Старые деньги

Лео, прежде чем продолжить разговор, покачал отрицательно головой и сделал непривычно серьезное лицо.

– А с чего ты решила, что поедешь со мной? У меня даже в мыслях не было тебя брать на каток. Разве я говорил, что поедем вместе? Меня там ждут друзья, а твои друзья, как я понимаю, – пиявки и лягушки.

Камиль от его слов остолбенела. Она медленно высвободила свою руку, растерянно попятилась назад и, запинаясь, еле слышно пролепетала:

– А как же елка в огнях и музыка… моя мечта?

– Ну, это не ко мне. Я что, похож на Деда Мороза? Боюсь, написать ему письмо ты тоже уже не успеешь, но, может, в следующем году повезет.

Лео старался не смотреть Камиль в глаза, потому что на ее рыжих ресницах заблестели две крошечные слезы, которые предательски покатились вопреки ее нежеланию. И как она ни старалась скрыть унизительность своего положения и сделать вид, что вовсе не расстроена, Лео видел, что она разочарована – да что там разочарована, ей было больно до слез. Схватив в руки шарф, он повернулся к выходу и, чувствуя себя настоящим подлецом, поспешил на улицу, бубня себе под нос, что все это к лучшему и для него, и для самой Камиль.

Дверь захлопнулась так гулко, будто пустое ведро бросили в глубокий колодец. Даже хуже – Камиль показалось, что этим ржавым, расколовшимся на острые осколки ведром ударили ей в грудь. Она несколько секунд стояла, ловя ртом воздух, а потом опустилась на ступеньку и заплакала так громко, как могут позволить себе только дети:

– Ненавижу! Ненавижу! Ну какой же гад! Я ради него через себя переступила, душу вывернула, про детскую мечту рассказала, а он меня как собачонку отшвырнул, – причитала она сквозь слезы.

В доме было очень холодно: то ли мороз на улице крепчал, то ли дрожала Камиль по другой причине. Вдоль лестницы, на которой она сидела, расположилась галерея старинных портретов. Здесь были все Тургеневы последних нескольких веков. Чопорные, важные, Камиль казалось, они смотрели на нее очень надменно, может, даже слегка качали головой. Она растерла ладонью остатки слез по щекам и прошептала: «Ну ничего, я покажу тебе Деда Мороза!» – а потом плотно сжала кулаки, словно собиралась выйти на ринг с невидимым противником, и помчалась обратно на кухню.

На кухне по-прежнему горел слабый голубоватый свет над вытяжкой, все так же мерно тикали настенные часы в виде большой фарфоровой тарелки со стрелками, расписанной птицами в стиле шинуазри, и все там же, на краю стола, стоял красный пластиковый бокс с опарышами, которых Камиль так и не успела спустить в унитаз. Она схватила его в руки, злобно скрежеща зубами, пулей помчалась на второй этаж, прямиком в комнату Лео.

Спальня Лео больше походила на жилище шестнадцатилетнего подростка. Чего здесь только не было: коллекция ярко декорированных скейтбордов, над которой на стеклянной полке была представлена не менее впечатляющая коллекция наушников разных цветов, размеров и модификаций. На письменном столе возвышался огромный изогнутый монитор, клавиатура и всевозможные геймерские принадлежности. Над широченной двухметровой кроватью висела люстра в виде средневекового дирижабля, а в углу, у окна примостилась скульптура обнаженного юноши с копьем в руках в человеческий рост.

Камиль, все еще всхлипывая из-за недавних рыданий, нашла глазами комод и прямиком направилась к нему, по пути задев деревянный мольберт, на котором стоял портрет в резной золоченой раме. Мольберт зашатался, и девушка, не успев отреагировать, сморщилась, наблюдая, как картина, грохоча, упала на пол.

– Вот блин! Ну это только Лео мог такое придумать. Рисовать картину прямо в раме. Небось мамочка ему купила готовый портрет, а он только кисточкой усы подрисовал, – зло бубнила Камиль, пристраивая картину на место.

Недолго думая, она выдвинула верхний ящик комода и, обнаружив там майки и трусы Лео, высыпала туда половину своих опарышей, тщательно перемешав их с вещами. Вторую половину она отправила в нижний ящик, где хранились носки и одежда для тренировок.

– Теперь, прежде чем меня обидеть, трижды подумаешь, чем это тебе обернется! – довольная содеянным, произнесла девушка и села на мягкую кровать, застеленную серым стеганым покрывалом. – Посмотрим, как ты завтра будешь вопить на весь дом и жаловаться нянькам.

