Клятва и клёкот. Часть 2

Пролог

Что толку в мире, если его не увидят близкие люди?

Хорс выглянул из-под пелены туч средь бела дня, ласково улыбнулся, коснулся заснеженных крыш с резными коньками да птицами, и спрятался за кудрявыми детьми Перуна, мол, порадовал люд – и хватит, время всё же тёмное, зимнее, беспощадное.

Хотя в этот раз всё катилось зачарованным клубком по лесу, неслось не лошадьми, а волками – туда, где княжили беспорядок и мрак. Потому что приход Мораны обернулся далеко не бедой (уж точно не для Пугача), а добром, долгожданным миром, что настал – смешно сказать – с мором, а точнее – из-за него, хвори, неведомой и беспощадной.

Перед ней склонились оба княжества, со скрипом подписав берестяную грамоту. Мирояр на вечевой степени братался с Огнебужскими, а служки осыпали их зерном и приговаривали: «Радуйтесь! Радуйтесь!»

Народ-то думал иначе: люди стояли с крапивой, шиповником, полынью, показывая, сколько горечи принесла им война и что живые соседи для них сродни нечисти. Зато чуры наверняка следили за своими родами и радовались.

У Пугача воспоминания о роде вызывали тоску. Лесные оборотни давно служили Лихославу, его Хозяйке и Лешему, переходя порой грань дозволенного. Так хотели умаслить всех и сразу, что потихоньку начали приносить в жертву плохо уродившихся младенцев, чуть позже – заплутавших людей. Тёмный народ, даром что слуги Велеса! Хотя Велеса ли? С их-то верностью темноте и колючим кустам.

«Не берёзу у нас во дворах сажают, не дуб Перунов девки обнимают, все, от малого до старшого, крапиву да шиповник милуют», – говаривала мать. Она и рассказала Пугачу о Хортыни, о Гданеце – далёких городах, где чувствовалась власть всех богов, а не одной-единственной.

Пугач сбежал, когда услышал, что в Хортынь приехал посланец из столицы, да не простой человек, а перевёртыш, Велесов слуга. Он последовал за Сытником, обрубив корни. Сам того не зная, Пугач следовал воле Тёмной Матери и шёл Её тропами, пока не упёрся лбом и крыльями в Совет.

«Сладки плоды мои, а?» – насмешливо спрашивала Морана, кончиком серпа указывая на народ, что с опасением косился на князя. А Мирояр, сгорбленный и поседевший, шёл мимо и глядел невидяще. Пугач знал: все мысли его занимала Марья, но где ж её теперь найдёшь?

Он тенью брёл за боярами и купцами, под ногами хрустели семена, а по сторонам торчали колючки из-под чужих рубах и кожухов. Как будто Гданец превратился в землю мёртвых, несмотря на пшеницу и улыбки служек. А пир и вовсе напоминал тризну. Ещё бы – дорогих гостей не пустили в терем, поставили столы в гриднице, постелили новые полавочники с багряным – обережным – шитьём.

Сперва князь не хотел пировать, но бояре уговорили, мол, надо, чтобы скрепить мир и прогнать беду подальше, а лучше – в соседнее княжество. Да и про хворь собирались поговорить, чудо-траву поискать.

Пугач усмехнулся: как только прознали о том, что случилось у сожжённой Ржевицы, сразу пошли слухи. Одни говорили: надо побольше молиться и носить щедрые дары в капище, другие – что стоит поискать чудо-траву на Купалу или отправиться в далёкие земли, где якобы сидит мудрый ворон на громадном дубе посреди моря. Да, людям хотелось найти хоть какой-то способ! Пока спасались верой в богов и чудеса, и это отчасти помогало князю.

А вот Дивосил молчал. Любомила видела его в пламени и говорила, что подъезжает к Хортыни, да только дорога нелёгкая, снежная, морозная. Скорых вестей ждать не следовало, но Пугач надеялся, верил в травника, которого отметила Мокошь. Больше не в кого.

