Я выжгу в себе месть

Все права защищены. Никакая часть данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме без письменного разрешения владельцев авторских прав.

© Д. Чайковская, текст, 2023

© Макет, оформление. ООО «РОСМЭН», 2023

Пролог

В избе старого кмета лежали серьги из червонного золота, шелковые ленты, яркие наряды и кокошники всех цветов с бисерными нитками. Недурно, в общем-то, особенно для городской девки, которая приехала погостить в Ближние Вьюнки вместе с матерью. Калина – племянница кмета – хмурилась и вечно перебирала свои украшения. Наверняка тосковала по городским стенам, но уезжать они пока не собирались.

Деревенские постоянно заглядывали в дом. Молодицы с завистью рассматривали красочные поневы, дорогие ленты и каменья, а молодцы чуть не сворачивали шеи, глазея на девку.

– Ишь, какие любопытные, – фыркала Калина.

У всех девок – белые да красные платки, а она приехала, словно княжна, в кокошнике да в каменьях. Но ничего, пусть смотрят и душат себя завистью. Молодице положено рядиться дорого и богато, иначе никто не посватается. А так, глядишь, осенью нагрянут один за другим.

Тем более что в Ближних Вьюнках догорало лето. Пахло поздними яблоками, колосьями и медовым сбитнем. Большинство молодиц бродили с корзинами по перелеску, выискивая грибы. Калина осмотрелась и решила последовать за ними. Взяла корзинку и побежала к перелеску. Стоило ей подойти, как девки мигом окружили с разных сторон.

– А пошли с нами по грибы? – подхватили ее под белы руки. – Вон там у речки та-а-акие белые растут!

Девки засмеялись. Калина пожала плечами и согласилась. Она ведь и так собиралась поискать разных лисичек, подберезовиков, опенков, а если белые попадутся, то вообще прекрасно будет!

Но ей не везло. Пока другие набирали целые корзины, Калине попадались сплошные поганки с тоненькими ножками. Стало до злости обидно. Неужели она окажется слабее девок из глуши?! А шиш! Насобирает и принесет домой корзину белых!

С этой мыслью она пошла через перелесок, травянистый, но совершенно безгрибный. А вот в лесу уже было получше: то тут, то там прятались круглые коричневые шапочки. Калина выхватывала их взглядом, очищала от травы и срезала. Самые здоровые, размером с кулак, почти забились под землю и покрылись мхом – с первого взгляда и не заметишь. Приходилось заглядывать под каждый куст, обходить кругом деревья, проверять мшистые камни. Всюду могли прятаться знакомые шапочки.

Сама того не заметив, Калина пришла к незнакомой избушке. Ворота во двор были открыты, а тропка под ногами внезапно сделалась невидимой. Выхода не было – пришлось зайти во двор и постучать в дверь.

«Уж не ведьма ли тут живет?» – мелькнула страшная мысль, но на месте тропки уже вились заросли шиповника.

По телу пробежали мурашки. Жуткий страх пробрал Калину. Она не знала, что делать: то ли бежать, пытаясь пробиться сквозь заросли, то ли спрятаться за дерево. Так и замерла на месте, словно какая-то не́жичка.

Неизвестно, сколько бы Калина там простояла, может, и до вечера, если бы дверь не отворилась с жутким, почти ужасающим скрипом.

– Чего надобно? – выглянула седая женщина. Высокая, статная, ничуть не сгорбленная и немного полноватая. Поджав тонкие губы, она с любопытством оглядела Калину. – Что, в ученицы пришла проситься?

– Да нет, – вздрогнула та. – Я заблудилась просто…

– Заблудилась, – задумчиво произнесла незнакомка. – Ну-ну. Заходи, заблудшая, чаю попьем, пряников поедим. У меня как раз земляничный настоялся.

Внутри пахло травами и какими-то лекарствами, всюду висели охапки растений, из печки посверкивали багряные глаза. Калина испуганно вжалась в лавку. Ее трясло от страха так, что хотелось провалиться сквозь землю.

– Да не бойся, – фыркнула хозяйка. – Не собираюсь я тебя есть.

– Есть? – Калина не поверила своим ушам. – Вы… ведьма?

Незнакомка рассмеялась, но не зло, а как-то по-доброму.

– Она самая, – хмыкнула. – Ягиня, которая Костяная. Живу тут который век и ищу ладную ученицу. Если Лес тебя привел, значит, можешь ею стать.

