- -
- 100%
- +
Заваленные подарками, мы вернулись в школу через задний выход и отправились в актовый зал. Девочки сидели с цветами и коробками конфет, а парни с наборами для бритья.
– Хорошо хоть носки никто дарить не стал, – хмыкнул я.
– Мы выпускники, чувак, – подмигнул мне Эмиль. – Теперь-то мы взрослые.
Мне не так давно исполнилось восемнадцать, а я часто ловил себя на мысли, что меня тянет поиграть вместе с Лорсом на детской площадке.
– Да, очуметь какие взрослые, – саркастически кивнул я.
Ученики стали петь нам песни и читать какие-то стихи, а мне хотелось как можно скорее оттуда сбежать.
Следующей фазой прощания со школой стали экзамены. Я готовился к ним ежедневно, но сдал посредственно. Признаться, я сильно расслабился после того, как сумел безо всяких трудностей убедить маму, что мне будет лучше переехать и учиться в Грозный. Дело в том, что на стоматологический факультет в этом году будут брать только на контракт, так что учиться бесплатно не получится. Отсюда и мотивация набрать как можно больше баллов на экзаменах у меня пропала. Вполне возможно, таким образом я просто себя оправдывал.
Затем был выпускной вечер.
После того, как нам торжественно выдали аттестаты, я отдал свой отцу, и он принялся внимательно его изучать. Мама тоже очень сильно хотела прийти, но не могла оставить Люлюку, потому меня сопровождали папа и Лорс.
– Я тоже скоро закончу, и ты тоже придешь ко мне, да? – спрашивал меня братик.
Я опустился перед ним и потрепал ему носик.
– Да. Вот ты пойдешь в первый класс осенью, пройдет одиннадцать лет, и я мигом прибегу на твой выпускной!
Он радостно всхлипнул и крепко обнял мою голову.
Попрощавшись с родителями и остальными гостями, мы все собрались в автобусах, которые увезли нас в ресторан, расположенный на окраине города. По пути туда моим соседом оказался парень, который запахом изо рта мог бы истребить какую-нибудь хрупкую форму жизни.
– На выпускном-то хоть… что думаешь?.. может быть, того?.. – он щелкнул пальцем по кадыку.
Я даже не сразу понял, что он обращался ко мне. Я медленно повернулся к нему, вопросительно указал пальцем на себя, и только потом ответил.
– Вы что, страх потеряли? Ладно, раз уж вы, придурки, что-то там и решили… но наша классная ведь пригрозила, что у того, кто пронесет с собой алкоголь, отберут аттестат.
– Саид! Ты как ребенок повелся! Как ты себе это представляешь?
Я лишь кивнул, улыбнувшись. Он ошибся: я не повелся ни на что, а лишь поверил, что мог бы убедить его в этой учительской уловке. Так что ребенком для меня был скорее он для меня, а не я для него.
– Ты не ответил. Выпивать будешь? – снова спросил он, и тут я уже разозлился.
– Не буду, ты совсем ненормальный? С какой стати ты вообще ко мне с такими вопросами лезешь? Ты когда-нибудь видел, как я пью?
Он немного подсел, захлопав веками и нервно выглядывая учительниц на передних рядах.
– Нет, – он продолжал следить за тем, услышал ли кто-то мои гневные возгласы, или нет. – Но сегодня ведь особенный день!
– Чтобы ты понимал, в этот, как ты сказал, особенный день и предпочел бы посидеть дома.
Он недовольно поморщился и отвернулся, переговариваясь с одноклассниками через шторку окошка.
В ресторане мы произвольно заняли места, и, когда я подсел к Эмилю, он встал и демонстративно отошел к ребятам, которые собирались сегодня разливать. Вышла ведущая, начав длинный монолог о том, как много нам дала школа, и как мы должны быть благодарны нашим учителям за вклад в наше развитие, за воспитание и за влияние, которое они оказывали на нас одиннадцать лет. С каждым ее восхвалением учительской профессии, я вспоминал свою преподавательницу по изобразительному искусству, которая однажды прямо на уроке, устав от моих проказ с одноклассниками, сказала мне, что я являюсь гостем в Москве – несмотря на то, что в ней родился, – и мне следует быть менее активным.