Толпа потянулась к детинцу и принялась гулять вокруг теремов. Воспользовавшись суматохой, Пугач скрылся от чужих глаз и пошёл чёрным ходом к своей светлице, что теперь находилась неподалёку от покоев для гостей. Пусть веселятся, пьют, гуляют, а он помолится Матери да спросит Её совета.

Только Морана могла унять тревогу и успокоить. Она не обещала добра, но часто помогала понять, какой тропой идти, чтобы не напороться на ядовитые шипы или колья.

I

. Мёртвые земли

Всякое Слово есть хлеб, но не всякий хлеб является Словом

1.

В каменных сводах дышалось тяжко: смольные, холодные стены давили, сжимали за горло и не давали продышаться. А может, то была нечисть, что вилась вокруг и хватала за горло, плечи, руки, ноги, кидала из стороны в сторону или вжимала в постель, выпивая силы, точно упырь.

Поэтому Марья поднималась на самый верх и глядела на лес, которому не было ни конца, ни края. То были не дубы, не берёзы, а колючие, ветвистые деревья с вывернутыми кореньями, похожие на иву, сосну и осину разом. Ельник – иначе не скажешь, и не простой, а проклятый, ведь, кроме деревьев, больше ничего не росло – ни травинки, ни цветочка, одна земля да прелые листья кое-где.

Густые кроны упирались в серое небо. Хорс сюда не доезжал, даже плащ не виднелся вдали. Он, как и всякий бог, уважал Морану-Смерть и не смел ступить в её владения без спросу.

Посреди бескрайнего леса стоял каменный терем, всем теремам терем, побольше княжеского, с невиданными ранее крышами и узкими возвышениями, что змеями тянулись к небу и напоминали огромные когти или меч. Морана иногда появлялась, говорила с Лихославом, давала указания теням, своим верным слугам, и исчезала.

Богиня обратилась к Марье лишь однажды – когда попросила разучить ряды резов, что тянулись по стенам и лестницам терема, а после отправиться в лес и разыскать там старый дуб. Да только дуба в лесу не было, не рос он там, как всякое живое дерево. Издевалась Морана. И добавила, мол, найдёшь – сможешь уйти сама.

Не было дуба. Не мог он вырасти на мёртвой земле.

– Почему?! – едва слышно шептала Марья, когда сталкивалась с чародеем.

– Тебе надо познать Мать и дать себе имя, – спокойно отвечал Лихослав и растворялся во мраке.

Славное дельце! Безнадёжное, иными словами. Может, богине нравилось её отчаяние, может, Морана забавлялась и спасалась от тоски, а может, Марья чего-то намудрила с обрядами и ворожбой, не в том месте перешла реку Смородину, вот и наказали. Если бы только сказали правду!

Ветер прошёлся по бескрайнему лесу. Заскрипели ветви, загудела и завыла нечисть, что жила внутри деревьев. Волна воздуха вдарилась о каменные ворота и разлетелась лоскутками, оставив отголоски жизни. Быть может, то был Стрибожий слуга? Пришёл к Моране погостить да поговорить, донести последние вести.

Марья медленно вдохнула, пытаясь уловить знакомый запах. Но ничего. Всё та же горечь, которую испускали корни. Позабыли о ней боги. Вырвала Мокошь-Матушка нитку горе-княжны из своего полотна, отдала в руки жестокой сестре. Не по воле ли самой Марьи богиня сделала это?

«Не томи себе душу», – она покачала головой и, ещё раз окинув взглядом чащу, пошла вглубь терема, в пылающие резами и каменьями светлицы. У Мораны даже сплетение лестниц напоминало сокровищницу заморских князей. Такое богатство Моровецким и не снилось! Цепочки золотистых чар оплетали червонные, смарагдовые, сизые кружева. Наверное, целое княжество можно было взять, забрать, как ткань у купца.

