Я выжгу в себе месть

– Распоясался, – пробормотала ведьма. – Вечно все не как у братьев.

Светоч, Месяц и Мрак, не зная сна, объезжали землю кругом. Боги наказали им останавливаться для отдыха только у ведьм, обитавших возле Грани. Каждый из братьев мог немного отдохнуть и поесть, а после должен был снова отправляться в путь. Но если багряный Светоч и бледный Месяц покорно выполняли волю богов, то Мрак вечно норовил вытворить что-то лихое, а потом ускакать со злым хохотом.

– Паршивец, – фыркнула Ягиня, вспомнив дикий взгляд черного всадника. – Но ничего, и на тебя найду управу.

– Найди уж, хозяюшка, – зашевелился рядом Всполох. – А то спасу от него, окаянного, не будет.

Сила Мораны утекла с талым снегом, и на отогретой земле проросли травы, а вместе с ними – огромные ковры цветов. Их запах, пьяня, разливался по Лесу, полянам и лугам. Синие колокольчики, ландыши, лютики, нежные первоцветы разных оттенков – от желтого до небесно-голубого, а над ними склонялись ветви диких яблонь. Василика нежилась под солнцем, то и дело стряхивая с волос белые лепестки. Совсем рядом жужжали пчелы – тоже радовались и встречали первое тепло.

Сердце Василики радовалось вместе с растениями. Теплый ветер шевелил траву, рассказывая о том, что совсем скоро начнется жаркая пора и наступит певучее лето. Даже лесавки и те вышли из-за деревьев и начали выплетать венки, один другого краше. Маленький лешачонок тряхнул землисто-зелеными кудрями и подскочил к Василике, вложил ей в руки огромный травяно-желтый венок и отскочил, подмигнув. Она улыбнулась. Да, обитатели Леса наконец-то приняли ее.

Василика села посреди поляны. Но стоило ей надеть венок, как среди трав вытянулись огромные черные лапы, схватили ее и поволокли глубоко под землю. Она с криком полетела в пустоту, в стороне послышался злобный хохот. Ее затрясло, страх ударил в душу.

Неподдельный ужас вытолкнул Василику из кошмара. Она посмотрела на свои руки, потрогала лицо и наконец выдохнула. То был всего лишь сон. Ягиня возилась возле печи, замешивая тесто. Всполох вертелся рядом.

– Василика очнулась! – воскликнул дух.

– О, – подняла голову ведьма. – Долго же ты спала, молодица. Полтора дня пролежала.

– Что со мной было? – Василика провела ладонями по голове. Перед глазами как будто бы стоял туман, а внутри и того хуже – вертелся вихрь, переворачивая и тело, и душу.

– Что, что, – буркнула Ягиня. – То же, что и со всеми ведающими случается в самом начале пути.

Шепот алатырь-камня рассказал Василике о многом. Молодица широко раскрыла глаза, поняв вдруг, что ей открылось намного больше, чем раньше. Она чувствовала страх Всполоха, слышала хихиканье Домового, едва различимый топот возле ворот и видела… нити. Серебристые нити тянулись везде и всюду. Целый клубок плясал внутри Ягини, охваченный бледным пламенем, такой же, но чуть меньше, был у Всполоха, а в Лесу… Василика выглянула в окно и ахнула: весь Лес переливался серебристо-смарагдовым светом! Сколько нитей, сколько жизней! Лишь духи Нави были темны и пусты, без единого огонька внутри.

– Есть будешь? – спросила Ягиня.

В животе заурчало, но в горло не лез даже хлеб. Василика не понимала, как можно думать о еде, когда вокруг творилось… такое? Бурлящее пламя напоминало воду, кипящую в котелке. Это была сама Жизнь, ее чистый исток. Он звал ее, просил прижаться к ближайшему дереву и слиться с ним воедино, чтобы сердце Василики запело вместе с ветром и зелеными листьями, чтобы вся ее душа заплясала и закипела, сверкая гранями на солнце, как огромный смарагд.

Василика спрыгнула с печи, вышла во двор и ахнула. Хвойный Лес дышал силой и вместе с тем жаждал тепла и людской крови. Она остро почувствовала голод обитателей Нави, услышала холодное дыхание мавок и лешачат, шипение неупокоенных духов, бесконечный шепот трав и крон, тянущихся друг к другу и говорящих о разном.

И как она раньше не замечала? Василика чувствовала саму Жизнь, смаковала ее от всей души и дивилась переливчатому пению птиц, таких хрупких, легких и бесстрашных. Они не опасались Лешего, коварных русалок и неведомых чудищ. Их беспечности можно было позавидовать.