– Я не хочу становиться ведьмой! – возмутилась Калина. – Меня матушка ждет. И жених. И отец.

– Во как. – Ягиня покачала головой. – Ну ничего, пей чай, а на меня не обращай внимания.

Калина отхлебнула из чашки. Напиток был в меру сладким и отдавал спелой земляникой. Она повернулась, чтобы поблагодарить хозяйку, и замерла – та перебирала в руках колоду карт. Жуть какая! Нянюшка постоянно пугала Калину, рассказывая, что недобрые и страшные старухи затаиваются в своих избах, как паучихи – в темных пыльных углах, и выплетают всякую злую ворожбу, и не без помощи гадальных карт.

Разложив потертые карты, Ягиня хмыкнула и произнесла задумчиво:

– Будь по-твоему, девка. Как доешь пряник, я отведу тебя к перелеску.

Калина не знала, радоваться ей или плакать. Ведьмино угощение не лезло в рот, хотелось уйти как можно скорее и больше никогда не возвращаться в это проклятое место. Уж лучше вечно служить волхвам или сторожить пламя в капище, чем жить в глухом Лесу, родниться с чудовищами и отдаляться от всего человеческого!

Наконец Костяная Ягиня вывела ее за ворота. Две пары глаз проводили их взглядами, полными любопытства. Калина чувствовала, как духи смотрели им в спины, но страх не позволял обернуться, скорее наоборот – гнал прочь от ведьминой избушки.

Они шли по удивительно ровной тропке. Калина почти бежала, стараясь побыстрее прийти в деревню, пусть без корзины, зато живая. Стоило тропке вильнуть, как лесной мрак исчез, – широкие дубы и ели будто бы растворились.

– Ну все, – спокойно сказала ведьма. – Дальше перелесок, а за ним – твоя деревня. Не заблудишься, теперь уж точно нет.

– Благодарствую! – произнесла Калина.

Ее учили, что на добро надо отвечать добром, даже если перед тобой – ведьма.

– Успеешь еще поблагодарить, – как-то хитро усмехнулась Ягиня. – Ступай.

К удивлению деревенских девок, Калина вернулась из смарагдовых дебрей целехонькой. Заплаканная мать кинулась к ней, прижала к себе и поклялась больше не отпускать одну. Слухи по Ближним Вьюнкам разносились быстро, поэтому о погибели молодицы в Лесу уже знали все. Как же на нее смотрели, когда она шагала по дороге, уставшая, но живая!

О, Калина пообещала себе, что никогда не забудет этих взглядов, а свое ощущение превосходства над другими обязательно передаст дочерям и сыновьям. Как ни крути, а девка должна сохранять гордость, даже если с ней случилось что-то мерзкое, точнее, особенно если с ней что-то случилось.

Неровные стежки

Не сиделось Васили́ке в купеческом доме. Отец ее много разъезжал по заморским краям, торговал шелками, мехами, каменьями, а по возвращении рассказывал такое, что у нее поневоле загорались глаза. Даром что мачеха раз за разом повторяла, мол, здоровой девке пора замуж. Полная и вечно недовольная Калина не была ей родной матерью, поэтому особой теплоты к Василике не питала, но и делать из купеческой дочки посмешище не собиралась. Шутка ли, девке шел семнадцатый год, а она до сих пор не была сосватана. Так ведь и дурные слухи про их семью могут пойти, и тогда никто не посмотрит на старших дочерей.

Да, были у них молодцы на примете, но и те косились на Василику. Калина мечтала выдать замуж старших, но хлопцам побогаче больше нравилась младшая Василика. Все было при ней: и статное тело, и крепкая русая коса, и цветастые поневы с рубахами, и кокошники с разными каменьями, и усерязи[1] дивной красоты, и даже заморские мази. Одной лишь головы не было, как говорила мачеха. Да, не хотела Василика замуж. То дегтем перемажется к приходу жениха, то целую седмицу не купается, то просто сбежит со смотрин в дикий Лес.

Ей настолько полюбилась непроглядная чаща, что она могла пропадать там целыми днями, являясь домой под вечер. Другие люди дикого Леса опасались, говорили, что там испокон веков живет злая ведьма, а изба ее сделана из человеческих костей. Но Василика много раз проходила мимо того дома – самого обычного, деревянного и с трубой. Правда, заходить к Костяной Ягине боялась. Мало ли, вдруг есть в рассказах крупица правды?

– Опять она за свое, ты погляди! – пробурчала Калина на вернувшуюся из Лесу Василику. – Вся в листьях и колючках, чтоб тебя, неугомонную, Ягиня сварила, раз замуж за Миклая не хочешь!