Но что Марье те каменья, когда всё вокруг – мёртвое? Ни одной живой души, кроме чародея, да и тот запропастился невесть куда. Небось ушёл чёрные дела творить или с нечистью по чаще гулять, упиваться игрищами, как бояре – мёдом и квасом.

– Знаешь, – из тени показался Лихослав, – резы – то как зори над рекою.

Она вздрогнула. Казалось, чародей вился вокруг неё злым зверем и злорадно ухмылялся, мол, попробуй пустись в бег – и поглядишь, что я могу.

Пребывание в доме Мораны сказывалось и на нём: щёки стали ещё бледнее, да и сам он напоминал мертвеца гораздо больше, чем в Хортыни. Среди людей, на живой земле хотя бы огонёк мелькал, тело согревал, а тут – будто выпили разом.

– Деревья и земля тут тоже как зори, да над той же рекою, – продолжал он вкрадчивым голосом. – В сплетения гляди, княжна, не в знаки.

– Что же у тебя, язык отсохнет, раз правду скажешь? – шикнула Марья. – Сколько можно загадки загадывать?!

– Тебе жизнь спасаю, не себе, – Лихослав пожал плечами и отступил в тень.

Ах, как захотелось накинуться да исколоть его, раскроить, залезть в самое нутро и посмотреть: осталось ли там чего человеческого или нет. Да только поздно – исчез чародей, растворился среди полумрака, оставив её наедине с защитными заклятьями. Они напоминали ей о волхвах и капище. Старцы выцарапывали их вокруг кумиров и следили, чтобы заклятье ложилось ровно, без прорезей и дыр меж резами.

Резы, обнимавшие лестницу, рассказывали о сотворении мира, о Древе, в чьих корнях находились земли Мораны, о Хорсе и Дажьбоге, которые шли по небесам рука об руку и изредка цеплялись за кроны – белоснежные облака, созданные Перуном; о полотне, что ткала Мокошь, и серпе её сестры. Чем дольше Марья всматривалась, тем сильнее подмечала незнакомые линии, а ещё были и двойные – те, что выглядели одинаково, да менялись из-за знаков рядом.

Вот сиди и думай: то ли ровная, ясная цепочка, то ли непонятная, невиданная, как болотное дно. Марья коснулась её рукой и ощутила, как текут слова рекой из самого Ирья, вьются ниточкой, что протянула Мокошь. Не это ли тонкий мост между княжеством Мораны и миром живых? Каменья-то тоже хороши и дивны, да только холодные, безжиненные. Уж за них-то точно цепляться не стоило.

Меж резами вилась нить, дрожала так, будто вот-вот порвётся. Марья осторожно потянула за неё. Страшно – вдруг лопнет? Да куда деваться. Ниточка виляла, пряталась за знаками, укрывалась паутинкой чар. И чем сильнее тянулись руки, тем быстрее.

Древо-дуб-корни-горечь-Слово.

Нить налилась золотом и превратилась в луч. Дажьбожий след заплясал вокруг Марьи и, схватит за ладони, понёс к границе мёртвых земель, туда, где пересекались луна и солнце. Среди двух рек – мёртвой и живой воды – находилась Морана. За каменным теремом богиня выглядела иначе, вдвое выше, с угольными глазами и в верхней рубахе, расшитой звёздами. На поясе сверкали травы – багряный шиповник в колючках да жгучая крапива.

– Ах, Мара-Марья, – она грустно улыбнулась и покачала головой. – Не той тропой ты пошла, милая, не в те дебри забралась.

– Не по своей воле я здесь, – напомнила Марья. – Уж больно мудрёные у вас дороги. Пойди невесть куда, разыщи невесть что…

– Но тебе это по силам, – хмыкнула Морана и достала из-под пояса серп. – А теперь не держи зла и обиды, так надо.

Что произошло дальше, Марья не поняла: сверкнуло лезвие, а затем стихло журчание рек, погасли лучи Дажьбога, исчезло и Хорсово лицо, что виднелось вдали – всё накрыла мгла, поглотила и закружила её саму.

В груди закололо, да так, что она согнулась от боли. Всё живое и теплое выталкивала из сердца чужая сила, оставляя взамен холод и злобу. Не хотела того Марья, страшно не хотела, потому сопротивлялась, вспоминала отца, Вацлаву, родной Гданец с теремами и купцами, ржаные колосья, что сыпали ей под ноги, когда становилась девкой.

Ах, как славно было под крылом отца! Медово, сытно и тепло. Ну почему, почему Мокошь и Лада не послали ему других детей? Родился бы сын, витязь и наследник – и не пришлось бы Марье переживать о судьбе княжества, взваливать на плечи непосильную ношу и ехать по холоду в безлюдную и дикую Хортынь.

И отец, такой добрый и ласковый, за один миг превратился в глупого, недальновидного. Веселился на пирах – и не думал о родной кровинушке, которой придётся не мёд хлебать, не мужа разувать1, а челом бить перед врагами или управу на них искать. И во что оно теперь вылилось? Тысячи смертей! Хворь, идущую от самой Матери-сырой-земли!

Злоба заполонила сердце Марьи. Пропади весь мир, чтоб его! Держаться уже не за что, исчезла золотистая нить. Она вцепилась во мглу и рухнула с головой, позволив горечи и боли забраться глубоко в душу и вытеснить лоскутки света. Станет как Лихослав – и ладно. Что, чародею разве плохо живётся? Да, проспал триста лет, зато теперь ходит в шёлковом кафтане и сафьяновых сапогах по земле богов. И ни вины, ни слёз, хоть людей сгубил в обоих княжествах.

За тьмой последовал червонный всполох. Марья прикрыла глаза, боясь ослепнуть. Заскрипело, зашуршало со всех сторон, и чем громче, тем сильнее слышался шёпот Лихослава. То было злое, жуткое заклятье, что отгоняло голодную и охочую до тепла мглу.

А дальше – чей-то страшный крик. Сплетение женских и мужских голосов, объятых ужасом. И тишина.

2.

Тризна по погибшим перетекла в игрища. Дорога от Хортыни к Ржевице вся плясала и гремела. Кто не доехал до огромного погребального костра, тот остался пировать прямиком в пути. Правда, горький дым омрачал веселье, но Зденка прекрасно понимала: иначе нельзя. Души витязей должны были улететь в Ирий и остаться там.

Они с Дербником выехали до зари, как только узнали о хвори, что выкосила оба войска. Сокол надеялся отыскать княжну среди мёртвых тел. Он не побоялся заглянуть и в Ржевицу, объятую смертью и гнилью. Точнее, то, что от неё осталось.

Зденка бродила среди серых тел с луком наперевес, тоже высматривала – и ничего. Ни следа княжны. Пропала Марья вместе с Лихославом.

– Может, они сами ушли, а? – сомнение в её голосе переплеталось с отчаянием. Искать княжну по всему свету – дело гиблое. Вдруг она уже в Гданеце? Или в деревне какой?

– И не оставили весточки, – буркнул Дербник. – Я не тяну тебя за собой. Можешь вернуться в Хортынь или Гданец.

«Ещё как тянешь», – подумалось Зденке. Говорить это вслух она не стала, хватит с их сокола потрясений.

За прошедшую седмицу Дербник превратился в подобие человека: не спал, не ел, на Хорса не глядел, оттого и стал худым да бледным, с тёмными кругами у глаз. Сказал бы кто – не поверила. Не мог же перевёртыш настолько привязаться к княжне! Всей душой, ниткой к нитке, чтобы сама Мокошь ощущала их связь.

Впрочем, об этом лучше не думать. Иначе захочется взывать.

– С чего начнём-то? – Зденка растерянно взглянула на Дербника.

– Я бы отправился к Огнебужским, – выдохнул он. – Дорога-то теперь открыта.

– Ошалел?! – рыкнула и с трудом сдержалась, чтобы не ударить. Схватить за кудри – и о землю-матушку. Вдруг в голове прояснится после?!

