Школа в кольце

Школа в кольце.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ.

МАРЬВАННА.

Начало дружбы.

– Мы должны найти того, кто крысятничает…Последнее дело у своих брать.

Вовка переводил взгляд с одного худого и бледного лица на другое и строго смотрел в глаза каждому из мальчишек, обступивших его плотным кольцом. Самому старшему было шестнадцать, самому младшему – десять. Эти ребята тогда еще не то, что не дружили, а даже и не общались – учились в разных классах – какой интерес с мелкими возиться? Как только ученики услышали из черных репродукторов про войну – сразу собрались во дворе школы. В тот июньский день сюда пришли те, кто не успел уехать к бабушкам в деревню или с друзьями в пионерский лагерь – лето еще только начиналось. Вот среди таких «неуспевших» и оказались Вовка, Мишка, Олег и Севка с Данькой – эти двое, правда, давно были закадычными друзьями, ну, а потом и со всеми остальными сдружились. Стали они почему-то, не сговариваясь, вместе держаться в те летние дни, когда рыли окопы на подступах к городу. Тогда ребята впервые увидели прямо над головами немецкие самолеты со свастикой на крыльях и довольные лица летчиков, которые сидели в стеклянной кабине, как в этажерке – друг над другом. Самолет пролетел и вдалеке раздался взрыв…Потом еще один и еще…Все выскочили из свежевырытых траншей и побежали по пыльной, залитой палящим солнцем дороге. Они бежали, пока хватало сил, сколько километров осталось позади – никто не знал. Наступил вечер, и все вышли на станцию, ждать поезда, чтобы вернуться в Ленинград, который еще не понимал всего ужаса надвигающейся беды. Пока стояли на насыпи, увидели медленно пыхтящий мимо паровоз, на котором два железнодорожника, перевесившись через поручни, показывали всем огромный осколок снаряда. Вечером, когда поезд в город наконец-то пришел, они все вместе, подсаживая друг друга, забирались в вагон прямо с насыпи, а потом так же дружно встретились через день во дворе школы. Так для ребят началась война. Как они теперь будут жить и что делать, друзья не знали. Севка с Данькой, как самые старшие уже были в военкомате, только их на фронт не взяли – сказали подрасти, школу закончить, потом приходить. Правда, не верилось, что война затянется надолго и вряд ли тогда они успеют повоевать, но сейчас самое главное найти дело, нужное и важное для победы. И они нашли, и Мишка, и Вовка, и Олег, и Даня с Севой. Ребята стали приходить в школу ежедневно, и хотя учеба все не начиналась и не начиналась, с раненого утра их голоса уже слышались во дворе, только не в игры они играли здесь, не в казаки-разбойники бегали, или в лапту гоняли…Старшие на крышах дежурили, с «зажигалками» расправлялись, те, кто помладше, или им помочь старались, или шли к эвакуированным на третий этаж – там тоже работы хватало – то с малышами посидеть, то старикам дров наносить, то у врачей «на подхвате» побывать. Да! И в госпиталь, который недалеко расположился, успеть «смотаться», там тоже всегда работа находилась. А в один из пока еще теплых сентябрьских дней отправились они все вместе к больнице Мечникова – родителям помочь. На счастье, там остались неубранными стебли кормовой капусты, на которых торчали зеленые листья. Людей на поле собралось так много, что оно казалось одной разноцветной, шевелящейся, говорящей массой. Размахивая наволочками, ребята бегали по полю, собирая драгоценную хряпу – нижние, самые жесткие, обычно никому не нужные листья. Смеркалось. Последний раз оглянувшись на поле, Витя, Мишкин одноклассник, вместе со всеми, целый день собиравший «урожай», увидел, что листья «подмели» вчистую. Теперь торчали одни кочерыжки, напоминая остовы разбитых бурей кораблей. А они и были остовами – осколками мирной жизни, вмиг ставшей такой далекой…Витька вглядывался вдаль, стараясь запомнить до мельчайших подробностей этот летний день: серую, пылящую землю, торчащие из земли голые стебли, и людей, устало бредущих по обочине с белыми наволочками, набитыми хряпой. Дома он обязательно возьмется за карандаш – только рисуя можно забыть обо всех невзгодах…

В таких вот заботах, тревогах и трудах проходили первые военные месяцы, за которые ребята успели сдружиться и стать неразлучной ватагой. А уж когда с ноября учеба началась, вовсе каждый день видеться стали и норовили все время вместе держаться.