Видела Василика того Миклая – бородатого, пахнущего дурной брагой и потом. Статный воин и служил у самого князя. Жаль только, что ее он совершенно не привлекал, – не нравились ей могучие богатыри. Калина сыпала искрами, кричала, что отправит Василику в черную избу, где доживали свой век старые девы, прислуживая богам; что нажалуется отцу, и тот силком выдаст ее замуж за первого встречного, а после приказала всем трем дочерям вышивать багряными цветами полотенце. Калина собиралась преподнести его мужу – ценный дар, сделанный родными руками.

– Чтоб ни шагу из дома! – шикнула купчиха, гневно глянув на Василику, и с грохотом захлопнула тяжелую дверь.

Купеческая дочка с тяжелым вздохом уставилась на связку нитей. Вышивание не входило в число ее любимых занятий, чего нельзя было сказать о сестрах, – те радовались каждому ровному стежку и старательно вышивали целые цветастые поляны, украшая полотенца, скатерти и собственные рубахи и поневы. У Василики все было наоборот: ее единственная работа – несчастные вкривь и вкось вытканные маки – смотрелась жутко. Иной раз казалось, будто цветы ехидно улыбались, мол, не дадимся в руки, отобьемся кривыми лепестками. На изнаночную сторону и вовсе было страшно взглянуть – столько узлов! Василика пыталась подвязывать нитки аккуратно, как делали сестры, а получались огромные нитяные комки, мешающие друг другу.

– Как там твой подвенечный наряд, сестренка? – елейно усмехнулась Марва, считавшаяся лучшей рукодельницей в семье. – Не готов ли еще?

– Пока нет, – ответила Василика. – Но я тружусь над ним.

Марва и Любава переглянулись и заливисто захохотали. У них самих сундуки с приданым давно были готовы. Каждая выткала и вышила себе по белому платью, украсила каменьями и теперь ожидала суженого. У Василики лежал кусок ткани с кривым шитьем. Она временами страдала над ним под суровым присмотром мачехи, которая качала головой и говорила, что не будет из Василики доброй и умелой хозяйки, если та не может сделать даже подвенечного платья.

– Кто ж с подола-то начинает, – сокрушалась Калина. – Совсем девка ума лишилась, хоть и молодая еще.

Купчиха много раз угрожала ей черной избой и обещала, что однажды утром приедут за Василикой служители богов и утащат ее силком, если сама не согласится уйти.

– А что, разве под венец силком идти лучше? – отвечала падчерица. – В черной избе хоть мужика обхаживать не надо.

Калина краснела и с трудом сдерживалась, чтобы не свернуть глупой девке голову. Еще бы, кто же сравнивает замужество с прислуживанием богам?! Только страшные дуры, которым не повезло родиться бедными, бледными, худощавыми, с редкими волосами и впалыми щеками.

Василика, тяжело вздыхая, сплетала багровые нитки и втайне надеялась, что однажды отправится в Лес и исчезнет. Не услышит больше упреков мачехи и насмешек сестер, не будет наряжаться на смотрины и поражаться жутким сальным молодцам, которые выглядели не красивее лохматых лешачат. Она мечтала о невозможном – о славной воле, когда не надо колоть руки иголкой и мучиться над вышиванием целыми вечерами. Но девкам нельзя было даже допускать подобных мыслей. Все знали, что главное в жизни – теплая изба и храпящий мужик под боком. Какой, не важно.

Василика смотрела, как ладно выходили у сестер зеленые листочки, и неохотно завидовала. Наверняка мачеха похвалит их за трудолюбие, а ее снова начнет бранить одними и теми же словами.

Поначалу, когда отец только женился, Калина была доброй и относилась к падчерице с теплотой, стараясь не обделять ее лаской. И леденцы дарила, и ткани хорошие для нарядов выбирала, и следила, чтобы все девки сытно ели и оставались румяными, – словом, заботилась. Но когда у Василики пряжа с шитьем начали валиться из рук, а на смотрины она стала приходить в жутких одеяниях, Калина заподозрила неладное и забила тревогу. Поначалу мачеха пыталась мягко говорить с Василикой, намекая, что девке стоило бы выйти замуж, но та вроде слушала, а потом убегала в Лес и бродила по узким тропам среди деревьев и кустарников. Мачеха злилась, надеясь: чем сильнее отругает, тем больше будет стараться безрукая падчерица в следующий раз.