– Либо её нет на этом свете, либо она у них, – объяснил Дербник.

– Ага, и князю об этом никто не сказал, – ехидно заметила Зденка. – Подумай сам: таких гостей не прячут, особенно теперь!

Весь этот задум с поисками княжны казался бесполезным, но пойди объясни Дербнику! Нет-нет-нет, он жил с думами о Марье и не собирался сдаваться.

– Я бы вернулась в Гданец и расспросила Любомилу, – предложила она. – Ведунья видит больше нашего.

Дербника передёрнуло. Наверное, вспомнил Пугача, который нынче в милости у князя. Да и за побег не похвалят – скорее наоборот.

– Разыщем здесь ведуна, а? – задумчиво произнёс сокол. – Давай вернёмся в Хортынь.

Он собирался было подбежать к Берёзнику и заскочить в седло. Зденка успела – вовремя схватила за локоть и, оттащив в сторону, шикнула:

– Дерево у тебя вместо головы, да не Перуново, а простое! Какой ведун будет на тризну ворожить? Они ж все хмельные.

Дербника передёрнуло. Глаза, что мигом ранее загорелись от надежды, потускнели. Эх, беда-беда. Горе тому воину, который бежит следом за девкой, позабыв самое себя. И Зденка ведь не лучше. Вертится вокруг со злостью, а как отвернётся – так тоска начинает грызть.

Еле удалось уговорить Дербника, чтобы подождал и не рвался вперёд. Может, ещё объявится их княжна. Марья ведь беспокоилась о родной земле, из-за неё же полетела в Черногорье лебёдушкой, заглянула к мёртвым… А что, если мёртвые её и утащили? Не простили, что ступила в чужое княжество.

Тогда им нужен был не ведун, а волхв. Первый-то мог заглянуть в пламя да воду, расспросить землю и ветры. А волхв смотрел на изнанку полотна, что плела Мокошь-Мать. Нет, лучше сходить к обоим. Но сначала к ведуну.

Зденка повернулась к Дербнику. Того снова потянуло к хмелю. Пил да закусывал мясными пирогами возле чьей-то телеги. Девки на него заглядывались, краснели и перешёптывались меж собой. Тут-то хотелось злорадствовать: нет уж, милые, сердце сокола смотрело в сторону княжны. Другую не возьмёт.

– За леса да за поля, – затянул гусляр, присев возле широкого дуба. – пошли воины гулять, а там сеча да мечи, и земля от них кричит.

Мужики восприняли это как знак и разом сошлись в кулачной драке, оттеснив девок, детей и стариков подальше. Дербник оказался в гуще боя и, бросив вниз меч, принялся биться, словно тур2. Зденка замерла, ощутив тревогу и страх. До чего же жуткое месиво из молодцев! И все – как один – били друг друга, кто-то полушутя, кто-то – нещадно, желая выплеснуть боль. И глупый, бревноголовый сокол был как раз из последних.

– И рекой стекает кровь, поет-кормит всех ворон, – гремел голос, врываясь в драку. – Не теки, ой, не теки, воев лучше береги.

Дикая драка переходила в молитву богам. Оттого и мужики замедлились, перестав колотить друг друга. Довольные, они теперь обнимались и братались, как подобало витязям перед тяжёлой битвой. Зденка пыталась угадать среди них Дербника – да куда там: затерялся, пропал среди тел и криков. Ну то ничего, отыщется. Не помрёт же в шуточной борьбе!

Ей не помешало бы побеспокоиться о себе, ведь гадостно на душе! Мужики да молодцы сбили пыл, девки сомкнули руки и завели хоровод, причитая полупесни, полумолитвы, а Зденке чего делать? Она с охотой схватила кружку сбитня и лепёшку у купца. Хорошо хоть во время тризны снедь давали без платы. Хотя бы за это можно было поблагодарить Мирояра, который обязал народ помогать друг другу хоть в столице, хоть в глухой деревне. Впрочем, деревенские и без князя понимали: один человек поля не спашет и колосьев не соберёт, зато вместе да под песни – веселее и легче.