В комнате было довольно светло от сияния новогодних гирлянд. Ими была украшена невысокая живая ель, стоящая у окна. Камиль втянула носом ее аромат и подумала, что Лео поленился повесить на елку, кроме огоньков, еще и игрушки, ей даже захотелось это исправить. И если бы она не была так зла, то непременно устроила бы сюрприз, украсив елку к его возвращению.

Прежде чем вернуться к себе, Камиль, осторожно ступая по поскрипывающему паркету, подошла к книжному шкафу, в который небрежно были поставлены книги по живописи и скульптуре – большие иллюстрированные альбомы об архитекторах, художниках и энциклопедии по истории искусств. Она не удержалась и потянула самую яркую книгу в голубом глянцевом переплете, но не успела взглянуть даже на название, как дверь комнаты открылась и послышался негромкий голос Дианы, разбуженной шумом от упавшей картины:

– И что это мой милый львенок еще не спит в такой поздний час?

Камиль шмыгнула за книжный шкаф – единственный темный угол спальни, закрывшись книгой, как щитом.

А Диана сделала несколько шагов вглубь комнаты и замерла, озираясь по сторонам. В ее волосах красовался большой цветок пуансеттии, а ноги, как обычно, были босыми.

– Какая у тебя лаконичная елка, – повысив голос, заметила Диана, надеясь, что Лео зашел в ванную комнату. Она подошла к елке, сняла с себя цветок и водрузила его на место верхушки, еще громче прокричала: – Я принесла тебе рождественскую звезду.

Камиль боялась даже дышать, стояла, не шелохнувшись, в своем укрытии, наблюдая за действиями Дианы, и придумывала оправдания на случай, если та ее заметит. А Диана подошла к двери в ванную, прислушалась и заговорила:

– Лео, ты что, прячешься от меня? Если ты думаешь, что я устрою сцену из-за фотографий Симоны, то это оскорбляет меня гораздо больше, чем сами фото. Лео? – еще раз позвала Диана. Когда ответа не последовало, она продолжила очень мягко: – Я знаю, ты гений, ты принадлежишь всему миру и никогда, слышишь, никогда не сможешь принадлежать одной женщине.

На мгновение она затихла, выжидая, как вдруг неожиданно начала с силой колотить в дверь и, срываясь на крик, потребовала:

– Лео! Не будь ребенком, открой дверь! Мне нужна помощь!

В отчаянии Диана дернула ручку, и дверь легко поддалась, выставляя на показ совершенно пустую ванную.

Диана несколько секунд стояла на пороге, потом рассмеялась в голос, нервно потерла лоб и быстро направилась к прикроватной тумбочке. Что-то написала на листе в отрывном блокноте, потом поцеловала гипсового юношу с копьем – так, что на его щеке остался ярко-красный след от губной помады, и поспешила на выход.

– Фух, пронесло! – выдохнула Камиль через пару минут после того, как Диана скрылась из виду. – Рождественскую звезду она принесла, это же обычный молочай, – передразнила она кузину Лео и вышла из своего укрытия.

Подойдя к статуе копьеносца, еще раз повторила слова Дианы:

– Гений, тоже мне, – потрогала пальцем отпечаток губной помады, покачала головой, прикидывая в уме, сколько Диане лет и кем она приходится Лео, а потом взяла с тумбочки листок, где нервным почерком было написано:

«Когда вернешься, загляни ко мне. Я снова ее видела!»

– Ну точно, эта Диана чокнутая, – напоследок проронила Камиль и, вернув записку на место, отправилась спать.

***

За завтраком Тургеневы вместе собирались редко, только в те дни, когда Лев Петрович работал дома. А сегодня, казалось, завтракать никто не собирался вовсе. Дворецкий не стучался в дверь Камиль и не приглашал спуститься в столовую. Она проснулась, как обычно, по звуку будильника и какое-то время даже полежала в кровати, поглядывая на часы, ожидая, когда проснется Лео и начнет одеваться. Она рассчитывала, что сейчас раздастся оглушительный вопль или его стошнит прямо на коллекцию наушников, когда он обнаружит среди своих вещей кишащих опарышей, но в доме все было мирно и чинно, впрочем, как и всегда.

