Клятва и клёкот

1

Боги молчали. Они принимали жертвы, но не откликались на призывы прекратить это безумие. Раньше Марья думала, что война была всегда: с перерывами, с попытками подгадить друг другу без прямых столкновений, – а потом узнала, что все началось триста лет назад. О той истории упоминали вскользь – не любили люди говорить про темного чародея-отступника.

Раньше Марья не понимала почему. Этот человек расколол Совет: те, что постарше и помудрее, испугались подобной силы и спрятали ее среди гор, младшие же попытались обратить обряд, за что их и изгнали в земли, которые нынче принадлежат Огнебужскому роду.

Надо ли говорить, что те не только стали сильнее, но и решили отгрызть немалый кусок княжества, да какой! Житницу их, цветущую Ржевицу, и все поля, что золотились и опоясывали густой лес, щедрый да богатый в теплое время. И тогда полилось еще больше крови, на защиту встали оборотни – о, тогда их было много! – а после тамошний князь договорился о мире, шатком и недолгом, в обмен на дань.

Лихослав же, по слухам, проклял Моровецкое княжество, а до того разрушил их столицу – Гданец, расписной, веселый, живой. Тот самый уголок, где никогда не унывали, а во время перемирия славили богов и торговали вовсю, пытаясь скопить побольше зерна и теплых вещей. Кто знает – вдруг снова начнется?..

Но даже в Гданеце воздух пах кровью, гарью и злой силой. Не зря отец не пускал Марью дальше двора – боялся, что убьют или того хуже. Он вообще держал ухо востро – сделал собственный птичник, где старшие чародеи растили младших, дарили им крылья и учили летать незаметно.

Говорят, лет сто назад были и другие перевертыши. Они первыми бросались в бой и сражались до последнего. Потом их тела поедали вороны. Выживших отлавливали по лесам-полям и перебивали, не оставляя ни старых, ни молодых, ни совсем детей. Чтобы не подросли и не вернулись.

Марья стояла у окна. Во дворе перевертыши наминали друг другу бока. Были там и парни, и девки – все, кто умел перекидываться через себя и взмывать в небо. На войне ни одна пара крыльев не станет лишней. Среди отцовских чародеев был и ее хороший знакомец Дербник – крохотный сокол. Он изредка выводил Марью в город, показывал, как живут люди за пределами детинца[2], и кормил пирогами.

Ах, молодцы! Марья осмотрела темно-русую косу – густую, пышную, всем девкам на зависть – и тяжело вздохнула. Никто из соседей не слал к ним сватов, хотя все восхищались красотой княжны. Нахваливали, писали поздравления, но боялись. Потому что союз не столько сердец, сколько княжеств. А выступать против Огнебужских открыто многие попросту боялись. У них там побольше чародеев, чем у Моровецких.

Видимо, придется пойти за боярина, воеводу или купца. Но никто из местных по сердцу не приходился. Отец ее не торопил – сам чувствовал вину за то, что не мог найти достойного.

– Уходит моя краса, – покачала головой Марья, завидев нянюшку. – От весны к весне бледнею.

– Да что ты такое говоришь? – возмутилась та. – Нет в тереме девицы краше тебя. Да и в городе не найдется.

– Надолго ли? – Она отвернулась.

Нянюшка Вацлава воспитывала Марью с детства и добывала для нее все самое лучшее: от перин до верхних рубах с каменьями. Когда враги вгрызались в их землю и купцы переставали ездить по дорогам, Вацлава умудрялась находить диковинки – жемчужные бусы, кокошники, височные кольца – и приносила их Марье, стараясь ободрить.

Но в голове клубились мысли, одна другой хуже. Марья ясно видела: они проигрывали. Медленно, верно. Огнебужские теснили их, отбирали деревни, набегали на окраины городов. Чародеи у них были сильные, словно сам Лихослав воспитывал.

– Как отец? – нахмурилась Марья.

Сенные девки шептались, будто князь Мирояр слег и его сердце вот-вот не выдержит. Жениться не удавалось – никто не хотел родниться с проигрывающими.

Целых триста лет они то откупались, то воевали, то пытались договориться, да неудачно: Огнебужские хотели все больше и больше. Кажется, ныне и отданная Ржевица не заставила бы их убраться прочь. Марья слышала, будто их князь хочет Гданец. Если так, неудивительно, что отец ослаб и почти не показывается людям.