Затем нам предложили поесть, ни на что не отвлекаясь. Я ел исключительно халяль, но не стал бегать за официанткой, чтобы выяснить, какое мясо в той еде, которую нам предоставили. Я просто отложил все блюдца с колбасной нарезкой, куриным филе, горочкой жареного фарша, на котором была тростинка зелени (что, вообще-то, выглядело пошло), и другие мясные блюда. Зато я с удовольствием притянул украшенное дольками лимона и оливок рыбное ассорти, начав уплетать слабосоленую семгу, копченый угорь и палтус. Пока я ел, ко мне подскочила смешливая девчонка с большой кудрявой шевелюрой из параллельного класса, и щелкнула нас на фронтальную камеру. Я только и успел улыбнуться в нос с набитым ртом. Она вытянула руки, глядя в телефон на наше фото, и, с умилением усмехнувшись, побежала дальше. Кажется, она хотела собрать коллекцию фотографий со всеми выпускниками. Я провожал ее взглядом, дожевывая рыбу, и ко мне со спины подскочил однокашник, с которым в начальной школе мы были не разлей вода.
– Тут просто офигенно!
– Да ну. Я даже не могу приблизительно представить, что тебя здесь привлекает, – я забросил оливку в рот. – Хотя поесть тут можно.
– Парни пронесли алкоголь! – он сжал руки в кулаки и радостно побил ими в воздухе. – Будем разливать в туалете.
– Для чего ты мне это говоришь?
– Мало ли, вдруг тебе захочется оторваться по полной. Второго выпускного у тебя не будет.
– Я сейчас тебя по полной оторву, если не отвянешь, – приукрашенно, но категорично сказал я.
Он пожал плечами и удалился, побежав в сторону туалетов. Я недовольно фыркнул, запив рыбу соком из стеклянной бутылочки.
– Теперь попросим всех желающих выйти в центр зала! – завопила в микрофон ведущая, и ребята потянулись к ней.
Начались какие-то игры, сценки и импровизационные представления. В каких-то я даже поучаствовал. Меня это так забавляло: вроде бы выпускной, вроде бы мы все теперь такие взрослые и самостоятельные, а в игрушки с нами все же играют. Мне это быстро надоело, и я покинул толкучку, услышав объявление танцев. В дальнем углу я завидел интересно выглядевшую барную стойку, походившую на театральную декорацию. Когда я приблизился к ней, она предстала в еще более нелепом виде. Словно ее арендовали у детской игровой комнаты из какого-нибудь торгового центра, и перенесли сюда, решив, что это подходящий вариант для создания атмосферы нашего выпускного. Она была из закругленных и покрытых толстым слоем лака дощечек, выложенных намеренно неровно. Ее недостоверность и комичность были до крайности кричащими: снизу эта барная стойка изображала корму корабля, на которой сверху был закреплен штурвал с короткими и широкими рукоятями, а на деревянной столешнице было выцарапано четыре имитации карты сокровищ – по одной над каждым круглым стулом без спинки на высокой металлической ножке. Я подошел к штурвалу, потому что мне захотелось проверить, крутится ли он, и толкнул его за толстую ручку. Он поддался, сделав короткий тугой оборот, и заставив меня засмеяться.
– Вы прокрутили штурвал! Вы первый посетитель на сегодня! – из-под столешницы внезапно выглянул молодой мужчина в черной жилетке и белой рубашке, закатанной на рукавах. На его голове была темная шляпа с короткими полями, перевязанная белой ленточкой, из-за которой торчало крупное красное перо. – А это значит, что Капитан Крюк к вашим услугам! – сказал он и вытянул губы, красуясь нарисованными усиками с закрученными кончиками. Он артистично поднял руку, на которой был надет крупный пластмассовый крюк, и держал ее у своего лица.
Он так и замер, ожидая моей реакции, а я смотрел на него, отчаянно удерживая себя от хохота.
– Пожалуйста, скажите мне, что это несерьезно, – упрашивал я, поднимаясь на высокий барный стул.
– Все куда серьезнее, чем вы думаете! У нас тут все очень серьезно, молодой человек! Ознакомьтесь с меню, пожалуйста! – он достал игрушечный револьвер и направил на меня.
Я не знал, как мне реагировать, поэтому взялся подыгрывать ему и поднял свои руки.
– Сдаваться не стоит! – он нажал на курок, и из дула револьвера вылетел флажок, нанизанный на пластмассовую соломинку.
Вывернув игрушечный револьвер боком, он положил его передо мной, и я увидел на флажке четыре наименования напитков, написанных большими буквами от руки.
– Ну… давайте барбарис, – нерешительно попросил я.
– А, значит, «Шато Брандо» восемьдесят девятого года! Сию минуту! – сказал он и подскочил ко столу за барной стойкой, где стояло четыре больших алюминиевых бидона и краниками.
Краем глаза я заметил фигуру, направлявшуюся ко мне. Повернувшись, я увидел, что это Полина.
– Могу составить тебе компанию, Саид? – чувственно спросила она, поставив руку на барную стойку.
Я пожал плечами:
– Запретить я тебе этого не могу, – только ответил я, улыбнувшись.
– Как ты любезен, – насколько это было возможно мягко огрызнулась Полина и села, оставив между нами свободный стул. – Что это у тебя? – она протянула руку к необычному меню и придвинула его к себе.
Нелепый бармен поставил передо мной бокал барбарисового лимонада и снова назвал его «Шато Брандо», не забыв добавить «восемьдесят девятого года». Он налил совсем немного, будто это действительно был алкогольный напиток.
– Посетителей у Капитана Крюка становится все больше! Приветствую, жгучая брюнетистая бестия! – торжественно приветствовал Полину он.
– Вы серьезно? – устало вздохнула она. – Капитан Крюк?
– Чего желаете, бестия?
– Бестия будет грушевый лимонад, – промолвила она, закатив глаза.
Я взял бокал и решил на всякий случай принюхаться. Убедившись, что это действительно газированный барбарис, я принялся отпивать.
– А, значит, вы заказываете мартыни… то есть мартини! – настоятельно поправил ее бармен-аниматор.
Услышав это, я отшатнулся от смеха и выплеснул на стойку и на пол все, что не успел проглотить. Тут я уже откровенно захохотал, не в силах больше сдерживаться, и Полина тоже тихонько засмеялась.
– Извините меня оба, – жмурясь от смеха, махал рукой я. – Какое «Брандо», какое «мартини», какой еще «Капитан Крюк»?
– «Мартыни», – отметила Полина, прикрывая рот ладонью.
Бармен глядел на меня с недоумением, будто в его глазах все это действительно выглядело так серьезно, как он об этом говорил.
Мы с Полиной пили лимонады в тишине, пока наш аниматор достал белый платок с темными и желтоватыми пятнами, и, как часть представления, стал протирать им бокалы. Полина настороженно на него посмотрела:
– Так, только сейчас не говорите, что пьем мы из той же посуды, которую вы терли этой грязной тряпкой.
Услышав это, я тоже воззрился на бармена. Он отложил бокалы и демонстративно провел платочком по лбу:
– Жизнь пирата сложна, юная леди. Пришвартовавшись к Москве, я был вынужден разобрать свой корабль и устроиться на эту работу, чтобы немного подзарабо…
– Ответьте на вопрос! Вы протирали эти бокалы своим платком?! – Полина вскочила со стула и затрясла недопитым лимонадом в руке.
– Ладно-ладно, – заговорил он нормальным голосом без искусственной хрипотцы. – Можешь успокоиться. Бокалы, которые я тер – это реквизит. Не буду я никому в них ничего наливать. Это все было для атмосферы, но какая с тобой атмосфера?
– Хорошо, Капитан Крюк, я отзываю претензии, но знайте, что вы немного перестарались.
Он почему-то отдал честь армейским жестом, но Полина продолжила:
– И это я про ваши усики и перо в шляпе, – она аккуратно поставила свой бокал на стойку. – Саид, ты не отойдешь со мной?
Я услышал, что начала играть неспешная лирическая музыка, под которую мои однокашники делились на пары и, неумело медленно переступая ногами, принялись танцевать друг с другом. Я серьезно глянул на Полину.
– Нет, Саид, у меня не дырявая голова и я помню твои принципы. Не собираюсь я с тобой танцевать.
– Куда ты меня тогда зовешь?
– Просто пообщаться. Внизу у выхода. Там полно людей.
Я молча проследовал за ней к выходу из ресторана, и мы оказались на крыльце. Она прошла к массивным мраморным перилам и, уставив на него локти, украдкой обернулась ко мне и позвала. Я вздохнул, выглядывая лесной пейзаж, открывавшийся прямо перед нами. Его пересекала узкая дорожка, заворачивавшая направо к шоссе.
Справа на крыльце, игнорируя нас, разговаривали две учительницы, обсуждая, в какое время они планируют закруглять выпускной.
Темнота поглощала слабый свет, уступчиво сочившийся из окон ресторана, а маленькие светящиеся сферы, располагавшиеся на высоком заборе, освещали пространство вокруг себя не далее, чем на метр. Была полночь. Все празднества, как упоминал кто-то из ребят, будут продолжаться примерно до трех часов ночи, а я уже так сильно хотел вернуться домой. Я бы подошел к кроватке, где спит Люлюка, и опустился к ее пухлой щечке, чтобы поцеловать. Она бы слабо дернула головой и хмыкнула во сне, от чего я бы жутко умилился и поспешил уйти, иначе точно не сдержался бы и ущипнул ее.
– Слышала, ты уезжаешь на родину. – Холодно и несколько предосудительно сказала Полина.
– Эмиль проболтался?
– Да, он. А это был секрет?
– Не совсем…
– Хочу, чтобы ты знал, что я злюсь на тебя за это.
В непонимании я выставил ладони:
– С чего бы?
– Знаешь, с одной стороны, это хорошо, что ты уезжаешь, потому что это значит, что мы вряд ли когда-нибудь увидимся, и теперь мне легче будет высказать все наконец.
Быстрее, чем я начинал осознавать происходящее, Полина заговорила:
– Я тебя люблю. С давних времен. С тех пор, как узнала, что нечеченка тебя не заинтересует – полюбила сильнее, потому что ты стал моей мечтой. Любовь, ставшая мечтой, обречена на то, чтобы стать обременительной. Это со мной и произошло. Я не идеализирую тебя, я прекрасно вижу твои недочеты и твои несовершенства, но принимаю их все без остатка, и люблю лишь сильней. Я люблю твою внешность, твой смех, твои шутки, твою стеснительность, я без ума от твоей жертвенности и участливости. Саид, я не знаю, правда, не знаю, как буду жить. Я вообще не представляю своей жизни без тебя в ней. И мне больно. Уезжая, ты вырываешь из моего сердца самую жизнеспособную ее часть. Любить тебя, не признаваясь в этом, но наблюдая за тобой каждый день – это не то же самое, что любить тебя, не имея возможности когда-нибудь еще тебя увидеть.
Выслушивая это, у меня даже не возникло сомнений, что это чей-то розыгрыш. Это было настолько странно, настолько неуместно и контрастно, что едва не пробило меня на нервный смех. За все время обучения у меня не возникло даже одной мысли, что нечто подобное и вовсе возможно. Как и большинство людей в школе, я, конечно, порой замечал со стороны девочек кратковременную симпатию, но не от Полины. А ведь она и вовсе говорит о любви, а не о симпатии.
– Пожалуйста, скажи хоть что-нибудь. Пошли меня куда подальше, назови идиоткой, выскажи недовольство… Только не молчи. – Говорила она, а я исступленно на нее смотрел, видя, как задвигались ее ноздри, вбирая побольше воздуха.
– Слать я тебя никуда не буду, но попрошу рассказать, кто и зачем тебя подослал, – говорил я, ощутив покалывания на пересохшем языке. – Это же явно чей-то розыгрыш.
Она тихо заплакала, приступообразно морща лицо и расслабляясь, чтобы потом вновь съежиться и выдавить новые слезы. Плечи ее содрогались.
– Да, – застонала она, бесшумно рыдая, – это розыгрыш, Саид. Шутка. Прикол. Ради этого розыгрыша я по три часа в день выбирала себе платье последний месяц, а придумывала образы еще в начале года. Ради прикола я неделю подговаривала школьного психолога позвать тебя на беседу и попросить заполнить тест, где был пространный вопрос лично от меня о твоем типе девушки, на который ты ответил: «У меня нет абсолютно никакого определенного типа ни внешне, ни внутренне». Ради шутки пыталась ненавязчиво выведать, какой у тебя любимый цвет, при этом даже от такого безобидного вопроса ощущая себя, как преступник, проходящий мимо полицейского. Да, Саид, только потому, что это чей-то розыгрыш, я стою сейчас в длинном платье без, как ты выразился бы, вульгарщины. Кто-то просто шутит, поэтому цвет моего выпускного платья именно того оттенка синего, который ты выбрал, когда я уговорила Лену Слободскую пристать с расспросами ко всем мальчикам, чтобы ты точно не заподозрил моей одержимости тобой… – она вдруг слабо хихикнула. – Даже сейчас я истерю тихо, а не громко, потому что знаю, что ты не любишь людей, которые зря шумят. Я такая дура… Стою перед тобой в этом платье и ною тебе о своей любви…
Я лишь тяжело дышал – так, словно я перед кем-то катастрофически провинился, и у меня нет ничего, что я мог бы взять себе в оправдание. Глядя в пол, я ощутил, что в глазах темнело. И по какой-то причине темнело сверху вниз, будто мне на глаза медленно скатывается козырек кепки.
– Полина, мне так жаль, что ты меня любишь… Искренне жаль… Я предпочел бы, чтобы у тебя не было ко мне никаких чувств…
– Знаешь, что такое любовь? – она повернулась ко мне, блеснув намокшими глазами. – Это то, что при всех этих обстоятельствах я все равно предпочитаю любить.
– Я не понимаю, за что тебе меня любить? Разве можно влюбиться в кого-то без твердого и четкого понимания, в чем вы сходитесь с человеком, а в чем – нет? Да я даже не красивый, а внешность… зачастую это первый критерий, по которому человек вообще выбирает, будет ли он давать волю чувствам или нет.
– Кто сказал, что ты некрасивый? – сказал Полина, стараясь аккуратно утирать слезы своими длинными тонкими пальцами.
– Хочешь, пойду к Капитану Крюку за его платком? – предложил я с ужасающе виноватой улыбкой.
Она рассмеялась сквозь слезы, продолжая осторожно смахивать слезинки и потряхивать руками, чтобы себя успокоить.
– Ну вот, Саид, и как ты предлагаешь мне без этого дальше?.. – она снова сощурилась в приступе беззвучного плача.
На моем лице застыла гримаса глубочайшего сожаления. Я никогда никого безответно не любил, но уже мог с уверенностью сказать, что быть объектом подобной любви – это страшная, практически неподъемная ноша для чувствительного человека.
– Саид… пожалуйста, хоть это и не так… мог бы ты?.. Мог бы ты сказать?.. Нет… Нет, конечно, что это я… Не надо.
– Полина, я не раздразню тебя, если скажу, что ты красивая? Я так правда считаю.
Я осознавал, что это все равно, что подушечка жвачки, приложенная к месту отсутствующего зуба: вроде бы и цвета похожего, и пустоту хоть как-то заполняет, но никакой практической пользы не несет и проблемы не решает. Мне искренне хотелось сказать что-то, что могло бы вызвать у нее хоть улыбку. Указать на крохотный, микроскопический выступ на скале, за который она могла бы зацепиться – ни в коем случае не для того, чтобы дать ей даже намек на надежду, а чтобы не акцентировать внимание на том, что она обречена свалиться.
– Не раздразнишь, – она хило улыбнулась. – Спасибо большое. Исключительно для одного тебя и старалась. Ты тоже красивый. Ты посмел при мне – девушке, которая любит тебя – сказать, что ты некрасивый. Это не так. Да, черты твоего лица грубые, если рассматривать их отдельно, но вместе они собираются в прекрасную картину.
Я поморщился, постаравшись скорее сдвинуть разговор от себя подальше:
– Скажи, вот ты высказалась… тебе полегчало?
– И да, и нет. И что это за вопрос такой? Намереваешься подойти к моей любви с исследовательской точки зрения и начать эксперименты?
В действительности же мне хотелось уйти как можно скорее. Да, я жалел эту девушку, но ничья любовь не смогла бы сломить те принципы, с которыми я вырос, которые одобрял для себя, и которым собирался следовать и впредь. За все свои восемнадцать лет я ни на мгновение не засомневался в том, что семейную жизнь я буду рассматривать исключительно с чеченкой.
Полина очень хорошо это понимала и ничего не ждала от меня. Это, несомненно, облегчало мне душу.
Мы стояли молча, глядя перед собой. Взглядом я выловил, как слева за углом здания один из выпускников – явно охраняя тех, кто чем-то балуется – периодически посматривает на учительниц. Я тоже взглянул на них, увидев, что они продолжают спокойную беседу.
Лес перед нами был очень густым, и те участки, что были слабо подсвечены лампами на заборе, представали в самом неопрятном виде: криво вырубленные и разодранные деревья, беспорядочно протоптанные тропинки; кучи, валы, целые холмы мусора. Мне невольно взгрустнулось: он был бы так красив нетронутым, этот лес.
Полина вдруг открепила кнопку своей сумки и достала оттуда что-то, похожее на книжку, запечатанное в оберточную бумагу. Я вопросительно посмотрел на нее.
– Это ежедневник. Дни рождения ты не празднуешь, но оставить тебе какой-то подарок я хотела, чтобы у тебя осталось хоть что-то от меня. Пусть будет в качестве презента на выпускной. Что-то, во что я вложила душу. И нет, не переживай, там нет никаких любовных посланий тебе или поцелованных красной помадой страниц, – сказала она и я подавленно усмехнулся, – Свое любовное послание я тебе уже сделала. Но этот ежедневник сделан на заказ. На нем твои иници… да что это я… Сам все увидишь. Может быть, решишь продолжить писать, потому что я помню, как однажды ты принес из дома написанный тобой рассказ и зачитал нам его на литературе. Это было здорово, у тебя хорошо получилось. Только не выбрасывай его, пожалуйста. Пообещай мне это.
Принимая ее подарок из рук, я был в полном непонимании: то, о чем она говорила, произошло в четвертом классе.
– Зачем бы мне его выбрасывать? Обещаю этого не делать. Мне нравится твой подарок, спасибо тебе.
– Как бы ни было, Саид, – Полина успокоилась, вернув свой низковатый, но мелодично разливающийся голос. – Я во всем призналась и больше не смею тебя задерживать. Я желаю тебе всего самого наилучшего в твоем путешествии. Держись молодцом. Ты очень хороший человек. Там тебе, возможно, будет лучше, потому что здесь ты довольно часто страдал, видя что-то, что не соотносится с твоими убеждениями. Думаю, не стоит упоминать, что я всерьез обдумывала переезд в Грозный, чтобы сделать это как бы невзначай. Даже ВУЗы просматривала, но быстро поняла, что все это утопия. Да и тебя бы это сильно смутило. – Полина, опираясь о белые перила, сильно согнулась, опустив подбородок к груди. – Прости меня, я тебя все-таки задержу. Совсем чуть-чуть. Хотела сказать, что у меня есть подруга в другом городе. Она тоже полюбила кавказца и долго решалась ему открыться. Она это сделала, и он мгновенно ответил ей взаимностью. Его «любовь» закончилась после того, как он попользовался ею и рассказал о своем, как он видимо считает, «победоносном свершении» всем своим друзьям. Пережив такое предательство, она предостерегла меня от тебя, но откуда ей – девушке, которая с тобой незнакома – знать, какой ты восхитительный человек? Я и так это понимала, но спасибо тебе, что после моего признания ты лишь подтвердил то, каким я тебя знаю. – Она повернулась ко мне, сделав один парадоксально робкий и одновременно твердый шаг вперед, от чего я выровнялся, чуть отстранившись. – Я люблю тебя, Саид Берсанов. Счастливой тебе жизни.
Я кое-как уговорил учительницу отпустить меня домой на такси, и покинул выпускной часа на два раньше, чем остальные. Домой я вошел тихо, без грохота, но обнаружил родителей и Лорса бодрствующими на кухне. Мой брат вытворял какие-то странности, демонстрируя систему приемов по тхэквондо, которую он часто репетировал в моей комнате.
– Я получу этот фиолетовый пояс, – с умиляющей решимостью и стиснутыми зубами хмурился тогда он, глядя в зеркало.
Я вошел на кухню в тот момент, когда Лорс случайно угодил босой ногой в холодильник и от боли, сдерживая крик, запрыгал на месте. Отец подлетел к нему с перепуганным видом.
– Лорсик! Иди сюда! – он опустился перед ним на колени и резко поднял его стопу, чего Лорс не ожидал и был вынужден ухватиться за поручень духовки, чтобы не упасть.
– Ой, как это мило, – с нагловатой ухмылкой произнес я и сложил руки на груди, зайдя на кухню в своем выпускном костюме.
Отец посмотрел на меня и вскочил, снова протряхнув Лорса, и, приукрашенно изобразив равнодушие, махнул:
– Фариза, приложи к его ноге что-нибудь холодное.
Лорс посмотрел на меня и заулыбался, а я ему подмигнул.
Раздевшись, я в своей комнате вскрыл подарок Полины. Это был красивая толстая записная книжка в темно-синем корешке и со свисающей ляссе. Мне было смешно, что, оказывается, со стороны кажется, что я одержим синим цветом. Конечно, он бессознательно нравился мне и привлекал меня, но я никогда не обращал на это внимания.
Полина не солгала: помимо моих инициалов, выдавленных в правом нижнем углу обложки, никаких больше слов и даже букв в ее подарке не было. Страницы представляли собой белые листы в едва заметную линейку. Мне сразу захотелось что-то туда вписать, но я пожалел новехонькую бумагу. Как это бывает у всех школьников даже с обычными резко пахнущими древесиной зелеными тетрадями – мне хотелось писать в своей новой записной книжке исключительно идеально выверенным почерком. Я был готов записаться на уроки каллиграфии – лишь бы не испортить содержимое хотя бы одной помаркой.