Зденка улыбнулась: как приятно жевать солёное тесто! Да и сбитень крепкий, славный, вроде горчит, но через миг становится так сладко, что аж зубы сводит. Правду говорят: от свежего хлеба и мёда тяжесть с плеч падает. Может, бросить всё и податься в деревню? Или к мельнику какому, чтобы месить, выпекать, мешать зёрна с лебедой от весны до весны?

Вспотевший, взъерошенный Дербник вынырнул рядом и жадно начал пить воду, черпая прямиком из лохани. Даром что её для умывания поставили! И вот как его такого оставить? Пропадёт, себя загубит из-за мнимой любви – а Зденке только и останется, что лук с тулом. И птичье тело.

– Ты права, – тяжело выдохнул Дербник. – Нам нужно найти ведуна.

– После тризны, – твёрдо напомнила она. – Хорошо, что ты голову остудил, иначе было б худо.

– Остудил, ага, – сокол горько усмехнулся. – Знаешь, меня чуть кровавый хмель не закружил. Прям как тебя тогда.

– Такое бывает, – пожала плечами Зденка. – Но ты справился.

Кровавый хмель отдавал чем-то звериным. Тело превращалось в извивающуюся сталь, что ранила и убивала, не зная пощады, да так, что не различаешь своих и чужих. Сытник повторял, что лучше отступить, чем позволить себе вскружить голову и положить всех, выкосить, как Морана-Смерть.

И Зденка иногда чувствовала его, но лишь в битвах с Дербником. На других она сильно не бросалась, не с таким жаром. Даже удивительно, что он ничего не понял.

А игрища закипали с новой силой. Молодцы разбрелись по разные стороны: одни бились, другие – прижимали к себе рыдающих девок. Находились и те, кто прятался за дубом или в кустах. Зденка же ела и отдыхала, понимая, что через день-другой придётся срываться в дорогу, если княжна не вернётся.

Хорошо бы выпросить у конюшего новое седло. Говорят, купцы снова поехали через большак к Черногорью, надеясь продать подороже всякого добра и набрать – нового. Были среди них и те, кто ехал за слухами или по приказу из княжеского терема. Зденка различала таких людей по позолоченному поясу и червонным рубахам. А как кривлялись, притворялись помощниками купцов или путешественниками! Смех один, да и только.

Она допила сбитень и побрела к Груше. Кобыла фыркала и недовольно косилась на шумный люд. Не нравилось ей гульбище. И правильно: лошади ведь тишину, тепло и покой любят, да приходится вечно встревать куда-то с хозяевами.

– Ты уж прости, – Зденка провела по лошадиной морде. – Придётся нам с тобой ещё немало побегать.

Груша тихонько вздохнула и наклонила голову, словно принимая свою горе-хозяйку и все те дороги, по которым им предстояло проскакать.

День отдыха после тризны – и начнутся поиски. Зденка не знала, что хуже – целую вечность искать княжну или найти и смотреть, как усыхает Дербник. Но выхода у неё не было. Не по сердцу всё остальное, а сердце – лучший указатель.

3.

Сварожин Яр встретил его тишиной. Дивосил остановился на окраине. Оставив Зорьку в конюшне, он направился в корчму. Полупустая, с покосившейся дверью и грязными лавками, она ничуть не обрадовала даже после холодной дороги. Тяжело было ездить зимой, Стрибожьи слуги остро били в бока, мороз забирался под кожух и выедал остатки тепла.

Спасибо Любомиле – сделала заговор на удачу и дала с собой янтарный камушек, что отпугивал огневих и прочие хвори, витавшие в зимнем воздухе. Ни одна не схватила за шиворот, хотя пытались – плясали вокруг тенями, тянули когти, шептали на ухо, мол, останови коня, поспи немного, закрой глаза и позволь себе улететь туда, где медово и мягко.