Ах, как захотелось заплясать, запеть, пустить по реке весенний венок и подмигнуть какому-нибудь молодцу, обещая скорую встречу, а потом не явиться! Лес вскружил Василике голову. Еще немного, и она вольется в лесной хоровод, обнимет зеленых лесавок и поддастся им, нежити на радость. В детях Лешего и в самих не было огней Жизни, вместо пламени у них внутри мелькали землистые тени, оттого и глаза их сверкали так злобно. Порождения нежити, лишенные пламени, они жаждали тепла и стремились пожирать его днями напролет. Дай им несколько капель крови, и они откроют тебе неведомые тропы, проведут сквозь зеленый полумрак, овраги и кочки к нужному месту, но никак иначе. Нечисть обожала кровь, горячую и сладкую, как только что сваренный сбитень.

Василика хмыкнула и покачала головой, а затем вернулась в избу. Не получит родня лесного хозяина сегодня доброй поживы. Да и ей ничего не надо было от мавок.

– Погадай мне, – вдруг попросила она Ягиню. – Ты ведь можешь?

– Дурное дело, – фыркнула ведьма. – Ты теперь на распутье находишься. Там столько дорог, что и карт не хватит.

– Даже на любовь? – усмехнулась Василика.

– Даже на любовь, – кивнула Ягиня. – Лучше сходи в баню, попарься, а потом берись за дело, раз есть не хочешь. Надо воды наносить и сделать несколько отваров. Рук не хватает.

Василика не стала спорить. Наверняка старая ведьма видела и знала больше ее. Может, и глаза ее глядели по-другому, не как у людей и не как у Василики? Она видела душу девки и могла сказать, чего ей и впрямь не хватает. Если отправляла купаться – значит, не зря, хотя Василике не очень хотелось идти в натопленную паркую мыльню.

В предбаннике молодица скинула посеревшую рубаху и похвалила Банника, который уже приготовил чистую одежду и полотенце. Лохматый дух захихикал и исчез. Василика улыбнулась и прошла в комнату, где стояли бочонки с теплой водой. Неподалеку лежал травяной веник. Эх, будет славно! Что-что, а мыться ей нравилось, хоть и часто не было сил для подготовки. Если в купеческом доме обо всем заботились чернавки, то здесь приходилось таскать ведра самой. Иногда этим занимался Домовой, но у духа находились и другие дела.

Василика взяла деревянный ковш, зачерпнула воды и вылила на себя. Вместе с потоком уходили пот и грязь, кожа очищалась, сперва белела, затем румянилась. Василика звонко, по-девичьи засмеялась и начала обливаться водой все быстрее, не забывая промывать русые волосы. Эх, хорошо, славно! Не водица то была, а настоящее море целебных огоньков. Жар гнал прочь все страхи и сомнения, очищал не только тело, но и душу, и Василике становилось удивительно легко.

Она отставила ковш в сторону, схватила травяной веник и принялась бить себя, прогоняя остатки черноты. И правильно – прочь треклятую тьму, нечего ей хозяйствовать в душе молодицы, и не простой, а ведьмы. Василика вдохнула запах хвои, можжевельника и полыни. Чудный веник! Не зря провозилась, собирая травы.

– О, совсем другое дело, – усмехнулась Ягиня, когда Василика вышла из мыльни румяная, чистая и с улыбкой аж до ушей. – Теперь, молодица, поешь и берись за работу. Дел мно-ого.

– Благодарю.

Василика придвинула миску со щами и с удовольствием начала хлебать. Пустой живот требовал сытной пищи.

– Да ты вся светишься! – хохотнул Всполох. – Ну прям ярче меня!

Блаженство, окутавшее Василику с головы до ног, не уходило. Жар пульсировал в крови, тело сияло и искрилось силой. Она с аппетитом доела и принялась за работу. Ягиня с усмешкой наблюдала и подсказывала. Ведьма могла бы собой гордиться – ее ученица с довольным урчанием таскала полные ведра, а потом смешивала травы и делала это так ладно, что даже Всполох поневоле залюбовался.

Работа кипела. Отвары варились, настаивались, заговоры начитывались, а ведь надо было еще между делом озаботиться ужином и непременно угостить Домового и Всполоха. Все давалось Василике необычайно легко. Закончив подметать избу и убедившись, что пряные зелья стоят в углу, она прошмыгнула во двор, взяла заскучавшего Яшеня и повела коня за ворота.