– В порядке, – коротко ответила Вацлава. – Ты лучше о себе побеспокойся. Поешь да попей, а то совсем исхудала.

Марья неохотно кивнула. С нянюшкой лучше не спорить, иначе начнет причитать, хвататься за сердце и уговаривать. Вацлава мигом повеселела.

– Прикажу подготовить трапезную, – улыбнулась и вышла.

Страх-то какой! Марья подошла к окну и взглянула на птичник. Дербник махал кулаками и раззадоривал Зденку – та злобно скалилась и пыталась улучить удачный миг. Они бились в шутку, но беспощадно – так, чтобы грань у каждого понемногу сдвигалась и позволяла чуть больше.

Стало стыдно, на душе – гадко. Ну какая трапезная в такое-то время? За слободами наверняка голодали, а ведь дело шло к зиме. Жатва закончилась, зерна не хватало. Зато железок было навалом, да только их в рот не положишь.

Боги-боги, почему же вы молчите? Марья осмотрела свои платья и покачала головой. Не годится. Паршивая из нее княжна, такую править не посадишь. А ведь других наследников у отца нет. Может, поэтому никто не торопится отдавать ее замуж?

Марья села на лавку и задумалась. Войну они проигрывали, на полюдье[3]отец, скорее всего, не поедет – не последнее же забирать у народа. Мог бы, но уставшие и озлобленные люди скинут его в речку вместе с боярами.

Все, что у них оставалось, – Черногорье. Россыпь острых скал. В их глубинах дремал тот, кто начал войну. Он же мог ее закончить. По крайней мере, о том часто упоминал отец – и сразу же добавлял, что рисковать не стоит и что чародей в разы опаснее Огнебужских. А вдруг?..

Нет-нет-нет! Марья помотала головой, отгоняя безумные мысли. Нельзя было высвобождать зло! Совет с таким трудом запрятал его подальше – и неспроста.

А если там совсем не зло? Говорили – творил зверства, да можно ли верить на слово?

«На что ты готова пойти ради родной земли?» – спросила себя Марья. Ответ пришел сам собой. Понадобится – собственными руками разберет скалу по камушку, если сил хватит.

Нет-нет-нет, чушь какая! Сгоряча, без спросу, без знаний лезть в старое проклятие подобно погибели. Поставит под удар всех разом, а дальше что?

Они должны доверять Совету. Чародеи помогли им создать птичник и выиграть несколько битв. Некоторые сами сложили головы, веря в победу и справедливость. И разрушить все это одним ударом Марья не имела права.

А кто же тогда имел? Кто мог хотя бы выслушать, без криков, упреков и стенаний, что князь Мирояр растит змею под боком? О боги!

«Дербник!»

Марья облизнула пересохшие губы и усмехнулась. Не самый сильный в птичнике, зато преданный. Она могла бы спросить совета и посмотреть, что будет дальше. Согласится? Славно, значит, Марья не обезумела и в этой задумке есть хорошее зерно. Откажется? И ладно. А если побежит жаловаться отцу – она помотает головой и скажет, что ничего подобного не говорила, все наветы.

Да откуда такие злые мысли?! Марья выругалась и топнула ногой. С чего бы ей сомневаться в друге, который помогал ей сбегать из терема? Нет, в Дербнике не могло быть ничего плохого. Если не согласится – промолчит и не станет голосить на весь терем, словно Вацлава.

О да, Вацлава. Стоило о ней вспомнить, как нянюшка показалась у порога.

– Ну вот, трапезную проверила, – улыбнулась она. – Теперь тебя причешем, принарядим – и будешь сиять лебедицей.

– Лебедицы не сияют, – возразила Марья. – Да и мне хочется багряного платья.

– Как скажешь, – не стала спорить Вацлава.

Как кровь. И чтобы с черными каменьями, чтобы походить на деву-войну или Морану-Смерть. Они шагали по Моровецкому княжеству рука об руку и, кажется, не собирались уходить.

…Умел ли Лихослав говорить с богами?