Камиль нажала на пульт управления шторами и с наслаждением наблюдала, как эти бархатные четырехметровые исполины, украшенные по краю вышитыми басонами, разъезжаются в разные стороны, обнажая окно, и впускают в ее спальню слабый свет петербургского утра. Но дождаться, когда шторы замрут в нужном положении, у нее не хватило терпения. Она наскоро умылась, потерла лицо пушистым полотенцем и уже хотела помчаться вниз, чтобы узнать, вернулся ли Лео вообще со своей ночной прогулки и как отреагировал Лев-старший на исчезновение ключей от машины, а потом вспомнила, что обещала Марте не выходить в гостиную в мятой пижаме и с несобранными волосами. Поэтому, аккуратно заплетя волосы в две косы и выровняв тон лица невесомой пудрой, наспех натянула на себя первое попавшееся платье, купленное ей Мартой, и помчалась на первый этаж.

В центре гостиной, недалеко от камина двое незнакомых мужчин устанавливали елку, заранее наряженную сияющими цветами и золотыми шишками. Тут же суетился дворецкий, командуя вызванным на помощь охранником, который настраивал потолочные прожекторы так, чтобы они освещали эту пушистую красавицу. Горничная принесла золоченые канделябры высотой с трехлетнего малыша и, поставив с двух сторон от камина, стала устанавливать свечи.

«Фу, какие скучные люди, даже елку не стали сами наряжать, а это же так волшебно», – прошептала Камиль, направляясь на кухню, влекомая запахом яблочной шарлотки.

– Здравствуйте, тетя Валя, а что, уже все поели?

– Что ты, дитя, наши дамы обычно перед праздниками мало едят, чтобы сохранить нужные формы, а Лев Петрович уехал по делам.

– А Лео? – зачем-то понизив голос, спросила девушка, оглядываясь на дверь.

– Лео еще не появлялся. Этот худеть не станет, он поесть любит, – ответила кухарка, наливая Камиль какао в белоснежный фарфоровый чайник. – Садись за чайный столик у окна, накрою тебе здесь, пока гостиную украшают.

– А мы дома с мамой сами елку наряжали. Шары, сосульки, у нас даже были стеклянные Снегурка с Дедом Морозом и снеговик. Это же часть праздника. Обожаю запах свежей ели и мандаринов.

– А я в детстве могла только мечтать о елке, – задумчиво произнесла пожилая женщина, обтирая руки о фартук. – Но наши господа такого не любят. Марта говорит, что все должны делать специалисты, и даже елка должна быть, как бишь она говорит, «актуальной» и во всем идеальной.

Неожиданно на кухню забежала горничная и, что-то шепнув поварихе на ухо, схватила графин с водой и помчалась на второй этаж. Там захлопали двери, послышалась какая-то возня, потом приглушенные голоса Марты и Дианы, звуки открывающихся окон и непонятная суета.

– Что-то случилось? – встревоженно подняв брови, спросила Камиль и хотела тоже отправиться наверх.

– Не стоит туда идти. Просто наш мальчик, кажется, опять шалит. Марта нашла у него что-то в комоде и упала в обморок, – начала объяснять тетя Валя, удерживая Камиль за руку, получив распоряжение никого не пускать наверх. – Может, наркотики там у него, – выпучив глаза, прошептала женщина и прикрыла рот рукой, опасаясь сказать еще что-то лишнее. – С художниками, я слыхала, такое бывает.

* * *

Обед подали в шестнадцать ноль-ноль, после того, как из двора через черный ход выехала машина дезинфекции. На удивление Камиль, за столом собрались все домочадцы, и по их непроницаемым лицам нельзя было догадаться, что еще пару часов назад в доме творился настоящий переполох. Ни Марта, ни даже Диана не обратили внимания на Камиль, естественно, не считая ее виновницей утреннего происшествия. И только Лео, проходя мимо, злобно сверкнул глазами и угрожающе шепнул на ухо:

– И чего ты добилась? Маман упала в обморок, горничную чуть не уволили! Но меня тебе не достать!

Слова Лео мгновенно достигли цели. Осознание того, что из-за ее выходки пострадали невинные люди, напугало Камиль, она хотела тут же броситься к Марте, умолять простить ее. И наверняка бы это сделала, если бы не надменная ухмылка Лео, его высокомерие, читающееся в каждом жесте, и слепая уверенность в безнаказанности, которые будили в Камиль желание поквитаться.

Чопорный дворецкий в белых перчатках торжественно водрузил в центре стола супницу с крышкой в виде головки фламинго, а Марта стала рассказывать о планах на предстоящую предпраздничную неделю: благотворительный бал, встреча Гребного клуба, день без прислуги. Но не успела она дойти до времени покупки подарков, как снова появился дворецкий и сообщил, что прибыл Кир Сухарев:

– Попросить подождать в гостиной или пригласить сюда?

