- -
- 100%
- +
Я подумал и согласился. Катя была права. Добрые дела — как грибы. Их можно собирать бесконечно, и они никогда не закончатся. Главное — не лениться и не проходить мимо.
Дома нас ждала бабушка. Она сидела на крыльце и чинила какую-то одежду. Увидев нас, она отложила шитьё и улыбнулась.
— Ну что, помощники, — сказала она. — Где были?
— У тёти Нюры, — сказал я. — Потом у дяди Вани.
— И что делали?
— Воду носили, дрова кололи, забор чинили.
Бабушка покачала головой.
— Вот это да. За один день столько дел. Вы у меня прямо герои.
— Бабушка, — сказала Катя, — а это правда, что добрые дела — как грибы?
Бабушка задумалась.
— Ну, — сказала она, — наверное, правда. Только грибы можно собирать в корзинку, а добрые дела — в сердце. И чем больше их соберёшь, тем светлее у тебя на душе.
Катя кивнула, довольная. Она подошла к бабушке и обняла её.
— Бабушка, а мы завтра опять пойдём помогать?
— Сходите, — сказала бабушка. — Только не забывайте: помогать нужно не для того, чтобы вас хвалили. А для того, чтобы людям было хорошо.
— Мы помним, — сказал я. — Невидимость не отменяет совести.
Бабушка улыбнулась и погладила меня по голове.
— Умные вы у меня. Растёте хорошими людьми. А это самое главное.
Вечером мы сидели на крыльце и смотрели, как садится солнце. Небо было розовое, потом оранжевое, потом фиолетовое, и на нём зажглись первые звёзды. Пахло скошенной травой, мятой и дымом от печки. Где-то далеко играла гармонь, и кто-то пел грустную песню. Бабушка сидела рядом с нами и вязала носок. Спицы тихонько постукивали, и от этого звука становилось спокойно и тепло.
Я смотрел на звёзды и думал о том, что сегодняшний день был особенным. Мы помогли двум людям. Тёте Нюре, которая осталась одна с коровой и телёнком. И дяде Ване, у которого сломался забор. Мы сделали это невидимо, и никто не знал, что это мы. Но мы знали. И бабушка знала. И этого было достаточно.
Я вспомнил слова Кати про грибы. Добрые дела — как грибы. Их можно собирать бесконечно. И каждая хорошая вещь, которую ты делаешь, делает мир чуточку лучше. Пусть даже самую малость. Но если каждый будет делать хотя бы одно доброе дело в день, мир станет совсем другим. Я представил себе этот мир — мир, в котором все помогают друг другу, в котором никто не проходит мимо чужой беды, в котором доброта — это не что-то особенное, а обычное, повседневное. И мне захотелось, чтобы этот мир стал реальностью. Хотя бы в нашей деревне. Хотя бы в нашей семье.
— Бабушка, — сказал я, — а можно я тебе что-то скажу?
— Скажи, — отозвалась она.
— Я хочу быть хорошим человеком. Не просто так, а по-настоящему. Чтобы делать добро не для того, чтобы меня хвалили, а потому что это правильно. Чтобы помогать людям, даже если никто не видит. Чтобы у меня была совесть. Настоящая.
Бабушка отложила вязание и посмотрела на меня. В её глазах было что-то такое, от чего у меня защемило сердце. Она обняла меня и прижала к себе.
— Ты уже хороший человек, — сказала она тихо. — Ты просто ещё не знаешь об этом. Но я знаю. И Катя знает. И дед Матвей знает. И тётя Нюра. И дядя Ваня. Все знают. Потому что доброта — она как солнце. Её не спрячешь. Она светит для всех.
Я прижался к бабушке и закрыл глаза. Мне было хорошо. Спокойно. И я знал, что завтра мы снова наденем шапку-невидимку и снова пойдём делать добрые дела. И это будет не потому, что мы должны. А потому, что мы хотим. Потому что это стало частью нас. Частью нашей жизни. Частью нашего лета.
А шапка-невидимка лежала в доме, на стуле, и тихонько мерцала в темноте. Она ждала нас. Ждала нового дня. Новых приключений. Новых добрых дел. И мы были готовы. Мы были готовы к завтрашнему дню. И ко всем дням, которые будут после. Потому что мы поняли главное: невидимость не отменяет совести. И это было самое важное открытие в нашей жизни.
Так закончился второй день нашего лета с шапкой-невидимкой. День, который научил нас тому, что доброта — это не слабость, а сила. Что помогать — это счастье. И что самое главное — это не то, что ты делаешь, а то, зачем ты это делаешь.
Глава 3. Ночной гость
Прошло несколько дней. Дни стояли жаркие, солнечные, наполненные стрекотом кузнечиков, пением птиц и запахом цветущей липы. Мы с Катей каждый день надевали шапку-невидимку и отправлялись помогать кому-нибудь в деревне. Мы наносили воды тёте Нюре, пололи грядки бабе Поле, чинили крыльцо деду Матвею, собирали яблоки в саду у дяди Вани. Деревня была небольшая, и в ней всегда находилось дело для двух невидимых помощников.