Ягиня была не против. Ведьма позволяла Василике вольно кататься по перелеску, а если та привозила с собой травы или снедь, то и вовсе радовалась. Вот и девице вдруг захотелось промчаться на коне, посидеть на тихой поляне и взглянуть издалека на Радогощь.

В ведьминой избе дни пролетали незаметно. Очень быстро русальная седмица сменилась месяцем липнем, когда травы, ягоды, грибы и впрямь липли к рукам, сами просились в туес, а деревенские дети бегали почти голышом и боялись только одного – злой Полудницы с острым серпом в руках.

Василика проскакала по перелеску, сделала круг-другой, выехала к опушке и привязала поводья к толстой ветке дуба, а сама уселась на зеленой траве, расплетать косу и напевать:

– Ой-ли-лю, ой-ли-лю, я тебя, родной, люблю. – Молодица улыбнулась верному коню. – В гриву травы заплетаю, вечным другом нарекаю.

И в самом деле, не петь же ей о добрых молодцах из Радогощи? Василика видела в них побратимов, с которыми можно пить сбитень, рисовать похабщину на земле, обкидываться снегом, но никак не миловаться у костра. А между тем душа ее девичья жаждала чего-то подобного, но признаться в том Василика не могла. Что Ягиня, что Калина – обе смотрели на молодиц снисходительно. Первая и вовсе посоветовала пить мятные чаи, чтобы унять жар в груди.

Отчего-то вспомнился молодец, что снился ей едва ли не каждую седмицу. В нем не было ничего красивого, а от черных ладоней веяло кровью и пеплом, но глаза парня горели таким пламенем, что сопротивляться она не могла. Такие воины не приезжали в Радогощь. Они состояли на службе у князя, рубили головы, жгли деревни, насиловали девок, а в свободное время пили вино. Эти молодцы казались Василике хуже духов Нави, ведь последние губили людей от голода, заложенного природой, но никак не по собственной прихоти.

Служители Нави… Она улыбнулась, вспомнив их красоту. Статные, ясноликие, с пышными кудрями и недобрыми взглядами. Если не всматриваться, то легко обманешься. Однажды Василике удалось поплясать с ними совсем немного. Она ухватилась за нечеловеческую руку и запрыгала вокруг костра, всматриваясь в костяную маску. К живым людям так не тянуло, как к духам. То была жуткая тяга. Ягиня вместе со Всполохом оттаскивали ее чуть ли не за косы. Ведьма грозила ей страшной карой, обещая выпороть так, что она не встанет еще пару седмиц, а потом будет спать добрую часть лета на животе. Духи шипели, не желая отпускать добычу, но Костяная вырвала из их лап Василику и утащила в избу, сыпля проклятиями.

– А бывает ли любовь вообще? – Василика грустно взглянула на Яшеня. – Калина отца не особо жаловала, да и девки наши миловались с молодцами только для того, чтобы потом друг перед дружкой хвастать.

Молодицы выли от горя, уходя в дом мужа, и это тоже казалось странным. Разве могла девка, идя за милого, заливаться слезами и обнимать порог родительского дома? Да, всем было велено выплакивать слезы до замужества, но, судя по всему, и после приходилось горько. И зачем тогда идти, если можно остаться?

Василика усмехнулась. Калина побагровела бы и назвала ее глупой. Ягиня на подобные вопросы лишь качала головой и повторяла, что люди слишком просты и не видят дальше собственных карманов. В чем-то ведьма была права. Василика вплела в густую косу еловые веточки. Мягкие волосы плохо смотрелись вместе с колючей хвоей, но переплетать не хотелось.

– Ладно, дружочек. – Она спрятала гребень в карман. – Надо возвращаться, а то дел еще много.

Не зря ведьма взбодрила Василику, придала ей целую гору сил. Ягиня надеялась, что она будет трудиться до глубокой ночи. Костяная была справедлива: сперва позволяла ученице отдохнуть, очиститься, впустить в тело силу и напитаться ею, подкрепиться, а лишь потом велела браться за дела и работать до тех пор, пока луна не начнет клониться к земле и пока силы не покинут Василику.

Ведьма не позволяла ей ни подолгу лежать на полатях, ни ходить усталой, с потухшим взглядом. Ягиня твердила, что им, ведающим, надо в первую очередь думать о себе, а после – обо всем остальном. И у Василики каждый день начинался с умывания, прогулки и вкусного завтрака. Конечно, не купеческая жизнь, но лучше, чем в избе любого доброго молодца, пусть и приходилось таскать ведрами воду из колодца, покупать еду, а иной раз охотиться, ставить силки. Все же – свобода, не неволя, которой пугали с младенчества.