Печка.

Вот и теперь вся компания собралась в школьном коридоре второго этажа рядом с дверью в учительскую. Это было самое теплое место во всей школе. Сюда прибегали на переменках и учителя, и немногочисленные ученики хоть чуть-чуть «вздохнуть» теплом, чтобы не так «замерзалось» на уроках, когда пальцы белели от холода, а чернила с таким трудом добываемые завхозом Гаврилой Иванычем, превращались в синие ледышки. Тот же Гаврила Иваныч и печку в учительской топил – уж Бог знает, где он находил столько обломков старой мебели и вынутых эвакуированными, но не успевших сгореть, паркетин, только печка эта грелась исправно. В эту самую печку на ночь прятали ребята совсем небольшие кусочки лепешек из лебеды, отломанные от школьного обеда, который давал какие-никакие, а силы жить. Некоторые ученики только ради этой еды и находили еще силы ходить в школу. Жалея измученных голодом детей, у них не вырезали талонов из карточек, и на них можно было отоварить еще что-то съестное. Правда, суп из жмыха или дрожжей трудно было считать не то, что вкусным, но даже просто съедобным, все равно это был обед!!! И если бы не он…

Однажды как-то так само собой получилось, что те, кто покрепче, почти не сговариваясь, решили оставлять пусть совсем крохотные, но все-таки вполне съедобные кусочки «про запас», чтобы потом можно было отдать их тому, кому совсем плохо. Одному трудно выжить, а вместе можно попробовать «прорваться». И так уже многих не досчитались за эти месяцы. Иногда ребята оставляли даже не просто кусочек, а целую лепешку – богатство по военному времени…Правда, не так уж редко, тем же вечером или утром другого дня они возвращались к печке и, мучимые не проходящим чувством голода, доставали и тут же «проглатывали» оставленные «про запас» куски. Но ели они свои, чужое брать никому и в голову не приходило. Гаврила Иваныч печку не начинал топить, пока не вытащит еду и бережно завернув в бумагу, не оставит у себя на столе, чтобы потом, после уроков положить все на место.

А вот теперь выясняется, что кто-то за спинами товарищей крадет эти крохи! Когда пропажа обнаружилась первый раз, ребята решили, что им показалось, когда такое повторилось, решили, что, наверное, кто-то «не выдержал» и съел припрятанное, а сегодня не пришел в школу, поэтому спросить не у кого. Но два дня назад Вовка, точно зная, что свою треть лепешки он не съел, утром подошел к печке, однако оставленное на прежнем месте не нашел. Это то и стало первым звоночком нечестности кого-то из ребят. Вчера друзья тоже оставили две целые лепешки, разделив две оставшиеся на четверых, чтобы сегодня навестить с гостинцами своего любимого Николая Матвеевича. Учитель почему-то уже три дня не появлялся в школе, а такого с ним раньше никогда не случалось…Утром в печке лепешек не оказалось. Мальчишки растерянно молчали – сомнений уже быть не могло – кто-то их украл, нагло забрал у своих же товарищей, таких же измученных голодом ребят.

– Значит так, я думаю, что Николая Матвеевича все равно навещать пойдем, я лепешку оставлю от обеда, – строго сказал Вовка.

– И я, – тут же поддержал Олег.

– Я тоже свою возьму– послышалось от остальных.

– Вот и отлично, как только уроки закончатся, все берем с собой и идем, но того, кто крысятничает мы все равно поймаем, пусть в глаза нам всем посмотрит, – твердо сказал Вовка, которого давно друзья признали за старшего. Погрев напоследок руки у «учительской» печки, ватага двинулась к лестнице с витыми перилами – пора было возвращаться в классы на урок.

Налет.

В ту же минуту, неприятно прорезав тишину, «заголосила» сирена воздушной тревоги, но никто из ребят не побежал вниз, все так привыкли к ее завываниям, что давно перестали спускаться в убежище – берегли силы, считая, все равно, чему быть, того не миновать. По коридору быстрым шагом прошла высокая, почти прозрачная десятиклассница Ира в ватнике, с противогазной сумкой через плечо, серьезная и сосредоточенная – она торопилась дежурить на крышу – тушить зажигательные бомбы. Мальчишки потянулись за ней. Хоть и маловаты некоторые были для «дежурств» на крыше, а помочь любимому городу и своей школе всем хотелось. Налет был особенно страшным, грохот стоял такой, что посуда на полках столовой скакала, как сумасшедшая, этот час был похож на ад. Под конец бомбежки в учительскую влетел снаряд, оставив безобразные дыры в стене и потолке, и вылетев в окно, упал во дворе. В этот раз ни погибших, ни раненных не было: мелкие ребята и учителя были в это время в другом конце большой комнаты. После отбоя пришлось, правда, перевязать обожженную руку Мишки – задела его одна из немецких «зажигалок», «плюнула» из последних сил прямо на руку, пока тот ее лихо закидывал песком, в изобилие насыпанном на крыше. Мишка сначала и внимания на боль не обратил, это уж когда возбужденная ватага во главе с бойцом ПВО серьезной и сосредоточенной Ирой, спустилась на второй этаж, увидела девушка, что не копоть на руке у пацана, а кровь запеклась. Быстро и деловито обработав рану, Ира собралась доложить в штаб, что зажигательная бомба, попавшая на крышу школы, потушена и пострадавших нет. Она, правда, напоследок оглянулась с сомнением на Мишку, размышляя, стоит ли его считать пострадавшим, но потом, решив, что все-таки не стоит, ушла. В этот день в дневниках появилась становившаяся привычной надпись: «Тревога. Не учились».

Мальчишка со светлыми волосами.

На следующий день после уроков ребята опять собрались на излюбленном месте – у печки.

– Все, двигаем к Николаю Матвеевичу, его опять не было. Надо идти, пока не поздно, лепешку я прихватил – осипшим от холода голосом сказал Вовка. Все согласно закивали головами. Почему они решили поделиться с немолодым учителем своим и без того скудным пайком, ребята, наверное, даже себе ответить не смогли бы…Сказать, что они жили «сытее», чем другие – нельзя. Голод стал неотъемлемой частью их жизни, с ним они засыпали, с ним просыпались, только во сне это чувство немного притуплялось, особенно, когда снились бабушкины щи или французский батон из булочной на Невском, правда, после таких «вкусных» снов он нападал с удвоенной силой. Но почему-то сейчас они все-таки медленно шли по Лиговскому, неся учителю лепешки из лебеды, переступая через замерзшие лужи воды и крови. В одном месте Мишка, увязавшийся за старшими, споткнулся и упал на какой-то холм. Он никак не мог подняться, барахтаясь на льду. Когда Вовка с Олегом подошли ему помочь, оказалось, что Мишка лежит на труппе мальчика со спутанными светлыми волосами. Рядом с ним валялось перевернутое ведро, вытекшая из него вода превратилась в лед, да и сам лежащий на красном снегу, давно стал ледяным холмиком. Подняв Мишку, ребята, несмотря на мороз, сняли шапки и застыли в молчании, глядя на погибшего. Первым заговорил Вовка.

– Я знаю, что мы выживем и будем хорошо жить…Не бывать тому, что бы мы погибли…

– Умрем, а не сдадимся немцам на погибель, – поддержал друга Олег-старший, имя которого на самом деле было Адольф. Родители своего первенца в честь друга-немца так назвали. Только сейчас это имя «носить» было и неприятно, и страшно, вот и стали его звать не Доликом, а Олегом, только «старшим», поскольку в семье уже был один Олег – младший. Правда, хоть Долик-Олег и был старшим в семье из детей, и даже назывался таковым, но ему еще только тринадцать исполнилось. Парень почему-то сильно серьезным вырос, не по годам. Его многие старшеклассники слушали и уважали, не говоря уж обо всей разновозрастной ватаге.

– Двигаем дальше? К Николаю Матвеевичу? – неуверенно спросил Сева, поглядывая на ребят, которые молчали, о чем-то думая, – Сейчас много…таких…на улицах лежит. У нас в соседнем магазине три дня одна женщина на ступеньках пролежала…, – продолжил он после паузы. Ребята медленно зашагали по мостовой, но через несколько шагов, не сговариваясь остановились. Первым повернул назад Олег, за ним потянулись остальные.

– Мы должны что-то сделать…не хорошо, что он так тут…лежит…А если б кто-то из нас вот так…на мостовой остался?…– спросил Олег.