Дивосил не сдался и пережил целую ночь пути. Лютую, нещадную, полную нечисти. Зорька чуяла её – то и дело вела носом, принюхивалась и недовольно фырчала. Иной раз хотела развернуться и понестись обратно. Приходилось вцепляться ей в бока и давить, вынуждая ехать дальше. Одно было хорошо – белоснежная кобылица сливалась с сугробами, поэтому Дивосила не могли увидеть издалека. Разве что княжеские птицы, но у них свои дела и заботы.

Несмотря на слова Пугача, он по-прежнему считал себя простым травником. Конечно, внимание Мокоши-Матери – великая честь. Дивосил понимал это, но никак не мог догадаться, чего от него хотела богиня. Они ведь, эти высшие, не говорили прямо – лишь знаками, загадками, намёками. Наверное, Пугач знал, потому и отправил его в Хортынь. Или хотел воспользоваться незнанием Дивосила.

Ай, да что тут поделаешь? В конце концов, и в Гданеце стало нестерпимо, гнило и кроваво. Может, так было всегда, всё же столица. Если так, то Дивосилу стоило держаться подальше. Любая землянка лучше терема на крови и костях.

Взять хотя бы корчму с засаленными лавками без рушников и одним-единственным столом. Сразу видно – держится на честном труде и слове. Тоже честном. По крайней мере, уж очень хотелось в это верить.

– Здоров, друже, – Дивосил обратился к корчмарю. – Найдётся у тебя еда?

Тот поглядел на кожух, подбитый мехом, на пояс с шитьём да на сапоги – и кивнул. Понял, что гость не обидит платой, будь там хоть шкуры, хоть монеты. Последних, впрочем, было маловато – Пугач дал ровно столько, чтобы хватило на путь в Хортынь. Любомила добавила ещё пару бобровых шкур, старинные бусы да кусок льняной ткани. Мол, чтобы не зачах и обустроился в тепле. Дивосил поначалу не брал, но ведунья зло сверкнула очами и пригрозила проклятьем.

Теперь он понимал, насколько Любомила была права. Мясная похлёбка с кусками репы и свежим хлебом позволила ему почувствовать себя живым. Мороз, забравшийся в кости, уступал место теплу. Дивосил жадно ел курятину, смачивал хлеб под задумчивый взгляд корчмаря.

– Как у вас в Яру-то? – прожевав, спросил он.

– Дак чаво рассказывать, – отмахнулся корчмарь. – Сам знаешь – голодно было, а теперича вот, купцы ездят, да и зима, поговаривают, не затянется, уж больно много на себя взяла Морана-Смерть.

По народу слухи расходились быстро. Находились люди, что связали пропажу Марьи, таинственную хворь и скорый мир воедино. А уж какая богиня занималась подобным – известно всем. Сам Дивосил ничего не мог сказать про княжну. Разве только то, что боги её отметили как-то странно, словно не Хорс с Дажьбогом благословляли, а и впрямь Морана.

Обычно ведь все княжеские роды славились удачей и раздаривали собственную одежду ближним, мол, бери, носи, и пусть тебя облетают стрелы и обходят враги. Тут обстояло дело иначе. Может, потому и пропала – отказались от неё боги, а злые духи, покусившись на кровь, взяли и загубили.

Но что один человек, хоть и княжеского рода? Куда больше Дивосила волновала хворь. Он вернул корчмарю опустевшую миску и тихонько спросил:

– А что, друже, ведьмы не беспокоят?

Корчмаря передёрнуло. Значит, угадал. Творились недобрые дела в Сварожином Яру, и всякий человек знал, что то были происки ведьм или обозлившихся чуров. Впрочем, ведьм поймать проще.

– Прокляли нас как есть, – вкрадчиво произнёс корчмарь. – И нас, и всё княжество прокляли, иначе б столько люду не померло! Только на этих нелюдов, на Огнебужских, никакой управы нет, да и князь наш с ними лобызается нынеча.