Яшень сделал круг-другой по поляне, а после прошел через знакомые ворота. Ягиня уже поджидала ученицу у порога.

– Все никак не нагуляешься, – покачала она головой. – Лучше набери ведро воды и вычисти предбанник, а то там скоро все зарастет паутиной.

– Да, – кивнула Василика. – Что-нибудь еще?

– Потом поможешь мне со снадобьями. – Ведьма зевнула. – Надо девкам из твоей деревни отваров изготовить. Просили, представляешь, – она хохотнула, – чтоб кожа белее была! Вечно им в родительском доме не сидится, беспокойные.

Василика кивнула и пошла к колодцу. Повезло, что он находился прямо во дворе, не надо было бегать к речке через овраг, слушать дивные песни русалок и завидовать их красоте. Что неживые девки, что неживые парни – все отличались ладным станом, чудными лицами. Жаль, внутри у них чернела пустота. Василика видела и ощущала ее точно так же, как летнее тепло, и сама о том жалела. Было бы славно восхищаться неживыми, а не ужасаться мраку.

– Тоскует наша молодица, – вздохнул Всполох. – Некому сгубить ее молодость, вот и тоскует.

– А тебе бы все зубоскалить и слухи разносить, – покачала головой Ягиня. – Лучше девке помоги, раз заняться нечем.

– Не переживай, Василика, – подлетел дух к девке. – Вдруг я молодцем обернусь, и мы вместе как запляшем, как замилуемся!

– Тьфу на тебя трижды, – послышался ворчливый голос ведьмы. – Кому сказала, не смущай девку зря!

Василика улыбнулась. Она даже пожалела, что видела в нем брата, но никак не молодца и уж тем более не доброго. Впрочем, духом он был полезнее, особенно когда помогал подогреть воду и убрать грязь.

За наведением порядка время пролетело быстро, и они не заметили, когда во дворе потемнело и солнце спряталось, уступив место луне. За воротами послышался топот копыт. Всполох быстро затолкнул Василику в баню и приказал не высовываться.

– Хозяйка сказала, – прошипел дух. – Нельзя тебе в избе быть, пока Мрак там.

– Она же его отвадила. – Василика уселась на лавку. – А чем он опасен-то, Мрак этот?

Она слышала, что Мрак, Светоч и Месяц иногда останавливались у Ягини, но не понимала, почему ведьма прятала ее от них. Неужели гости были хуже духов Нави?

– Сгубит, – съежился Всполох. – Да так, что шутить не захочется.

Костяной дом и ягодное вино

Сколько времени Холмогорское княжество не знало бед? В последний раз собратья Врана пировали, когда он еще был маленьким птенцом и только учился летать. Теперь же он проносился над лесами и людскими городами, пугая народ своим появлением.

Его следовало бы назвать одним из вороньих царей, но у них никогда не было вожака, его собратья жили по-своему и не мешали другим. Врану повезло родиться удивительно выносливым и сильным. За это его любили ведьмы, колдуны и обитатели Нави. Только он мог пересекать Грань миров с посланиями от живых и мертвых. У иных не хватало сил – уж слишком сдавливал Навий мир. Вран и сам порой едва уносил крылья оттуда.

Знал бы кто, какой там тяжелый воздух! Он давил на Врана, но снизу скребли когтями обитатели Нижнего мира. Они чуяли тепло и жаждали его крови. Поэтому Вран не мог ни остановиться, ни снизиться, оставалось только сопротивляться давлению и лететь дальше.

Мало кто из его собратьев бывал в Нави, мало кто забирался так глубоко, поэтому Врана любили и даже наделяли колдовской силой, вливая ему в кровь необычайную мощь. Ворожба помогала ему легко проноситься мимо мертвых тварей и приземляться прямиком посреди костяного дворца. Белоснежного, острого.

Вран осмотрел башню из человеческих черепов и заметил, что она стала немного выше. Видимо, к ее хозяину снова присылали неупокоенных. Там, в Яви, их убивали, превращая в заложных покойников. Навий колдун охотно принимал их и обращал в прах.

Иногда колдуна называли царем, но то было неверно. В мире Нави не могло быть царя – никто не властен над Смертью. Для всех было загадкой, как давно и почему среди мертвых поселился живой колдун, что он сделал, как поборол саму Смерть или договорился с Мораной. Вран видел, что он спокойно жил в доме из людских костей, иногда пил отвары с живой или мертвой водой и писал письма знакомым ведьмам.