Но чем больше мы помогали, тем чаще я задумывался о том, что невидимость — это не только возможность делать добро. Это ещё и возможность видеть то, что скрыто от чужих глаз. Мы слышали разговоры, которые не предназначались для наших ушей. Видели сцены, которые люди предпочли бы скрыть. И это было... странно. Я не знал, что с этим делать. Иногда мне казалось, что мы подглядываем, и от этого становилось не по себе. Но иногда это помогало понять что-то важное. Что-то такое, что иначе осталось бы тайной.
В то утро мы проснулись поздно. Бабушка уже ушла на базар — продавать творог и сметану, которые она делала сама. На столе нас ждал завтрак: оладьи с мёдом, крынка молока и записка: «Внучата, я вернусь к обеду. Не балуйтесь. Бабушка».
Мы позавтракали и вышли на крыльцо. Солнце уже припекало, и воздух дрожал от зноя. Барсик лежал в тени под кустом сирени, раскинув лапы, и даже не шевелился. Куры забрались под навес и сидели там, приоткрыв клювы. Было так тихо, что слышно было, как где-то далеко, на другом конце деревни, лает собака.
— Мишка, — сказала Катя, — а давай сегодня никуда не пойдём. Давай просто посидим в саду. Жарко.
Я согласился. Жарко было действительно невыносимо. Мы взяли старую простыню, расстелили её под яблоней и легли, глядя в небо сквозь листья. Яблоки уже наливались, и некоторые ветки гнулись к самой земле. Катя сорвала одно яблоко — зелёное, кислое — и стала грызть его, морщась.
— Кислое, — сказала она.
— Рано ещё, — ответил я. — Вот через месяц будут сладкие.
Мы лежали и молчали. Я думал о шапке-невидимке. Она лежала в доме, на стуле, и я знал, что она там. Я чувствовал её присутствие, словно она была живым существом. Это было странное чувство — знать, что у тебя есть волшебная вещь, и не использовать её. Но сегодня нам действительно ничего не хотелось делать. Хотелось просто лежать и смотреть в небо.
— Мишка, — снова заговорила Катя, — а как ты думаешь, откуда взялась эта шапка?
Я пожал плечами.
— Бабушка сказала, что она досталась ей от её бабушки. А той — от её бабушки. Значит, она очень старая.
— А кто её сделал?
— Не знаю. Может, какой-нибудь волшебник.
Катя задумалась.
— А почему она стала невидимой? Ну, шапка. Почему она делает невидимым того, кто её наденет?
Я не знал ответа на этот вопрос. Я никогда об этом не думал. Шапка была волшебной, и этого было достаточно. Но Катя хотела понять. Она всегда хотела понять всё до конца.
— Может, её заколдовали, — предположил я. — Или она сама по себе такая. Как... как солнце. Оно светит, потому что оно солнце. И шапка делает невидимым, потому что она шапка-невидимка.
Катя вздохнула.
— Ты ничего не знаешь, — сказала она с укором. — А я думала, ты умный.
— Я и есть умный, — обиделся я. — Просто не всё на свете можно объяснить. Есть вещи, которые просто есть. И всё.
Катя не ответила. Она смотрела куда-то в сторону, и взгляд у неё был задумчивый. Я проследил за её взглядом и увидел, что она смотрит на калитку. Там стоял какой-то человек. Незнакомый. Я никогда раньше его не видел.
Это был мальчик, примерно моего возраста или чуть старше. Худой, с тёмными волосами, которые торчали в разные стороны, как у воробья. На нём была надета выцветшая футболка и шорты, а на ногах — стоптанные кроссовки. За плечами у него висел рюкзак, старый и потрёпанный. Он стоял у калитки и смотрел на наш дом, словно не решаясь войти.
— Мишка, — прошептала Катя, — кто это?
— Не знаю, — ответил я, поднимаясь. — Сейчас спрошу.
Я подошёл к калитке. Мальчик посмотрел на меня. Глаза у него были серые, усталые, и в них было что-то такое, от чего мне стало не по себе. Что-то грустное. Что-то потерянное.
— Ты кто? — спросил я.
— Я Гришка, — ответил он. — Я приехал к бабе Поле. Она моя бабушка. Только её дома нет. Я стучу, стучу, а никто не открывает.
Я вспомнил, что баба Поля действительно уехала в город — к дочери, на несколько дней. Об этом говорила бабушка. Значит, этот мальчик — её внук, который приехал, но не знал, что бабушки нет дома.
— Баба Поля уехала, — сказал я. — Она в город поехала, к тёте Оле. Вернётся дня через три.
Гришка опустил голову. Плечи у него поникли, и он стал казаться ещё меньше и тоньше, чем был.
— А я не знал, — сказал он тихо. — Мне мама сказала, чтобы я ехал. Что баба Поля ждёт. А её нет.
Он постоял ещё немного, потом повернулся и пошёл прочь. Я смотрел ему вслед, и мне стало его жалко. Он был чужой в этой деревне. У него не было никого. И ему было некуда идти.
— Гришка! — крикнул я. — Подожди!
Он обернулся.
— Ты где живёшь? — спросил я.
— В городе, — ответил он. — Я на автобусе приехал. Думал, баба Поля встретит. А её нет.
— А обратно когда автобус?
— Не знаю. Наверное, завтра. Или послезавтра.
Я посмотрел на Катю. