- -
- 100%
- +
— Ладно, — согласилась она. — Давай делать хорошее. А что мы будем делать?
Я выглянул в окно. Утро было ясное, солнечное, и деревня уже проснулась. По улице шли люди — кто с ведром, кто с корзиной, кто просто так. У колодца стояла тётя Нюра, соседка бабушки, и разговаривала с кем-то. У ворот дома напротив возился дядя Ваня, чинил забор. А чуть дальше, за поворотом, виднелся дом деда Матвея — старого, совсем древнего старика, который жил один, потому что все его родные давно разъехались по городам.
— А давай поможем деду Матвею, — предложил я. — Бабушка говорила, что он совсем плохой стал. Еле ходит, дрова сам не может колоть, воду не может носить.
Катя просияла.
— Давай! А как мы поможем, если нас не видно?
Я задумался. Это был хороший вопрос. Если мы наденем шапку, нас не будет видно, и дед Матвей испугается, если у него сами собой начнут колоться дрова или носить воду. Нужно было придумать что-то другое.
— А давай сделаем так, — сказал я. — Мы будем по очереди. Один надевает шапку и делает что-то невидимо, а второй стоит рядом и говорит, что это он помогает. Ну, вроде как мы вдвоём.
Катя наморщила лоб, обдумывая мой план.
— А зачем?
— Чтобы дед Матвей не испугался, — объяснил я. — Он же не знает про шапку. Если он увидит, что дрова сами колются, он подумает, что это нечистая сила. А если мы скажем, что это мы помогаем, он обрадуется.
Катя кивнула.
— А-а-а, понятно. Только он же нас не позвал. Мы просто придём и скажем: «Дедушка, мы пришли вам помочь»?
— Ну да.
— А если он не разрешит?
— Тогда мы всё равно поможем. Только невидимо. А потом скажем, что это мы. Он удивится, но обрадуется.
Катя засмеялась.
— Хитро! Давай так и сделаем.
Мы вышли из дома. Бабушкин двор был залит солнцем. Куры копошились в пыли, петух важно расхаживал по забору, кот Барсик спал на крыльце, свернувшись клубком. Вчерашний испуг, кажется, прошёл, и теперь он снова был важным и невозмутимым.
— Барсик, — сказала Катя, — ты не сердись на нас, ладно? Мы больше не будем тебя дёргать.
Барсик приоткрыл один глаз, посмотрел на неё и снова закрыл. Кажется, он не сердился. Или просто был слишком ленив, чтобы сердиться.
Мы пошли по улице. Деревня наша была небольшая — домов двадцать, не больше. Утопала в зелени, в яблоневых и вишнёвых садах, которые росли почти у каждого двора. По улице важно ходили гуси, щипали траву. Где-то мычала корова, где-то лаяла собака. Пахло тёплой пылью, свежей травой и чем-то ещё — сладким, медовым. Наверное, это цвели липы, которые росли у околицы.
Дом деда Матвея стоял на самом краю деревни, почти у леса. Он был старый, покосившийся, с покосившимся забором и покосившимися воротами. Казалось, что он вот-вот развалится. Но дед Матвей жил в нём уже лет семьдесят, и дом держался, словно был заколдованный.
Мы подошли к калитке. Я толкнул её, и она со скрипом отворилась. Во дворе было тихо. Куры не бегали, собака не лаяла. Только где-то в глубине дома, за закрытой дверью, слышались какие-то шорохи и покашливание.
Мы подошли к крыльцу. Я постучал. Из-за двери послышался старческий голос:
— Кто там?
— Это мы, дедушка Матвей! — крикнул я. — Мишка и Катя, бабушкины внуки!
Дверь открылась, и на пороге появился дед Матвей. Он был очень старый, с белой, как молоко, бородой, с морщинистым лицом, на котором выделялись добрые, но уже подслеповатые глаза. Он был худой, сгорбленный, и опирался на палку. На нём была надета старая, залатанная рубаха и такие же старые штаны. Ноги у него были обуты в валенки, хотя на улице было лето. Наверное, ему было холодно — старые люди всегда мёрзнут.
— А, внучата, — сказал он, улыбнувшись. — Заходите, заходите. Что вы тут делаете?
— Мы пришли вам помочь, — сказал я.
Дед Матвей удивился.
— Помочь? Мне? А что мне помогать? Я и сам справляюсь.
— Как же справляетесь, дедушка? — сказала Катя. — У вас дрова не колоты, воды нет. Мы видели.
Дед Матвей вздохнул.
— Есть немного. Да только куда мне колоть? Силы уже не те. Вот, сижу целыми днями, вспоминаю молодость. А вы... вы хорошие дети. Но не надо вам возиться со мной. Идите, играйте.
— Нет, дедушка, — твёрдо сказал я. — Мы всё равно поможем. Мы и дров наколем, и воды принесём. Правда, Катя?
Катя кивнула.
Дед Матвей посмотрел на нас, и в глазах у него блеснули слёзы. Он вытер их рукавом и сказал:
— Ну, коли так... Спасибо вам, родные. Только вы уж не надорвитесь. Дрова-то вон, в сарае. А колодец на улице, за углом.
Мы с Катей переглянулись. План был такой: я надеваю шапку и колю дрова невидимо, а Катя стоит рядом и делает вид, что помогает. Потом наоборот: Катя надевает шапку и носит воду, а я делаю вид, что помогаю. Дед Матвей не должен был ничего заподозрить.
Я зашёл в сарай. Там лежали поленья, стояла колода, а в углу торчал топор. Я взял топор, надел шапку и стал колоть дрова. Топор взлетал и опускался, поленья разлетались на части, но со стороны это выглядело так, будто ничего не происходит. Катя стояла рядом и делала вид, что она тоже что-то делает — нагибалась, поднимала поленья, складывала их в кучу. Дед Матвей стоял в дверях и смотрел на неё.
— Хорошо работаешь, — сказал он. — И сестра твоя где-то. Не видно её.
— Она там, за сараем, — ответила Катя, чуть не рассмеявшись. — Поленья складывает.
Я колол дрова и слушал их разговор. Мне было весело и немного странно. Я делал что-то полезное, но невидимо. Это было не как вчера, когда мы шалили. Это было... приятно. Я чувствовал, что делаю хорошее дело, и от этого на душе становилось тепло.
Когда дрова были наколоты, я снял шапку и вышел из сарая. Дед Матвей посмотрел на меня и сказал:
— А ты где был?
— Я... я тоже помогал, — сказал я. — Воду носил.
— Воду? — дед Матвей удивился. — А я не видел.
— Она в бочке, — сказал я. — Полная.
Дед Матвей подошёл к бочке и заглянул в неё. Бочка была полна воды до краёв. Он покачал головой.
— Вот чудеса, — пробормотал он. — И не видел, как вы принесли. Быстро вы.
Мы с Катей переглянулись и улыбнулись. Это было наше первое невидимое доброе дело. И оно было гораздо приятнее, чем все вчерашние шалости вместе взятые.
Дед Матвей пригласил нас в дом. Внутри было бедно, но чисто. На столе стоял самовар, правда, давно не топленный. На стенах висели старые фотографии в рамках. Я подошёл поближе и стал рассматривать. На одной фотографии был молодой дед Матвей — высокий, сильный, с чёрными, как смоль, волосами. Рядом с ним стояла молодая женщина — красивая, с длинной косой. А на руках у неё был маленький ребёнок.
— Это ваша жена? — спросил я.
Дед Матвей подошёл и посмотрел на фотографию. Глаза у него снова заблестели.
— Жена, — сказал он тихо. — Марья моя. Умерла пять лет назад. А это сын наш, Николай. Он в городе живёт, редко приезжает. Всё некогда ему.
Он помолчал, потом добавил:
— Тяжело одному-то. Дом большой, а делать нечего. Только и радости, что с курами поговоришь. Да с котом. У меня кот есть, Васька. Только он сейчас где-то пропадает, мышей ловит.
Катя прижалась к деду Матвею и сказала:
— Дедушка, а мы к вам будем приходить. Часто-часто. Правда, Мишка?
— Правда, — согласился я. — Мы и дров вам наколем, и воды принесём, и вообще... всё, что надо.
Дед Матвей улыбнулся и погладил Катю по голове.
— Спасибо, родные. Спасибо. Только вы это... не говорите никому, что мне помогаете. А то бабка ваша узнает, скажет, что я вас эксплуатирую.
Мы засмеялись.
— Не скажем, — пообещал я.
Мы просидели у деда Матвея ещё с полчаса. Он рассказывал нам про войну, про то, как он воевал, как был ранен, как вернулся домой и построил этот дом. Рассказывал про свою Марью, про то, как они поженились, как растили сына. Мы слушали, затаив дыхание. Это было интереснее любой сказки.
Потом мы попрощались и пошли домой. Солнце уже поднялось высоко и припекало. По дороге Катя сказала:
— Мишка, а ведь это здорово — помогать.
— Да, — согласился я. — Здорово.
— А давай ещё кому-нибудь поможем? Только не сегодня. Завтра.
— Давай, — сказал я. — Только невидимо. Чтобы никто не знал.
— А почему невидимо?
— Потому что если мы будем помогать невидимо, то это... как бы... от чистого сердца. Не для того, чтобы нас хвалили. А просто так.
Катя задумалась.
— А разве можно делать добро просто так?
— Можно, — сказал я. — И это самое лучшее добро. Когда никто не видит, а ты всё равно делаешь.
Катя кивнула. Кажется, она поняла.
Дома нас ждала бабушка. Она стояла на крыльце, уперев руки в бока, и смотрела на нас с хитрой улыбкой.
— Где вы были? — спросила она.
— Гуляли, — ответил я.
— Гуляли? — бабушка прищурилась. — А почему у вас руки в земле? И почему от вас пахнет дымом?
Я посмотрел на свои руки. Они действительно были в земле. И пахло от меня дымом — наверное, от сарая деда Матвея. Я не знал, что сказать.
— Мы... мы у деда Матвея были, — признался я. — Помогали ему.
Бабушка удивлённо подняла брови.
— У деда Матвея? Помогали? А что вы там делали?
— Дрова кололи, — сказала Катя. — Воду носили.
Бабушка посмотрела на нас внимательно. Потом улыбнулась и покачала головой.
— Ну, надо же. Внуки мои. Помощники. А я-то думала, вы на чердаке опять сидите, шапку свою ищете.
Мы с Катей переглянулись и покраснели. Бабушка засмеялась.
— Ладно, не смущайтесь. Я всё знаю. Шапка-то у вас. Я её видела утром на стуле. И знаю, что вы её надевали. И знаю, что вы помогали деду Матвею. Невидимо, да?
Мы молчали, опустив головы. Бабушка подошла к нам и обняла нас обоих.
— Хорошие вы у меня, — сказала она. — Правда, хорошие. Я горжусь вами.
От этих слов у меня внутри что-то дрогнуло. Я почувствовал, как к горлу подкатывает комок. Бабушка гордилась нами. Это было лучше любой похвалы. Лучше любых конфет и пряников. Лучше всего на свете.
— Бабушка, — сказал я, — а можно мы и дальше будем помогать? Только невидимо?
— Можно, — сказала бабушка. — Только помните: невидимость — это не для того, чтобы прятаться от людей. Это для того, чтобы делать добро, не хвастаясь. Понимаете?
— Понимаем, — сказали мы хором.
Бабушка улыбнулась и повела нас в дом. На столе уже стоял обед: щи, картошка, свежие огурцы с огорода и молоко. Мы ели, и нам было вкусно, как никогда. Может быть, потому что мы проголодались. А может быть, потому что сделали что-то хорошее.
После обеда мы пошли в сад. Там росли яблони, вишни, смородина. Трава была высокая, мягкая, и мы лежали на ней, глядя в небо. По небу плыли облака — белые, пушистые, похожие на барашков. Я смотрел на них и думал о том, что сегодняшний день был необыкновенным. Мы сделали доброе дело, и никто об этом не знал. Кроме нас и бабушки. И от этого было так хорошо, что хотелось улыбаться.
— Мишка, — сказала Катя, — а ты знаешь, что я думаю?
— Что?
— Я думаю, что шапка-невидимка — это не просто шапка. Это... это как учитель. Она учит нас быть хорошими.
Я удивился. Катя была младше меня, но иногда говорила такие вещи, что я только диву давался.
— Может, и так, — согласился я. — Только учитель — это бабушка. А шапка — это... это просто шапка. Волшебная, но шапка.
— Нет, — покачала головой Катя. — Бабушка — это бабушка. Она нас любит и учит. А шапка... она нас проверяет. Помнишь, как она сказала: «Невидимость не отменяет совести». Вот. Шапка проверяет, есть ли у нас совесть.
Я задумался над её словами. А ведь она была права. Шапка действительно нас проверяла. Вчера, когда мы шалили, она показала, что мы можем быть плохими. А сегодня, когда мы помогали деду Матвею, она показала, что мы можем быть хорошими. И это был наш выбор. Мы сами решили, что делать. Шапка только давала нам возможность.
— Ты права, — сказал я. — Шапка — это проверка. И мы её прошли. Ну, почти.
— Почему почти? — обиделась Катя. — Мы хорошо помогли! Дед Матвей нас поблагодарил!
— Помогли, — согласился я. — Но это только начало. Впереди ещё много всего. Мы ещё не раз будем надевать шапку. И не раз будем решать, что делать. Так что рано говорить, что мы прошли проверку. Мы её проходим. Каждый день.
Катя вздохнула и перевернулась на живот.
— Ладно, — сказала она. — Пусть будет так. Всё равно это здорово — иметь шапку-невидимку.
— Здорово, — согласился я.
Мы лежали в траве, жевали травинки, смотрели на облака, и нам было хорошо и спокойно. Впереди было целое лето — длинное, жаркое, полное приключений. И мы знали, что это лето будет необыкновенным. Потому что у нас была шапка-невидимка. И потому что мы поняли главное: невидимость не отменяет совести. А значит, что бы мы ни делали, мы всегда должны помнить о том, что хорошо, а что плохо. И выбирать хорошее.
Вечером, когда мы уже ложились спать, Катя вдруг сказала:
— Мишка, а давай завтра поможем тёте Нюре. У неё корова отелилась, а она одна, ей тяжело.
— Давай, — согласился я.
— А потом дяде Ване. У него забор сломался.
— Давай.
— А потом...
— Катя, — остановил я её. — Давай не будем загадывать. Завтра будет завтра. А сейчас давай спать.
Катя вздохнула, повернулась на бок и через минуту уже сопела. А я ещё долго лежал с открытыми глазами и думал. Я думал о деде Матвее, о его жене Марье, о его сыне Николае, который жил в городе и не приезжал. Я думал о бабушке, о её словах, о её любви. Я думал о шапке-невидимке, которая лежала на стуле и тихонько мерцала в лунном свете. И я думал о себе. О том, какой я человек. Хороший или плохой. И я понял, что не бывает людей только хороших или только плохих. Бывают поступки. И мы сами выбираем, какие поступки совершать. Шапка помогла нам это понять. И за это я был ей благодарен.
Я закрыл глаза и представил, как завтра мы снова наденем шапку и сделаем что-то хорошее. Что-то такое, что сделает мир чуточку лучше. Пусть даже самую малость. Ведь из маленьких добрых дел складывается большое добро. Я улыбнулся в темноте и заснул.
А наутро нас ждало новое приключение. Новое испытание. Новая проверка. Но об этом — в следующей главе.Проснулся я от того, что солнечный луч, пробившись сквозь занавеску, упал мне прямо на лицо. Я зажмурился, перевернулся на другой бок, но сон уже ушёл. В доме было тихо. Катя ещё спала, свернувшись калачиком под одеялом, и посапывала так безмятежно, что будить её не хотелось. Я полежал немного, глядя в потолок, на котором играли солнечные зайчики, и вдруг вспомнил вчерашний день. Дед Матвей, его добрые глаза, его дрожащие руки, его рассказ про жену Марью. И то чувство, которое я испытал, когда мы уходили от него, — чувство, что мы сделали что-то важное, что-то настоящее.
Я встал, стараясь не шуметь, натянул шорты и вышел в горницу. Бабушки не было — она, наверное, уже хлопотала по хозяйству. На столе лежала записка, придавленная всё тем же чугунным утюгом: «Внучата, я на речку. Полощу бельё. Каша в печи, не забудьте поесть. Скоро вернусь. Бабушка». Рядом с запиской стояла крынка молока, накрытая чистым полотенцем, и лежала горка свежих лепёшек — бабушка пекла их рано утром, пока мы спали.
Я позавтракал, поглядывая в окно. День обещал быть жарким. Небо было чистое, без единого облачка, и над крышами домов дрожал прозрачный воздух. В такую погоду хорошо было бы пойти на речку, искупаться, полежать на песке. Но у нас были другие планы. Точнее, у Кати были планы — помочь тёте Нюре, у которой отелилась корова, а потом дяде Ване, у которого сломался забор. Я улыбнулся, вспомнив вчерашний вечер. Катя так воодушевилась, что готова была помогать всей деревне сразу.
Вскоре проснулась и Катя. Она вышла в горницу, потягиваясь и протирая глаза, и сразу спросила:
— Мишка, а мы сегодня пойдём помогать?
— Пойдём, — ответил я. — Только сначала поешь.
Катя села за стол, налила себе молока, взяла лепёшку. Ела она быстро, поглядывая на меня, и в глазах её светилось то же возбуждение, что и вчера. Ей не терпелось начать. Мне тоже, честно говоря, не терпелось. Вчерашний опыт показал, что помогать — это здорово. Это гораздо интереснее, чем просто шалить. И потом, было что-то особенное в том, чтобы делать добро невидимо. В этом была какая-то тайна, какое-то волшебство, которое грело душу.
— Ну что, — сказал я, когда Катя доела, — пойдём к тёте Нюре?
— Пойдём! — Катя вскочила из-за стола и побежала одеваться.
Я взял шапку-невидимку. Она лежала на стуле, там же, где я оставил её вчера. Я взял её в руки и почувствовал знакомое тепло. Шапка была тёплая, как живая. Я погладил её и сунул за пазуху. Сегодня она нам понадобится.
Тётя Нюра жила через два дома от нас. Это была немолодая женщина, вдова, которая держала хозяйство одна — корову, коз, кур, уток. Муж её умер несколько лет назад, а дети разъехались кто куда. Она была женщина суровая, неразговорчивая, но бабушка говорила, что сердце у неё доброе, просто жизнь её потрепала.
Мы подошли к её дому. Калитка была открыта, и мы вошли во двор. Тётя Нюра стояла у коровника и разговаривала с кем-то — кажется, с ветеринаром. Я прислушался.
— Да, всё хорошо, — говорил ветеринар, молодой парень в белом халате. — Тёлка здоровая, крепкая. Молоко будет хорошее. Только следите, чтобы она не простудилась. И кормите получше.
— Спасибо, милок, — сказала тётя Нюра. — Спасибо, что пришёл. Я уж думала, придётся мне самой телиться помогать.
Ветеринар засмеялся, попрощался и ушёл. Тётя Нюра осталась одна. Она стояла, глядя на телёнка — маленького, рыжего, с белым пятном на лбу, — и на лице её было такое выражение, что мне стало её жалко. Она была усталая, измученная, и было видно, что ей тяжело. Я понял, что Катя была права. Тёте Нюре нужна была помощь.
— Катя, — прошептал я, — давай сначала посмотрим, что тут можно сделать.
Мы обошли двор. Воды в бочке было мало — на донышке. Дров под навесом тоже почти не осталось. А в огороде грядки стояли неполотые — сорняки вымахали выше моркови. Тётя Нюра, видимо, совсем замоталась с коровой и забросила все остальные дела.
— Я принесу воды, — сказала Катя. — А ты наколи дров.
— Хорошо, — согласился я. — Только сначала мы должны сказать ей, что мы помогаем. Иначе она испугается.
Мы подошли к тёте Нюре. Она всё ещё стояла у коровника, глядя на телёнка.
— Здравствуйте, тётя Нюра, — сказал я.
Она обернулась. Увидев нас, она удивилась.
— А, это вы, бабушкины внуки. Чего пришли?
— Мы пришли вам помочь, — сказала Катя. — У вас воды нет, дров нет, грядки не полоты. Мы всё сделаем.
Тётя Нюра посмотрела на неё, потом на меня. В глазах её промелькнуло что-то — не то удивление, не то недоверие.
— Помочь? — переспросила она. — А бабушка ваша знает?
— Знает, — соврал я. — Она сказала, чтобы мы помогли.
На самом деле бабушка ничего такого не говорила. Но я знал, что она не рассердится. Наоборот, обрадуется. Она всегда говорила, что нужно помогать людям, особенно тем, кому трудно.
Тётя Нюра покачала головой.
— Не надо, — сказала она. — Я сама справлюсь. Идите, играйте.
— Тётя Нюра, — твёрдо сказала Катя, — мы всё равно поможем. Вы не смотрите, что мы маленькие. Мы сильные. И мы быстро.
Тётя Нюра посмотрела на неё долгим взглядом. Потом вздохнула и махнула рукой.
— Ладно, — сказала она. — Черт с вами. Только не надорвитесь. Вода в колодце, за углом. Дрова в сарае. А грядки... грядки не трогайте. Я сама.
— Хорошо, — сказал я. — Мы только воду и дрова.
Мы с Катей отошли в сторону. Я надел шапку и стал невидимым. Катя осталась стоять, делая вид, что она сама сейчас пойдёт за водой.
— Я пойду за водой, — громко сказала она, чтобы тётя Нюра слышала. — А Мишка... Мишка дрова колет.
Тётя Нюра выглянула из коровника, посмотрела на неё, потом на сарай, из которого уже доносился стук топора. Она покачала головой, но ничего не сказала. Наверное, подумала, что мы просто шустрые.
Я колол дрова. Топор был тяжёлый, но я уже привык к нему вчера. Поленья разлетались, как ореховая скорлупа. Я работал и слушал, как Катя ходит за водой. Она набирала ведро в колодце, потом несла его через двор и выливала в бочку. Ведро было тяжёлое, и Катя пыхтела, но не сдавалась. Я слышал, как она шепчет: «Раз, два, взяли!» — и улыбался.
Когда дрова были наколоты, я снял шапку и вышел из сарая. Катя как раз выливала последнее ведро в бочку. Она была красная, вспотевшая, но счастливая.
— Всё, — сказала она. — Бочка полная.
Тётя Нюра вышла из коровника и посмотрела на бочку. Потом на кучу дров. Потом на нас. Она долго молчала, и я уже начал бояться, что она что-то заподозрила. Но она сказала только:
— Спасибо, — и голос у неё дрогнул. — Спасибо, родные. Вы... вы хорошие дети.
Она отвернулась и быстро ушла в дом. Мы слышали, как хлопнула дверь. Катя посмотрела на меня и прошептала:
— Она плачет?
— Кажется, да, — ответил я.
Нам стало не по себе. Мы не хотели, чтобы она плакала. Мы хотели, чтобы она обрадовалась. Но, наверное, это были хорошие слёзы. Слёзы благодарности. Я вспомнил, как бабушка говорила, что доброта — это самое сильное, что есть на свете. Она может растопить даже самое холодное сердце. И сейчас я понял, что это правда.