Колдун жил в мире Нави так давно, что его прозвали Бессмертным, а за худобу и костяной дом – Кощеем. Впрочем, вид у него все еще был вполне человеческий. Бледный, худой, и все же в нем теплилось пламя Жизни.

– Принес? – Кощей отряхнул смоляную мантию и хмуро взглянул на Врана.

Тот потянул лапу вверх, позволяя снять письмо, а вместе с ним и сосуд с колдовским отваром.

Колдун развернул кусок бересты и принялся внимательно читать. Вран не узнал, что было в письме, – Кощей сразу же спалил его в пламени свечи, стоявшей рядом, затем схватил сосуд, залпом выпил прозрачный отвар, густо пахнущий полынью, и выдохнул.

– Во дела, – покачал он головой. – Иной раз жалею, что от живых отстранился.

Вран ничего не ответил. Кощей мог сколько угодно жаловаться на собственную участь или ворчать, его все равно никто не слышал уже много столетий. Вран не помнил, останавливались ли когда-нибудь во дворце живые, хотя ходили слухи, что временами к Кощею приходили ведьмы – самые могущественные из них, которые могли спокойно пересечь Грань и погостить в мире Нави седмицу-другую. Но мало кто верил в подобное, ведь все знали, что с того света не возвращаются. Только самые выносливые вороны могли пересекать границу и недолго оставаться среди мертвых.

– Передашь ведьме мое согласие, – сказал Кощей. – И смотри не перепутай, а то все перья повыдергиваю.

– Не повыдергиваешь, – фыркнул Вран. – Но я тебя понял, все передам.

Он не без удовольствия покинул костяной дворец. Хмурый Кощей никогда не нравился Врану, как и весь Навий мир, где вечно кто-то выл, стонал и плакал. Конечно, были и те, кто обретал заслуженный покой, и тогда души их покидали эту юдоль, устремляясь высоко вверх. Отчасти им помогал Кощей. Может, поэтому Смерть не трогала его, что он помогал и ей, и богам, и душам? Не самый благодарный труд, хоть и благородный.

Интересно, что заставило Кощея отречься от Жизни? Тут тоже оставалось полагаться на слухи. Старшие еще в детстве рассказывали Врану, что Кощей Бессмертный когда-то давно был юношей, полным надежд и веры в лучшее, а после познал войну, кровь, море предательства и коварства, поседел раньше времени и возненавидел даже воздух, которым дышал. Все вокруг казалось ему отравленным человеческой хитростью и двуличием. Тогда Кощей, охваченный презрением, чуть ли не плюнул богам в лицо, Он сам ушел в царство Смерти раньше своего срока, но Смерть не знала, что с ним делать, – для Навьего царства он был слишком чист. Но боги не пустили его в высший мир. С тех пор сидел Кощей в костяном дворце, хмурился, писал о всяком знакомым ведьмам, иногда посылал подарки и ничуть не менялся со временем.

Многие ворожеи были ему благодарны, ведь только он добывал мертвую воду, бесценную для разных колдовских дел. Вран не мог унести много, поэтому приходилось ведьмам довольствоваться небольшими сосудами или волшебными мешочками, но и это было им в радость.

Вран летел над мрачным Лесом. Внизу шипели духи Нави. Те, что посильнее, принимали облики прекрасных девок. Они предлагали ворону сладости, кровь, воду и много отдыха. Вран вскидывал голову, чтобы не видеть их, – вокруг царила серость вместо ясного неба. В мире мертвых не светило солнце – вечнозеленые кроны плотно окутывал густой туман, скрывая то, что творилось в вышине. Но Вран и так знал, что за туманом лишь бескрайняя пустота.

Удивительно, как Кощей не сошел с ума, прожив не один век в одиночестве, среди тварей и мрака. Наверное, он видал и худшее. Возможно, его хотели убить лучшие друзья или полюбовница. А может, и то и другое – не просто так он поседел в молодости. Если судить по его виду… Вран сказал бы, что Кощей познал всю черноту мира. Незавидная участь.

Врана передернуло от одной мысли об этом, и он ускорил полет над безумным и жутким Навьим миром. Чего только стоили лики, вырезанные на стволах деревьев! Они изображали мучения и словно кричали: «Остановись!» Но стоило замереть и засмотреться, как из ниоткуда наверняка появились бы лапы… В Навьем мире нет живых, никаких путников.

Чем раньше он вернется к живым, тем лучше. Там и передохнет, и отоспится, и восстановит силы.

Лихое пламя отплясывало в глазах Мрака. Ягиня внимательно наблюдала за гостем. Черный всадник оставил коня во дворе и с усмешкой попросил подать ему хорошего вина и мяса. Пришлось посылать Домового в погреб. Сама она спускалась бы долго, годы давали о себе знать.

– Отчего не велишь сходить помощнице? – Мрак, склонив голову набок, принялся перебирать свои угольные кудри.

– Занята она, – сказала ведьма, подавая молодцу кусок запеченной курицы.

– И чем же? – хищно облизнулся он.

– Не твоего ума дело.

Ягиня окинула Мрака выразительным взглядом, от всей души пожелав, чтобы он почувствовал ее негодование. Возможно, взгляд подействовал, по крайней мере, Мрак замолчал и начал жевать мясо.

Вестник Ночи всегда отличался непослушанием. Поговаривали, будто в нем издавна гнездилась нечисть, которая и заставляла Мрака творить зло. Если Светоч и Месяц помогали окружающим и покорно выполняли волю богов, то черный всадник постоянно приносил всем беды и погибель. Оттого и слухи по свету шли, будто цвет Смерти – смоляной, а не белый.

Обычно Мрак задерживался у Ягини. Дремал на полатях, спорил со Всполохом или просил ведьму сварить свежего сбитня, но в этот раз он быстро доел курицу, поблагодарил хозяйку и хотел было шутливо поцеловать ее в лоб.

– Прокляну, – шикнула Ягиня.

Мрак рассмеялся и вышел во двор. Ведьма проследила, как он оседлал своего коня и выехал за ворота. Хорошо, что не приближался к бане. Видимо, почувствовал ее негодование и решил не перечить.

«Езжай-езжай», – подумала она, глядя ему вслед.

Вслух ничего не сказала – понадеялась, что вестник Ночи и так понял намек. Не видать Мраку Василики как собственных ушей, пусть другим девкам голову морочит, а ее не трогает. У молодицы и без того забот по самую макушку.

– Я все вычистила! – тут же выскочила из бани Василика, за ней катился Всполох.

– Легка на помине, – хмыкнула ведьма. – Ну пойдем, время отвары заговаривать.

Василика побежала в избу. Всполох кивнул Ягине, мол, все хорошо. Девка ведьму ни о чем не спрашивала – значит, пламенный дух уже проболтался или сама додумалась. Не стала бы она так долго в бане возиться, если бы не поняла, что Ягиня нарочно ее спровадила.

Все шло так гладко, что Ягиня заподозрила неладное. Василика бегала из одной комнаты в другую, не задавала лишних вопросов, не вредничала и не просилась прогуляться еще раз. Да и Мрак слишком быстро унесся, даже в окошко бани не заглянул, хотя должен был бы.

– Фу, – поморщилась ведьма, – заговором за версту несет.

– Каким таким заговором? – удивился Всполох.

– Сам знаешь каким. – Ягиня сердито взглянула на духа. – Глаз с молодицы не спускай.

Василика заклинала отвары. Всполох присматривал за ней. Конь во дворе доедал остатки овса, куры притихли. Ягиня, убедившись, что все идет своим чередом, выдохнула, и тут над головой послышалось знакомое карканье.

– Один ускакал, другой явился, ну конечно, – покачала головой ведьма и сказала нарочито громко: – Здравствуй, Вран Воронович, лет сто тебя не видела!

– Врррешь, каррга, – гаркнул тот, приземлившись на крышу старого сарая.

– Хоть бы поблагодарил. – Ягиня сразу нахмурилась. – Принес?

Вран показал ей лапу с привязанным маленьким сосудом. Да, пожадничал Кощей. А может, просто поленился, не захотел лишний раз спускаться к мертвой реке.

С Бессмертным жителем Нави ведьма дружила давно. Их познакомила еще Кислица, хотя Ягиня так ни разу и не видела Кощея. Она не ходила по ту сторону Грани и не собиралась, но иногда получала оттуда письма, которые приносил верный помощник всех колдунов и ведьм Вран Воронович. Он летал в Навье царство еще птенцом. Поговаривали, что Врана сделали смелым и крепким колдовские зелья. Благодаря им он жил долго, летал быстро и даже мог нагрубить какой-нибудь ворожее, чего не позволяла себе ни одна мудрая птица.