Василика возилась с нитками, а сама думала, как там ее верный конь Яшень, достаточно ли овса ему давали, ласково ли гладили по рыжей гриве. Когда отец вернулся с подарками, дома устроили пир. Красавице Марве достался сверкающий кокошник, пышнотелой Любаве – жемчужные бусы, а младшая Василика, как и просила, получила славного жеребца. Помнится, Калину чуть не хватил удар. Купчиха кричала на мужа, напоминая, что потакать прихотям глупой девки не следует, что Василика до сих пор отказывается ходить на смотрины.

– Глаза б мои не видели, как она по лесам скачет! – причитала Калина.

– Так ведь и так не видят, матушка, – отвечала падчерица. – Или вы следом за мной скачете?

– Ах ты ж, бесстыдница! – пуще прежнего завопила мачеха. – А ну бегом в свою комнату, и чтобы не выходила до вечера!

Василика правда не понимала, почему Калина не выдаст замуж двух старших, тем более что им давно пора было. Отчего-то мачеха прицепилась к ней, как репей к подолу, и не отставала.

Василика тяжело вздыхала, перебирая воспоминания и стараясь хоть как-то отвлечься от опостылевшего шитья. Черная изба уже не казалась такой пугающей. Почему бы и впрямь не податься в божьи служки? Поддерживала бы святое пламя, ворожила на птичьих костях, предсказывая судьбу князьям, их женам и детям, и никто не посмел бы сказать ей слова поперек. Дев из черных изб уважали, иной раз приглашали на пиры, хоть и болтали за спиной дурное, поговаривая, будто у них под подолом вместо белых ног – копыта, а снизу торчат хвосты. Интересно – правда или пустые слухи?

Василика взглянула на догорающую свечу и усмехнулась собственной шальной мысли. Не сбежать ли ей вместе с Яшенем на вечерок? Мачеха подумает, что она вышивает или спит, а в конюшню не сразу заглянет. Если ее и хватятся, то очень не скоро.

Спутавшиеся в очередной раз нити выпали из рук вместе с тканью. Василика быстро переоделась, потушила огарок и тихонько, как мышь, пробралась во внутренний двор. Измотанные слуги смотрели третий сон, петухи молчали, дожидаясь рассвета, только Трехликая Богиня-Мать со своими многочисленными детьми глядела на Василику и словно улыбалась.

Огненный Яшень радостно заржал, увидев хозяйку. Пришлось шикнуть на коня – иначе всех перебудит, и тогда Калина начнет кричать и хвататься за сердце. Василика взяла Яшеня под уздцы и вывела из конюшни, ступая тихо-тихо, без лишних шорохов. Когда ворота остались позади, она облегченно выдохнула, вскочила в мягкое седло и натянула поводья. Конь громко заржал и понес ее далеко-далеко. Не успела она мигнуть, как батюшкин дом вместе с рядом других купеческих крыш скрылся в ночной мгле.

Калина давно собиралась перебраться в город вместе с дочерьми, чтобы быть поближе к людям и подальше от жути и навий, но все время находились другие дела. Чутье подсказывало Василике, что скоро закончится ее вольное житье, – однажды мачеха вспыхнет и прикажет собрать все добро в сундуки, приготовить несколько возов, схватит падчерицу за косу, посадит рядом с собой, чтобы наверняка не сбежала, и поедут они в новый дом.

Яшень пересек перелесок и побежал по знакомым тропкам. Любопытные лешачата тут же запрыгали вокруг. Раньше они пытались пугать Василику, но потом подружились с ней. Она приносила детям Лешего пироги, мед, варенье – все, что было легко утащить с кухни. За это лешачата полюбили ее и пускали в самую глубь чащи, где не ездили одинокие всадники. Все знали, что лесной царь обожал путать маленькие тропки и переплетать их так, чтобы добрый человек не выбрался из его владений живым.

Но Василику это не пугало, напротив, что-то скреблось в ее сердце и взывало к смарагдовым духам, как будто душа ее хотела вечно блуждать между широкими деревьями, весной покрывать их зеленью, летом наполнять теплом, осенью собирать хрустящие листья, а зимой – морозить и укрывать мягким снегом. Калина, узнав о таких мыслях падчерицы, наверняка затряслась и упала бы, поэтому Василика не могла сказать мачехе правду.

Ни один из молодцев не приглянулся, ведь сердце ее уже давно было отдано змеящимся тропкам, шелестящим кронам, толстым древесным жилам и пляшущим лешачатам. Иногда она даже завидовала Костяной Ягине. Ее изба стояла среди необъятных дубов и статных кленов. Если не всмотреться, можно и не заметить ворот – старых, почти заросших и наверняка скрипучих, хотя Василика ни разу не видела, чтобы они открывались или закрывались, как будто и не жил никто в том доме.

Яшень навострил уши. Ведьмина изба внушала ему неподдельный ужас. Лешачата затихли и поползли в разные стороны. Боялись. Василика тоже инстинктивно задрожала и повернула коня. Страшно. Чудилось, что за воротами валяются груды человеческих костей, а когтистая Ягиня за столом доедает человечью ногу, сверкая нелюдскими глазами. Говорили, что ей минул четвертый век. Князья сменялись, умирали простые люди, а костяная ведьма жила и подпитывалась горячей кровью. Ела и животных, но чаще всего хватала любопытных людей, которые забрались глубоко в Лес. Интересно, почему ведьма не трогала ее, Василику? Могла ведь выскочить из-за ворот и схватить, но нет, видимо, не по вкусу ей была молодая девка. Может, ведьма предпочитала охотиться и любила, когда добрый человек кричал и вырывался, а не сам шел в морщинистые руки?

Яшень погнал подальше от колдовского края. Лешачата проводили Василику любопытными взглядами. Наверняка расстроились, что не принесла им гостинцев. Что поделать, не всякий раз получалось что-то стянуть. Однажды Василику застукала кухарка. Пришлось наврать, что захотелось поесть вишневого варенья прямиком посреди ночи, а будить слуг было несподручно. Та вроде бы поверила, но посмотрела косо. С тех пор Василика проявляла осторожность. Мало ли, вдруг кто расскажет мачехе, а та заподозрит неладное.

Ночной воздух приятно холодил. В Лесу было особенно свежо, намного лучше, чем в людной деревушке или городке. Вечерами трактиры стояли полупустые – кому охота в такую погоду сидеть в четырех стенах, вдыхать жаркий воздух и есть жирную похлебку. Другое дело – цветочно-травяные ковры. Иногда на растущую луну Василика замечала возле опушки лекарок и колдуний, выискивающих целебные и волшебные травы, которые нужно собирать при нарастающей луне. Вот и теперь две женщины бродили неподалеку. Она видела их силуэты, но не стала подходить близко. Василика надеялась, что они не обратят на нее внимания. Поговаривали, будто у лекарок и колдуний были птичьи глаза вместо человеческих, потому они умели собирать и выплетать венки даже в непроглядной тьме. Так благословила их Трехликая Богиня-Пряха, питавшая особую любовь к разным ведающим.

Яшень понес Василику к дому. Они враз проскочили цветочный ковер, пшенично-горькое поле, где колоски сплетались с полынью, и подъехали к самому краю родной деревни. Домики чернели, не было видно ни одного огонька. Все еще спали, а петухи только-только открывали глаза, чтобы прокричать первый раз и возвестить, что скоро начнет подниматься солнце. Василика спрыгнула на землю, взяла коня за поводья и тихонько повела сквозь скрипучие ворота. Они прошмыгнули во внутренний двор. Хорошо, что Яшень понимал ее, научился бесшумно переступать и не фырчать лишний раз. Василика отвела его в стойло, сняла седло, насыпала овса и проверила, хватает ли воды в деревянной колоде. Потом проскользнула в дом по лестнице для дворовых девок, разделась и легла в давно остывшую постель.

Ей это было не впервой. Обычно Калина не замечала или не хотела замечать ночных прогулок, реже – услышав от слуг, с криками запирала Василику в комнате, заставляя трудиться над подвенечным нарядом и пришивать к подолу бусины и багряные кружева. Василика работала медленно, отчасти потому, что не получалось, а отчасти потому, что чутье шептало ей: Калина не выдаст ее замуж, пока не будет готов наряд. Не станет мачеха позориться, не пойдет к швее. Так поступали только самые неумелые рукодельницы. Потом их высмеивали настолько сильно, что страшно было выйти из дому. Поэтому каждая молодая девка знала: плохонький, но собственной работы наряд лучше, чем цветастый, с шитьем, сделанный чужими руками. Хотя рассказывали, что столичные белоручки прикасались к шитью лишь для вида, а сами держали в доме умелых рукодельниц, которые могли и полотенца цветами расшить, и каменья нитками скрепить, и кокошник подправить.

Но в их далекой Радогощи было принято по-другому. Иначе Калина не стала бы суетиться и следить за всеми тремя девками, чтобы каждая могла в любой миг нарядиться, показаться жениху и ждать сватов после удачных смотрин. Василика застонала, вспомнив, что к свадебному наряду нужен еще и каравай, румяный, пышный и с солью. Всякая невеста должна преподнести его дорогим гостям и подождать, пока те насытятся, а заодно и поймут, что девка – та еще умелица. И зачем оно, если у них все равно готовят слуги? Спросить бы у Калины, да только она снова схватится за сердце и назовет Василику непутевой. А может, мачеха и сама не знала? Делала, как заведено, чтобы люди не засмеяли, и только. В Радогощи, да и других деревнях чтили старые обряды и с уважением относились к тем, кто выполнял их.

Василика тяжело вздохнула и зарылась в тонкое летнее одеяло, свернувшись в комок. Яркая луна светила за окном и словно бы подмигивала ей, мол, знаю я, девка, твою тайну, но не боись, никому не расскажу. Оставалось верить, что Калина не узнает и подумает, будто падчерица просидела за багряными цветами весь вечер, пока не погас тонкий огарок на расписном блюдце.

С этой мыслью Василика провалилась в глубокий сон. Ей виделся Лес – дикий, непроглядный, с вывернутыми корнями и мшистыми пнями, на которых росли грибы. Посвистывал летний прохладный ветер, шелестели кронами и скрипели огромные дубы, зовя ее. Они просили Василику зайти поглубже, куда еще не ступали люди, и она шла, перескакивая с тропинки на тропинку и проскальзывая между стволами. Вдруг возник тонкий огонек. Он поманил Василику. Она быстро побежала к нему, нагибаясь и уклоняясь от еловых лап. Вверху ухнул филин, сорвавшийся с ветки. Птица взглянула на Василику и вдруг превратилась в жуткую седую ведьму. Она хрипло захохотала и попыталась протянуть пятнистые руки к испуганной девке. От страха, пробравшего все тело, Василика подскочила в постели и открыла глаза.

Солнечные лучи ярко освещали комнату. Позднее утро было в самом разгаре. Вставать не хотелось. Наверняка за дверью ее уже поджидала мачеха или сестры. Снова будут крики. Василика сладко потянулась на мягких подушках и отбросила одеяло. Она быстро сменила нательную рубаху с алым шитьем, бросила в рот клюкву и надкусила. Брызнул кислый сок. Василика сморщилась и тут же улыбнулась. Славные ягоды, хоть и подсохшие с прошлого дня.

Она вышла из опочевальни и прикрыла дверь. Стоило спуститься по лестнице, как к ней тут же подскочила Любава.

– А вот и наша расчудесная лесавка проснулась! – медово проворковала сестра и мигом схватила Василику за руку. – Пойдем же, матушка давно хочет с тобой поговорить.

Василике стало не по себе. Если Любава так заговорила, значит, жди беды. Калина наверняка в гневе, запрет ее в комнате или прикажет выйти на смотрины к сыновьям кметов. Последних купчиха считала самыми недостойными. Бедные деревенские старшины жили чуть лучше простых людей. То была неровня богатым купцам, которые ходили по княжеским теремам и плавали на расписных ладьях, видели заморские чудеса. Но с мачехи станется. Она давно грозилась, мол, не сошьешь свадебного наряда сама, схожу к швее, а после силком потащу к сватам и отправлю в ближайший кметов дом, чтобы знала дурная девка, что потеряла из-за собственной глупости.

Василика тряслась всем телом, надеясь, что мачеха посадит ее за шитье. Меньшее зло, в конце концов. Калина, вопреки обыкновению, спокойно сидела за столом и жевала медовый пряник. Не топала ногами, не краснела от гнева, не пыталась схватить нерадивую падчерицу за косу. Осмотрев Василику, вздохнула и покачала головой.

– Догулялась, нерадивая, – фыркнула Калина. – Хватит с меня твоих выходок, сил уже нет ум вбивать в дурную голову. Седлай своего коня и поезжай прямиком к Костяной Ягине. А если сама не поедешь, попрошу слуг проводить аж до избы. И чтоб духу твоего в доме не было! – не выдержав, вскричала мачеха. – Ешь с лесавками, покрывайся мшистой кожей и вой на болотах вместе с водяницами, но к добрым людям не вздумай соваться! Увижу тебя в Радогощи или других деревнях, выдам за первого встречного и не пожалею, так и знай.