Мы пошли дальше. Следующим на очереди был дядя Ваня, у которого сломался забор. Дядя Ваня жил в большом доме с красной крышей. Он был человек весёлый, шумный, всегда что-то делал — то строил, то чинил, то копал. У него были жена тётя Люда и трое детей — два мальчика и девочка, все младше нас. Дети вечно бегали по двору, кричали, играли, и в их доме всегда было шумно и весело.
У дяди Вани действительно был сломан забор. Точнее, не весь забор, а несколько досок — они отвалились и лежали на земле. Наверное, их выбило ветром или кто-то случайно задел. Дядя Ваня собирался их прибить, но всё время что-то мешало — то работа, то дети, то просто лень. Так доски и лежали.
Мы подошли к калитке. Дядя Ваня сидел на крыльце и читал газету. Увидев нас, он отложил газету и улыбнулся.
— О, соседи! — сказал он. — Какими судьбами?
— Мы пришли помочь вам с забором, — сказал я.
Дядя Ваня удивился.
— С забором? А что с ним?
— У вас доски отвалились, — сказала Катя. — Мы их прибьём.
Дядя Ваня засмеялся. Он смеялся громко, раскатисто, так что даже дети выбежали из дома посмотреть, что случилось.
— Ну, вы даёте, — сказал он, отсмеявшись. — А молоток у вас есть? А гвозди?
— Найдём, — уверенно сказала Катя.
Дядя Ваня посмотрел на нас, потом на жену, которая вышла на крыльцо. Тётя Люда улыбнулась и сказала:
— Пусть попробуют. Может, и вправду помогут.
— Ладно, — махнул рукой дядя Ваня. — Молоток в сарае, гвозди там же, в банке. Только вы это... не ударьтесь. И пальцы не отбейте.
Мы пошли к сараю. Я надел шапку и стал невидимым. Катя осталась стоять у забора и делать вид, что она держит доски.
— Я держу, — громко сказала она. — А Мишка прибивает.
На самом деле прибивал я. Я взял молоток и гвозди, приложил доску к столбу и стал забивать. Молоток стучал, гвозди входили в дерево, доска вставала на место. Со стороны это выглядело так, будто доска сама собой прибивается к забору. Но Катя стояла рядом, и все думали, что это она.
Дети дяди Вани — Петька, Витька и маленькая Наташа — выбежали во двор и смотрели на нас широко раскрытыми глазами.
— Как это она делает? — спросил Петька, старший.
— Она волшебница, — сказал Витька.
— Нет, она просто сильная, — возразила Наташа.
Катя улыбалась и молчала. Ей было приятно, что её считают волшебницей. Хотя на самом деле волшебником был я. Но это было неважно. Главное — забор был починен.
Я прибил последнюю доску и снял шапку. Вышел из-за сарая и сказал:
— Всё готово.
Дядя Ваня вышел на крыльцо и посмотрел на забор. Он подошёл поближе, потрогал доски рукой. Они были прибиты крепко, на совесть.
— Ну, ничего себе, — сказал он. — Вот это работа. А я всё собирался, собирался... Спасибо вам, ребята. Вы меня прямо выручили.
— Мы всегда рады помочь, — сказала Катя.
Тётя Люда принесла нам по стакану компота и по куску пирога. Компот был холодный, из погреба, а пирог — тёплый, с вишней. Мы ели и слушали, как дядя Ваня рассказывает про свою работу — он работал на лесопилке, пилил доски, и у него была самая тяжёлая пила во всей округе. Он рассказывал так смешно, что мы хохотали до слёз.
Потом мы пошли домой. Солнце уже клонилось к западу, и тени стали длинными. По дороге Катя сказала:
— Мишка, а знаешь, что я поняла?
— Что?
— Что помогать — это как... как собирать грибы. Идёшь по лесу, ищешь, находишь один, потом другой, потом третий. И корзинка наполняется. И от этого становится радостно.
Я засмеялся.
— Ты сравнила добрые дела с грибами?
— А что? Похоже же. Только вместо грибов — хорошие поступки. И они не портятся. Их можно собирать сколько хочешь.