– Скажи горничной, пусть поставит еще один прибор, – недовольно ответила хозяйка дома, посчитав в уме, что уже скоро месяц как она в ссоре с матерью прибывшего молодого человека.

Кир вошел в гостиную – с безупречной осанкой, гордо приподняв подбородок. Его глаза светились природной смелостью, а выражение лица было настолько непроницаемым, что он казался гораздо старше своих лет. И только широкая черная толстовка с непомерно длинными рукавами указывала на его молодой возраст.

– О, Кир, как мы рады тебя видеть. Позволь пригласить с нами отобедать, – не поднимаясь со своего места, начала говорить Марта, изображая из себя радушную хозяйку.

– Спасибо, Марта Витальевна, но я пришел только, чтобы вернуть Камиль ее сумочку, – ответил парень и с любопытством посмотрел на Камиль, которая ему сегодня показалась совсем девочкой. Две пушистых косы, обрамлявшие бледное лицо, яркие губы, испачканные сахарной пудрой, и платье персикового цвета, плотно обтягивающее хрупкую фигуру, делали ее образ сказочным. Она была совсем не такой, какой видел ее Кир вчера в театре. Но при всей свежести ее образа Киру показалось, что она здесь несчастна.

– Сумку Камиль? – переспросил Лео, и его глаза округлились от удивления. – Почему у тебя ее сумка?

Камиль и без того нарушила спокойствие Лео, а то, что она общалась с его главным конкурентом – Киром Сухаревым – и вовсе вывело из себя.

– Моя сумочка! Хорошо, что привез, а то без телефона чувствуешь себя так, будто у тебя вырезали какую-то важную часть мозга. Ты все время хочешь сделать что-то важное, а не можешь. Странно, да? Вы тоже себя так чувствуете, когда забываете свой телефон где-нибудь? – затараторила Камиль, переводя взгляд с Марты на Диану, одновременно дожевывая крабовое мясо из салата.

Диана в ответ пренебрежительно хмыкнула, а Марта не стала утруждаться и вникать в суть вопроса Камиль, и снова обратилась к Киру:

– Может, чашку кофе?

– На кофе я, пожалуй, соглашусь, дождусь, пока Камиль закончит обедать. Хочу пригласить ее прогуляться. Вы же не против, Марта Витальевна? – протягивая Камиль сумку, спросил Сухой, внимательно следя, станет ли она проверять наличие в ней бумаги с кодом или нет.

– Это Камиль решать, – равнодушно ответила Марта.

Камиль поджала губы, переваривая услышанное, не зная, как ей стоит поступить. С одной стороны, еще вчера утром она даже в страшном сне не могла представить отправиться куда-то вдвоем с Киром, но с другой, он поддержал ее в театре, к тому же она мечтала выбраться из дома. Бросив сумку на стоящее неподалеку широкое кресло на изогнутых ножках, она подбирала слова для ответа, но Лео не дал ей возможности блеснуть красноречием, он уперся рукой в щеку и небрежно бросил, глядя на Сухого:

– После инцидента в твоем доме, думаю, Камиль навряд ли согласится с тобой куда-либо отправиться.

– А что это ты за меня решаешь? Я очень даже согласна. Например, поехать на каток в Новую Голландию, – бойко вмешалась Камиль и уже стала вытирать салфеткой рот, готовая бежать за одеждой, но, повернувшись к Киру, уточнила: – Мы же можем туда поехать прямо сейчас?

– Конечно, машина у порога. Полчаса – и ты на катке!

Камиль победоносно вскинула свою рыжую головку и, торжественно прошествовав мимо Лео, направилась к выходу и даже смогла дать знак дворецкому, чтобы тот подал пальто. Она бы еще демонстративно хлопнула дверью – так, чтобы расплескался чай в изысканной фарфоровой чашке ее обидчика. Но вездесущий дворецкий галантно открыл дверь перед молодыми людьми и выпустил их из дома.

Подойдя к припаркованному у обочины «мерседесу», Камиль сразу заметила за рулем Железяку, тычущего пальцем в телефон, и ее настроение тут же ухудшилось. Она вдруг осознала, что, желая насолить Лео, оказалась наедине с хмурым и неприветливым Киром, да еще и с наглым грубым Железякой. Худшей компании для романтической прогулки на волшебный новогодний каток нельзя было и придумать, поэтому она обернулась к Сухому и грустно произнесла:

– Если честно, я передумала ехать на каток, может, лучше съездим в Кунсткамеру?

Камиль с опаской посмотрела на Железяку, и Кир решил, что пришло время извиниться за происшествие, о котором только что напомнил ему Лео, но вместо извинения сухо спросил:

– Почему в Кунсткамеру, праздники же?

– Мне интересно анализировать уродства, – неожиданно выпалила Камиль. – Представь: животные или люди рождаются с двумя головами или с тремя ногами, это же так необычно. Я много читала про то, как Пётр Первый собирал мутантов по всему свету для Кунсткамеры, там даже есть взрослый мужчина с руками карлика.

Сухой почувствовал такой ужас от слов Камиль, будто ему сначала плеснули в лицо кипятком, а потом сунули в лед. Он побледнел, сжимая пальцы своей уродливой руки, спрятанной в рукаве толстовки, и не мог вымолвить ни слова. Железяка впервые видел его таким, он озадаченно высунулся из машины и беспокойно спросил:

– Кир, все в порядке?

Кир перевел на него пустой взгляд.

– Я… я… я не знаю, – невпопад промямлил он.

– Давайте просто поедем в «Ми-Ми», – спасительно предложил Железяка.

Знакомое название вывело Кира из оцепенения, к щекам снова прихлынула кровь, и он еще плотнее прижал к телу больную руку и пулей запрыгнул в машину.

– «Ми-Ми»? – недоверчиво переспросила Камиль, готовая уже вернуться в дом.

– Не дрейфь, – сказал Железяка вместо ответа и широко распахнул перед ней дверцу машины.

Глава 4. «Закрыто на реставрацию»

На Литейном, прямо, прямо,

Возле третьего угла,

Там, где Пиковая Дама,

По преданию, жила.

(Вторая половина восемнадцатого века)

Двадцатитрехлетний флигель-адъютант Ее Величества Алексей Ростовцев, услышав звук подъехавшей к парадному входу кареты, подошел к окну. Через небольшую щель в плотно задернутых шторах он мог хорошо рассмотреть прибывшую княгиню Томскую с дочерью – юной красавицей Елизаветой. Алексей с Лизой познакомились месяц назад на ее первом балу, и молодой граф потерял покой и сон из-за любви к этой очаровательной скромной девушке с огромными глазами и наследством в придачу. И вот спустя долгие бессонные ночи и безрезультатные попытки встретиться с ней наконец его матушка пригласила княгиню с дочерью на чай, где Алексей мог беспрепятственно пообщаться с предметом своего обожания. Но вместо того, чтобы спуститься в гостиную и поприветствовать дам, Алексей сел за письменный стол и вернулся к работе. Перед ним лежали три листа, на которых каллиграфическим почерком был выведен короткий текст. Граф еще раз прошелся по нему глазами, сверяя с небрежной скомканной бумагой в кляксах, а потом свернул каждый лист и запечатал сургучом, не ставя своего семейного герба.

В дверь постучали.

– Войдите.

– Алексей Михайлович, ваша маменька просили вас присоединиться к гостям, – произнесла молоденькая служанка – крепко сбитая улыбчивая крепостная по имени Анюта, недавно доставленная в столицу из имения.

– Скажи, что позже, – сурово произнес Алексей, не поворачивая головы к служанке, желая поскорее закончить с письмами, но Анюта не уходила. Она замерла в дверях и выжидающе теребила белоснежный передник. Алексей недовольно повернулся и спросил, не в силах скрыть раздражения: – Ну, чего тебе еще?

– Митяйка прибегал от Юсуповых. Просил повидаться с вами, но графиня приказала его не впущать, так он мне передал для вас послание от барина.

– Давай сюда послание, чего остолбенела?

– Так на словах велели передать.

– Как на словах?

– Да вот так, говорит, чтобы вы пришли сегодня к вечерней службе в церкву этих, как там, Святителей.

– Точно? Ничего не перепутала?

– Точно, Трех Святителей, так и сказали.

– Ну ладно, ступай. Все, ступай, говорю.

Анюта рассчитывала на благодарность. Алексей Михайлович любил приласкать ее без свидетелей, потискать, прижимая к стене, а потом подарить что-нибудь – ленту атласную в косу или бусики, но сегодня был зол и неразговорчив. Девушка обиженно выпятила нижнюю губу и неслышно притворила за собой дверь.