– Ну да. Не хорошо? А что мы можем сделать? – веснушчатый Даня вопросительно оглядывал друзей. Все молчали, пытаясь понять, что они смогут сделать для погибшего мальчишки со светлыми волосами, да и смогут ли. Неожиданно первым робко заговорил Мишка:

– Я знаю! Честное пионерское, знаю, что делать! Когда дядя Слава-скрипач, сосед наш, помер, мы с мамкой не смогли его сами поднять, а папки не было – его редко с работы отпускают, вот мамка и пошла в милицию, – после этих слов Мишка почему-то замолчал.

– И? – нетерпеливо спросил Вовка, понимавший, что уходят драгоценные минуты.

– И пришел милиционер, – очнувшись, продолжил Мишка – в книжечку какую-то, ну, специальную такую записал, потом погрузил дядю Славу на саночки и увез, мы, между прочим, с мамкой ему помогали соседа по лестнице спускать. Ух, и тяжело было!

– Мы не можем сейчас идти искать милицию…Мы даже не знаем, в какой стороне самое близкое отделение находится. Кто знает – сколько времени на поиски уйдет? Нам спешить надо – вдруг Николаю Матвеевичу совсем плохо? – сказал Олег но, немного помолчав, в раздумье продолжил, – и оставлять его здесь мы тоже не можем…

Все согласно закивали головами.

– Я знаю, что надо сделать! – опять встрял Мишка, – его надо увезти.

– Увезти? Куда? – вопросительно поглядел на друзей Севка, а они так же вопросительно посмотрели на него. Воцарилось молчание.

– Я знаю куда! – неожидано воскликнул Мишка так громко, что ребята подпрыгнули от неожиданности.

– Напугал, знаток, – слегка улыбнулся Данька и потрепал младшего по голове.

– Когда Сашко умер, ну, который средний наш брат, он самый слабенький оказался…Он и до войны много болел, и осенью тоже, когда все началось…– немного помолчав, Мишка продолжил, – мы его в подвал отнесли, ну, в бомбоубежище, нам еще сосед дядя Слава помогал, который скрипач, он тогда еще не помер, он тогда нам потом еще музыку грустную сыграл…Я покажу – куда мы его отнесли!

Все опять посмотрели друг на друга.

– Я тут во дворе, у дома, видел кусок железа, вооо такой – Мишка широко развел в сторону руки, пытаясь растянуть их как можно шире.

– Зачем он нам?

– Можно его (он быстро взглянул в сторону лежащего) на железо положить, ну, на кусок то этот и отвезти, как на санках…Так легче…и быстрее…Я видел – так делают…Честно, видел!

Все замолчали, обдумывая Мишкино предложение.

– Молодец, мелкий, дело говоришь, – подытожил Вовка, – показывай, где кусок свой видел.

Мишка, обрадованный, что и он пригодился, махнув призывно рукой, зашагал назад, за ним двинулась вся ватага. И действительно, буквально через пару метров, в подворотне лежал кусок листового железа, скорей всего сорванный с крыши во время бомбежки. Взяв лист с собой, они вышли на проспект, осторожно переложили на него мальчишку со светлыми волосами и повезли. Впереди шли Олег-старший и Вовка, сзади «повозку» толкал Мишка, по краям поддерживали Сева и Даня. Ребята шли медленно: как ни мал был погибший, тяжело было его везти по неровной мостовой, пересекая застывшие ледяные потеки, искореженное железо, валявшиеся повсюду осколки стекла и битого кирпича. Навстречу шли люди, больше похожие на тени, в одном месте пришлось уступить дорогу старушке, замотанной до самых глаз платком. Она, не глядя по сторонам, низко наклонившись над мостовой, шла, с трудом таща за собой санки с ведром, точно таким же, какое вез несколько дней назад светловолосый мальчишка. Проводив взглядом старушку, они двинулись дальше. Неожиданно Мишка закричал:

– Вот! Здесь! Точно! Тут еще балкон такой смешной, с картинками…

– С витражами, – поправил Сева, он был любителем чтения и мог часами делиться знаниями с друзьями.

– Ну, я и говорю, – скороговорил Мишка, – с этими, ну, как ты сказал, я по ним и запомнил. Мы хотим Саньку потом… похоронить по-людски…Я поэтому точно запомнил! – горячо прибавил Мишка, что бы ребята не сомневались, стоит ему доверять или нет. Друзья свернули в арку, и подошли к подъезду трехэтажного дома. Олег с Вовкой, Севой и Даней подхватили мальчишку на руки и понесли в подвал. Мишка, как самый мелкий, которого берегли и от тяжелой ноши и от возможности увидеть мертвого брата, остался ждать на улице. Притоптывая от мороза у стены дома, он то и дело заглядывал в подъезд. Ему казалось, что время остановилось, что они с мамой и дядей Славой Саньку быстрее «похоронили» в том огромном подвале. Когда ватага снова появилась во дворе, лица ребят показались Мишке еще более серыми и осунувшимися. Они остановились и несколько минут молчали. Первым заговорил Олег-старший.

– Как много там…– он запнулся, подбирая подходящее слово, а потом все-таки закончил, – людей… лежит.

– Лежит…Я вот видел, как покойники стоят! – Мишкины глаза, от голода казавшиеся огромными, еще больше округлились, – честно! В простынках, их к стене дома прислонили, вот они и стоят.

– Чего ты выдумываешь?! – рассердился Олег. – Как такое может быть?

– И ничего я не выдумываю! – обиделся Мишка, – у этого, как его, ну дом такой на улице этого…– от волнения он никак не мог вспомнить название улицы – ну, который город строил! Нам на уроке рассказывали.

– Росси? – уточнил много читающий Севка.

– Во! Точно! Дом там есть…забыл, как называется…Короче, я там мимо шел, а, как увидел…тех, которые у стенки, сам чуть не помер! Пока смотрел, тетенька с девчонкой санки привезли, на них малой в простынке был, они в дверь постучали, им открыли и говорят: мест нету, везите на кладбище, а тетенька в слезы – не довезем мы, говорит, сил нет. Ну, им дверь чуток пошире открыли, и стали палкой длинной помогать, чтоб малого туда затащить и дверь чтоб закрыть можно было, а еще те, которые из двери, ругались на тетеньку, что из-за их, которого на санках привезли, дверь не закрывается…Честное слово, так и было!

– Помните, в сентябре трое наших ребят погибли? – спросил Севка, – от взрыва…

– Помним, конечно, – ответил Вовка, – Коля, Игорь и…как же его…

– Яша, – подхватил Даня.

– Точно! Яша. А ты это к чему?

– Мы их тогда хоронили, всей школой ходили, помните?.. Сейчас покойники у стены стоят…– протянул Сева, ни на кого не глядя, – а прошло то всего несколько месяцев…Что с нами со всеми дальше будет?…

Сева стоял, кутаясь в отцовский ватник и смотрел каким-то невидящим взглядом в даль, словно пытаясь проникнуть в тайну будущего.

– Как хочется жить…– после долгого молчания произнес Олег, – а не знаешь, выживешь ли…

– Мы переживем всю эту кутерьму, и еще будем есть пироги с капустой, честное слово! – Мишка для пущей убедительности стукнул себя по втянутому от голода животу и подпрыгнул от холода и чрезмерного усердия. Все посмотрели на младшего, и на их измученных лицах появилось некое подобие улыбки.

– Идемте…– сказал опять ставший серьезным Вовка и прибавил, – мы запомним этот подвал…А сейчас мы должны попробовать помочь тому, кому еще может быть, успеем помочь…

Николай Матвеевич

Они опять двинулись по мостовой, и, пройдя по Лиговке, вышли на Невский. Вот и дом любимого учителя. Среди друзей один только Мишка пока не проникся его предметом – в силу мелкости возраста этого урока у него не было. Удивительное дело, урок он вел не самый вроде бы нужный и важный, все-таки черчение – не математика и не русский, но таких интересных уроков, как у Николая Матвеевича было еще поискать. Ребята чертили и планы дворцов, и самых знаменитых домов мира, и просто необычных зданий, а потом он им столько всего рассказывал про каждое! Не было, пожалуй, ученика, которому не нравилось бы черчение. Хотя в этом году занятия в школе начались только в ноябре, но и за это время Николай Матвеевич не пропустил ни одного урока, а ведь идти ему приходилось в лютый мороз, ой, как далеко, да и немолод он уже был…Все равно приходил! Почему же его не было в последние дни? Никому не хотелось думать о самом страшном, ребята предпочли вообще не говорить на эту тему, пока не придут и сами все не узнают.

В темном подъезде дома, где жил Николай Матвеевич, было холодно. Окна с выбитыми стеклами заколочены фанерой, заложены мешками с песком и всяким тряпьем, лестница, залитая потоками воды из лопнувшего еще в первые холода, водопровода и носимых в квартиры ведер, обледенела и превратилась в каток. Когда все попытки ребят по ней взобраться не возымели успеха, Олег-старший выскочил во двор и вскоре вернулся, держа в руках обрезок железной арматуры. Он начал колоть лед на нижних ступенях, однако силы у него быстро закончились и тогда кусок железа подхватил Вовка. На втором этаже переходящий «вымпел» в виде железки перекочевал в руки Данчика, потом Севки и даже Мишки, который громко сопя носом, с огромным старанием колотил лед на площадке третьего этажа. Так все по очереди они продолбили хоть и узкую, но вполне пригодную для ходьбы дорожку прямо к квартире Николая Матвеевича. Трудно пришлось только на первом и втором пролетах, дальше дело пошло легче – уже мало кто забирался на третий этаж – выжившие предпочитали занять комнаты пониже, чтобы не тратить понапрасну силы на подъем, потому-то льда на последнем пролете было гораздо меньше. Когда ребята, тяжело дыша, добрались до двери, Мишка, бледный, как полотно, практически свалился на руки друзьям.

– Ты чего, мелкий? Плохо? Болит где? Ты не молчи, – ребята принялись тормошить Мишку, пытаясь понять, что с ним случилось. Но он молчал, полулежа на руках у Севки с Данькой.

– У него, наверное, голодный обморок, – догадался Олег, – у моего младшего такое было.

– И что делать надо?

– Я сейчас схожу за снегом, потрем его немного, а когда в себя придет – лепешку дадим.

– Мы же Николаю Матвеевичу еде принесли, – строго сказал Вовка.

– Ну и что? Все равно надо хотя бы половину одной Мишке выделить, он молодец – и лепешку свою отдал, и пацана погибшего тащил, и лед колол, и вообще с нами пошел, хотя никогда на уроках черчения не был, не дорос еще до них…Короче, я вниз, за снегом.

Пока Олег ходил на улицу, ребята поочередно поддерживали младшего, что бы тот не свалился на ледяной пол.

– Я до войны изюм не любил, из булок выковыривал, представляете?! – неожиданно проговорил Данька, глядя в стену, – эх, сейчас бы этого изюмчика…Я бы, наверное, целый килограмм зараз съел, или даже два…Когда война пройдет, я первым делом пойду в магазин за изюмом. То-то мать удивится!

– А я белый хлеб не ел, только французскую булку, во, дурак-то был- протянул Севка, – ну, ничего, когда-нибудь наемся и булками, и хлебом!

А Вовка, пожав плечами, сказал:

– А я все люблю, даже лук варенный в супе, хотя его мало кто терпеть может. Но больше всего картошку жаренную уважаю, со шкварками, поджаристую, корочка хрустит, шкварки солененькие, а если еще ломоть хлеба черного, свежего, душистого к ней…Вот закончится война, первым делом попрошу мамку картоху нажарить, а буханку сам порежу во какими кусищами…– тут он развел ладони в сторону, показывая размер хлебных ломтей и зажмурился от удовольствия.

Вернувшийся в этот момент Олег, с удивлением посмотрев на мечтательное лицо друга, спросил:

– Вы про что тут без меня разговаривали?

– Про еду, – открыв глаза, но, не меняя мечтательного выражения, произнес Вовка. Остальные согласно закивали головами.

– А чего про нее говорить?

– Ну, кто что любил или не любил до войны…

– А…Я яблоки не любил есть – долго больно жевать. Кусок откушу и заброшу в буфет подальше, чтоб бабушка не ругалась – она ж всегда всех пыталась витаминами накормить. Как же теперь нам эти недоедки пригодились! Мама даже ругаться не стала, когда я ей яблочный «склад» показал

– Как пригодились?

– Да так. Мы с младшим теперь эти засохшие огрызки достаем и жуем, вроде как сухофрукты. Вкуснотища! И мама с бабушкой тоже едят. Бабушка нарадаваться не может, что я такой «запасливый» оказался.

– Повезло, – протянул Севка, – слушай, а ты что после войны первым делом съешь?

– Уху…– ответил, ни минуты не помедлив, Олег.

– Уху? – недоуменно переглянулись остальные.

– У меня отчим страсть как рыбалку любит, он вообще отменный рыбак. Мы с ним иногда на выходные с ночевкой ездили. Костер, сверчки поют, волна тихонько плещет, рыба в реке играет, луна все вокруг таинственным делает, будто ты в сказку попал. А уха из окуня, да только что пойманного, да на костре сваренного?! Нееее. Я ничего лучше в своей жизни не едал!