закручивал пробку бутылки. – Тебе нравится, да?
– Да, не то слово.
– Я, в принципе, не против. Всегда за то, чтобы ты стал чуточку самостоятельнее. Можешь там жить, – он собрался было выйти, чтобы побаловать работника бензоколонки чаевыми, но замер. – Ты же понимаешь, что это? Это ведь не просто «уехал и живешь».
Он вышел, сунул в карман заправщика денег, о чем-то с ним поговорив. Приглушенные разговоры доносились до меня, как звук быстрой езды в ливень, а я сидел, размышляя над тем, что он мне сказал.
– Ты на лечебный факультет хочешь, что ли? – спросил отец, вернувшись в машину и начав содрогаться. – Как же холодно!
Мне холодно не было. Мне вообще в целом редко было холодно: порог замерзания у меня явно был высоким, и потому я часто себя переоценивал и одевался слишком уж легко, за что расплачивался регулярными простудами по ходу поздней осени, зимы, и ранней весны.
– Нет, с чего ты взял?
– Там ведь нет стоматологии.
– Есть, – утвердил я. – В этом году и открывается.
– Ты справки навел, как я вижу.
Мы тронулись и, судя по дороге, на которую отец свернул, мы направлялись домой.
– Конечно, навел, это же не бездумный порыв, – сказал я и немного помолчал. – Пап, что ты имел в виду? Что значит «не просто уехал и живешь»?
– Я имел в виду, что тебе нужно думать о том, где тебе жить, – перебил он. – Да и вообще… ты сам-то думал о том, как ты там будешь один?
– Я приспособлюсь. Это то, чего я хочу очень сильно.
– «Хочу…»
Он не любил это слово и вовсе желал, чтобы в моем лексиконе его не существовало. Он был убежден, что к действиям должна побуждать необходимость, или хотя бы оправданность, но никак не простое возникшее желание.
– Хорошо, мне это надо… Серьезно, пап. Я уже по-другому не вижу. Слишком… слишком сильно решил, – сказал я, поморщившись от собственной формулировки.
– А что скажет твоя мать?
– Не знаю. Я поставлю перед фактом, думаю. Она меня поймет.
– Перед фактом? А ты смелый малый.
– Но ведь ты меня понимаешь?
– Да. Я понимаю и разрешаю.
– А перед мамой прикроешь в случае чего?
– Да, – хохотнул он.
Мое признание прошло как-то слишком просто, и, если бы я так сильно не желал этого, я бы, наверное, даже обиделся, заподозрив отца в том, что мое присутствие стало его тяготить. Но эти мысли были очевидно глупыми.
– Здорово, – кивнул я.
Весной Зарема родилась крупным и забавным младенцем. У нее был маленький, едва заметный вздернутый носик, и мамины миндалевидные глаза. Они настолько походили на материнские, что просто поражало. Это выглядело невозможно интересно, как, например, нас забавляют и восхищают всякие крохотные книжечки или макеты городов в миниатюре. Принимая во внимание то, что младенческие лица множества раз меняются, было рано делать долгосрочные выводы о том, на кого она похожа.
– Ну и как ты будешь ее называть? – спросила мама, укачивая на руках мою сестренку. – Мне так интересно с того момента, как ты это сказал.
– Ну. Она выглядит, как Люлюка. – Твердо сказал я.
Мама, папа и Лорс засмеялись.
– Почти как Лейла! Видишь, Фариза? – смеялся отец.
– Почему Люлюка, Саид? Откуда ты вообще это взял? – спросила мама, не сдерживая улыбки.
– Ты говорила, что у тебя есть подруга, которую так зовут. Мне кажется, что взрослой женщине такое имя не идет. А вот этой мелюзге – в самый раз!
Оказалась Люлюка очень голосистым малышом. Она очень громко плакала и капризничала, совсем не терпела ни минуты, если ее нужно покормить или поменять ей подгузник. Один раз мама попросила меня поменять памперс малышке, пока сама она говорила по телефону, прижав его ухом к плечу, и убиралась в шкафу. Я подошел к ней и, вроде как, даже решился на этот геройский поступок, но девочка орала так, что потоки воздуха из ее рта раздавали мне пощечины.
Если я скажу, что ее крики совсем не выводили меня из себя, это не будет правдой. Я очень сильно раздражался, особенно решая тестовые книжки по русскому языку в подготовке к экзаменам, а она вопит на всю улицу. Несмотря на то, что я запирался у себя в комнате – и даже подкладывал подушки под дверь, – я слышал ее так хорошо, будто она звенит у меня в кармане вместо телефона.
Тем не менее это был восхитительно красивый ребенок. Я совсем не помню, чтобы Лорс был таким же крупным, щекастым и выразительным малышом. Да, ее вопли раздражали, но какие у нее были глазки…
Последний день школы был торжественным. После седьмого урока звонок беспрерывной трелью начал заполнять все коридоры, и под его звучание мы обходили школу, которая была забита салютующими учителями и учениками помладше. Они совали нам в руки разные подарки: игрушки, конфеты, ленточки, шарики, цветы. Мы шли парами – мальчик с девочкой, – и все держались за руки, но моя одноклассница хорошо меня знала и не стала смущать, даже не приблизившись ко мне.
Разгуливая в этой шеренге, я чувствовал себя ужасно глупо. Каждую весну в конце школьного года бывает страшно жарко, и я жутко потел. Мы нашей параллелью из трех классов полностью обошли все здание школы, а затем вышли и во дворы, где также было много ребят, но уже совсем маленьких, и которые тоже норовили подарить нам чего-нибудь.