Граф тут же надел сюртук, взял в руки письма и два из них сунул во внутренний карман, потом открыл крышку бюро. Полностью выдвинул ящик, оголяя тайник, отомкнул его крошечным ключом и хотел туда спрятать оставшееся послание, но передумал и озадаченно прошептал себе под нос:

– Ненадежно, совсем ненадежно…

Так в нерешительности проведя с минуту у бюро, граф спрятал письмо к остальным в карман сюртука и направился в гостиную.

В зале, ярко освещенном огромной люстрой из цветного стекла, за столом оживленно беседовали дамы. Лакей посеребренными щипцами раскладывал на тарелки треугольные кусочки брусничного пирога, а хозяйка дома услужливо предлагала отведать горячего шоколаду. Когда Алексей Михайлович, извинившись, присоединился к гостям, Лиза не смела даже поднять на него глаза. Она задумчиво водила пальцем по золоченому краю блюдца. Ее пушистые светлые ресницы вздрагивали, дыхание было неровным, а маленький пухлый рот слегка приоткрыт от волнения.

Граф отослал лакея и сам принялся наливать чай, подставляя миниатюрное ситечко под носик объемного фарфорового чайника. Дойдя до Лизиной чайной пары, он будто невзначай несколько раз дотронулся до ее руки краем ладони. Девушка вспыхнула, потупила взор, замерла, но руки не убрала. Она накануне получила от Алексея Михайловича записку с намеком на его чувства и теперь не знала, как себя надлежит вести в его присутствии.

Княгиня, не замечая растерянности дочери, стала рассказывать о событии, которое перевернуло с ног на голову все планы на предстоящий сезон:

– Открою вам нашу радость! Третьего дня Лизоньке сделал предложение сын самого Новожинского.

Дама принялась в подробностях рассказывать о визите новоиспеченного жениха дочери, перечисляя цветы и подарки, и как Алексей ни старался сделать вид, что его эта новость не шокировала, рука, державшая чайник, дрогнула, и несколько капель ярко-коричневого напитка упали на белоснежную скатерть, расплывшись неприятным пятном. Он встретился взглядом со своей матушкой, которая почувствовала всю боль и разочарование, постигшие ее сына, и была готова кинуться его утешать. Но мгновение спустя Алексей расплылся в очаровательной улыбке и, чтобы не выдать себя, стал рассказывать веселую историю, произошедшую во дворце, напоминая, что он приближен к самой императрице, а через время и вовсе начал собираться:

– Дамы, я вынужден вас покинуть. Дела государственные не ждут! – превозмогая отчаяние, сковавшее его душу, задорно проговорил Алексей Михайлович, будто позабыв о существовании Лизы, поцеловал руку княгине и направился к выходу. Когда уже вышел на воздух, взревел на лакея, предлагавшего карету:

– Прочь!

И пешком направился к месту встречи с Юсуповым. Лицо Алексея, обычно невозмутимое и прекрасное, как у античных статуй, сделалось суровым:

– Не бывать этому! Лиза будет моей женой! – гневно шипел он, словно ошпаренный уж. – Изведу, любого изведу, кто посмеет посягнуть на ее руку и сердце, изведу!

***

(Первая половина двадцать первого века, Санкт-Петербург)

«Майбах» Сухарева неспешно двигался вдоль набережной реки Фонтанки, мягко преодолевая «лежачих полицейских». Железяка сидел за рулем, а Кир рассказывал Камиль о Михайловском замке, где, по его словам, по-прежнему в ночи бродил призрак Павла Первого. Проезжая мимо богато декорированного здания под куполом, вспомнил Гаэтано Чинизелли – основателя цирка в Петербурге, но как только машина повернула на улицу Белинского, Кир замолчал и задумчиво уставился на прохожих, прислонившись лбом к прохладному стеклу автомобиля. Это была его любимая улица в Питере – не потому, что здесь уютно устроилась Симеоновская церковь с ухоженным садиком, и не потому, что все первые этажи пестрили ресторанами и маленькими барами и повсюду слышались веселые голоса молодежи. Дело было в том, что с улицы Белинского открывался отличный вид на особняк Зинаиды Ивановны Юсуповой, самый красивый, по мнению Кира, дворец в Санкт-Петербурге. Фасад дворца выходил на бойкий Литейный проспект, загруженный транспортом и толпами людей, и только если медленно шествовать по небольшой улочке Белинского, особняк постепенно вырастал перед зрителем во всей своей красе.