В детстве эта полусказка почти не касалась ее души. Впрочем, она тогда многого не знала – ни про войну, ни про историю княжеств, ни про трусливых соседей. Стоило вникнуть, как мысли о темном чародее всплывали раз за разом. Может, еще и потому, что записей о нем было мало – сплошь убийства и заклятья на рваных кусочках бересты. Видимо, Совет постарался.

Вацлава вплела в косу Марьи алую ленту, немного полюбовалась и перешла к наряду. Верхняя рубаха была багровой, с мехом вокруг запястий и вышитыми птицами на подоле. Золотистые нитки сливались с белоснежными каменьями. Как раз то что надо.

– Вот так, лебедушка, – приговаривала Вацлава. – Краса неописуемая! Все женихи твоими будут!

Марья вздохнула и вышла из спальни. Эх, когда-то на лестницах хватало шума: бегали боярыни вместе с дочками, играли дети, тенями сновала челядь стараясь держаться подальше. Жаль, ей не удалось застать те времена. Оставалось верить, что Марья увидит мир и что их земли перестанут терзать. Но если ничего не сделать, станет хуже.

Поэтому она попросила Вацлаву позвать в трапезную Дербника. Нянюшка нахмурилась, но подчинилась. Не одобряла она, что княжна якшается с каким-то оборванцем, безродным и пропадавшим днями невесть где.

– Прекращала бы ты эти забавы, – цокнула языком Вацлава. – Не дети ведь уже.

– Не переживай, замуж за него я точно не пойду, – усмехнулась Марья.

При всей своей силе Дербник не годился ей в женихи. Княжеству нужен был союз с соседом. А если Марье придется заменить отца, то надо будет выбирать кого-то знатного и богатого. Чародей – значит, из Совета, купец – значит, с теремом получше княжеского. А что сказало бы сердце, будь у него возможность?

О, оно куда больше тревожилось из-за земли, по усталому бледному лицу которой текут багровые реки! Сильнее всего на свете Марья желала стать достойной княгиней и много говорить с иноземными посланниками о торгах и новых путях. Она бы строила, укрепляла, ковала, а главное – правила бы справедливо, не принимая тяжелых решений и не беспокоясь о враге из соседнего княжества.

«Эти земли – мое наследие!» – Марья поджала губы и гордо выпрямилась, готовая к непростому, но нужному разговору.

Войну надо было прекращать, и чем быстрее, тем лучше.

2

Из всех перевертышей на войне выживали только птицы. Волков, коней, лис, куниц давно перебили. Те, кому удалось спастись, спрятались глубоко в чаще. Поговаривали, будто у них там давно уже свои поселения – зачарованные, скрытые от чужих глаз.

Дербнику повезло меньше. Его матерью была банная девка. Сперва она не уделяла ему много внимания – до пятой весны, пока не выяснилось, что в нем теплились чары. Тогда Дербника отдали в птичник, нарекли по-новому и начали обучать.

В те дни он не понимал, отчего старшие гоняли их со злостью и кричали, что нужно быть быстрее, ловчее, вовремя прятаться и глядеть в оба. Потом возле слобод увидели чужаков – и младших отправили прикрывать спины.

Чужаки оказались чародеями из другого княжества. Их с боем теснили к городским стенам, пока не пришла подмога. Поняв, что их либо убьют, либо возьмут в плен, чародеи растворились в воздухе. А княжеским птицам пришлось возвращаться домой с подбитыми крыльями. Двоих потом сожгли на погребальном костре.

Дербник на всю жизнь запомнил, как старшие кривились от гари и рассказывали про войну, что началась триста лет назад. С тех пор все встало на свои места. Дербник понял, почему князь создал именно птичник, почему в Гданеце не было других перевертышей и почему старшие кричали на младших до хрипа.

– Открылся! – воскликнула Зденка и, воспользовавшись его задумчивостью, ударила ножом с левого бока.

Меч она не носила – слишком тяжело, только ножи и лук со стрелами. Первое – для ближнего боя, второе – для дальнего.

Миг – и Дербник упал на спину. Зденка победно хохотнула и протянула руку. Рослая, крупная, с короткой темной косой, она глядела исподлобья и радовалась быстрой победе.

Нет, так не пойдет.

Дербник вскочил и тут же ударил Зденку в плечо. Та вскрикнула и замахнулась ногой, целясь в живот. Дербник уклонился. Биться дальше он уже не хотел, но Зденка не унималась. Будь на его месте Пугач, давно бы отстала, побежала на кухню за квасом и похлебкой. Но именно его, Дербника, Зденка почему-то особенно не любила.

– Сипуха, – злобно шикнул он. – Хватит!

– Ах ты! – рыкнула Зденка. – С-сволочь!

Зденка ненавидела свое настоящее имя. Сипуха – надо же! Простая безродная сова, вся жизнь которой состояла из полетов между столицей и дальними землями. Она жила в птичнике и должна была умереть за него, как многие.

Звонкое «Зденка» придавало хоть какой-то значимости, отличало от прочих и напоминало: ты не только птица, но и человек, из плоти, крови и с сердцем.

Дербник, конечно, знал об этом – и применял то знание с умом.

Казалось, она вот-вот набросится, расцарапает ему лицо. До мяса, так, чтобы одни глазницы виднелись из-под кровавой каши. Эта ярость была настолько сильной, что Дербник, почувствовав ее, поспешил извиниться:

– Прости, – и тут же добавил: – Но ты и впрямь разошлась.

– Поэтому ты решил разозлить меня еще больше? – хмыкнула Зденка.

– Тебя надо было выдернуть из кровавого хмеля, – пожал плечами Дербник. – Хотя бытак.

– В следующий раз скажи, что я безумная. – Она отвернулась и пошла к лавке, которая стояла у самой стены. – Что глупая, что криворукая. Да что угодно, лишь бы не это.

– Хорошо, – Дербник вздохнул. – Я учту.

Их часто ставили вместе, потому что видели: на Дербника Зденка кидалась как бешеная, дралась так, словно впрямь хотела разодрать горло. Старшие думали, что это ей на пользу. Дербник считал иначе. Потому что кровавый хмель. Он кружит голову перевертышам сильнее браги, затягивает в безумие. Наверное, поэтому печально известный Лихослав был могучим. Сумасшествие, чернота в голове, дырявая душа – и ворожба, что высвобождала силы.

Но пойди скажи об этом Сытнику – мигом получишь по голове. Еще и накричат потом, повторяя, что на бойне у них не будет ни времени, ни поблажек. Ты либо побеждаешь, либо сбегаешь, либо лежишь мертвым.

На долю Сытника выпала горечь. Ему не повезло родиться во времена, когда на окраинах княжества вспыхивала одна стычка за другой. И его еще безусым отправили туда – стеречь, выслеживать и предупреждать своих. Ходили слухи, будто с тех пор Сытник оборачивался не медовой совой, а багряной – слишком сильно кровь въелась в перья. Дербник видел его в птичьем обличье и знал: врут. Обычный сыч, только глаза словно неживые.

– Будь осторожнее, ладно? – Дербник подошел к Зденке и коснулся ее плеча. Она вздрогнула. – Кровавый хмель – это не шутки.

– Я знаю, – она отмахнулась. – Все в порядке, не беспокойся.

Дербник облегченно выдохнул и побрел в сторону кухни. Та находилась неподалеку от клети[4]– чтобы кухарки могли найти недостающую пшеницу, репу или муку. Там же хранился хмель, в бочонках со смачным, древесно-бражным, запахом.

Усмехнувшись, Дербник остановился у клети. Нет, перекусит в другой раз – после добротной драки лучше выпить, но немного. Иначе Сытник разозлится и отправит на забороло[5]– стоять на страже целую ночь. С него станется… Тьфу!

Дербник завернул к клети и прошел внутрь. С урчанием он коснулся знакомой бочки, нащупал затычку и… Да, кружка. Дербник повернулся и нашел в углу целый ряд. Любили же княжеские птицы выпить! Без этого и служба не служба вовсе, а какое-то мучение.

Дербник почти ощутил прохладную, пенную брагу на языке, как вдруг у двери появилась тень.

– Эй! – громогласно начал витязь. – Тебя княжна Марья к себе просит.

Хорошо, что не успел выпить! И плохо, что княжне захотелось повидаться в этот миг. Застонав, Дербник поднялся и побрел во двор. Витязь осмотрел его, цокнул языком и добавил:

– Княжна ждет тебя в трапезной. Умойся да причешись хотя бы.

Причесаться, как же. Тут бы остыть поскорее и хорошенько поесть. Дербник Марье не нужен ни причесанным, ни нарядным. Он усмехнулся, вспомнив, как хорохорился поначалу, ходил чуть ли не петухом перед княжной, а потом Сытник позвал его в сторону и все объяснил. Птицы – слуги. Их любят за перья, острые когти, ясные глаза и верность князю. Остальное не имеет значения.

«Княжна Марья может установить мир. Ты можешь… Нет, ты должен защищать ее любой ценой, но никогда не смей просить у нее большего, чем тебе дает князь Мирояр».

Что-то внутри лопнуло в тот миг. Надорвалось. Дербник перестал заглядываться на Марью, да и сенные девки знали свое дело: они помогали прогонять мрачные мысли жаркими поцелуями.

Княжна, видимо, заприметила его, потому часто обращалась за помощью. Отнекиваться он не стал. О, глаза – дивные, словно переливчатые перья. И коса. И взгляд. Да, ради такого не жалко было умереть.

Дербник прошел мимо Зденки прямиком в терем и поднялся по знакомой лестнице. Древесное кружево отозвалось скрипом. Неужели не починили с лета? Странно. Надо будет сказать кому-нибудь, но незаметно, иначе обругают, мол, чего это ты вздумал сомневаться в красоте терема.

Наконец показалась трапезная. Витязи пропустили его вперед и отошли в сторону. Дербник на миг застыл у порога, мысленно обругал себя за нерешительность и шагнул дальше. Боги-боги, как бы живот не свернуло от вида мяса!

– Звала? – он мельком взглянул на Марью. Красавица, как и всегда.

– Поклонись, негодник! – донеслось ворчание Вацлавы. Ее Дербник заметил не сразу – старуха стояла возле окна и глядела коршуном. – С княжной разговариваешь!

– Все в порядке! – ответила та. – Можешь ступать.

Вацлава покачала головой и вышла, не переставая ругать неопрятного молодца.

– Словно ворона кричит, – фыркнул он.

– Надеюсь, она этого не услышала, – едва слышно хихикнула Марья. – Присаживайся. Ты ведь наверняка голоден.

О, страшно сказать! Когда еще представится такой случай! На столе были кружки с квасом, печеное мясо, похлебка, крынка молока и хлеб. Ишь как расстарались!

Позабыв про все на свете, Дербник присел в стороне и схватился за кусок свинины, сочный, горячий, пахучий. Он жевал совершенно не так, как это делали бояре и другие приближенные князя – и пусть. Кажется, Марью это даже забавляло. Как диковинки на ярмарке.

А еще – свечи. Надо же, новую веру дед Марьи отверг и выгнал странных людей, что размахивали крестами в разные стороны, а свечи у них позаимствовал. И правильно: горели они дольше и мягче лучин[6].

Дербнику тоже нравились свечи, хотя некоторые по-прежнему любили зажигать сухие ветки. Лучина горела быстро и ярко, свеча – плавно. Тонкая полоска пламени словно согревала душу и защищала ее от злых духов и холода в зимнюю пору.

– Так чего хотела-то? – Дербник схватил другой кусок. Ах, лишь бы не смотреть на княжну, не видеть лица и густой косы. – Ох и кормят вас тут!..

– Дербник-Дербник, – звонко защебетала Марья. Какой птицей стала бы она?.. – Как думаешь, что будет, если мы освободим чародея из Черногорья?

Хлюп – мясо свалилось в миску. Дербник уставился на княжну так, словно увидел ее впервые. В голову даже закралось подозрение: действительно ли перед ним Марья, а не насланный кем-то морок?

– Ты чего это? – Дербник сглотнул. – Княжна…

– О боги-боги, – она поджала губы. – Нет покоя нашим землям с тех самых пор, но вдруг, – заговорила еще тише, – если мы освободим Лихослава, то настанет мир?

Мир?! Благодаря чародею, которого худо-бедно упекли в горы? Звучало как очень, очень паршивая шутка.

Да, ему приходилось слышать о том, что по обряду и по воле богов запертый чародей должен был выполнить желание человека, который освободит его, только то ведь слухи! Речи кощунов, стрекотанье безмозглых птиц – и ничего больше.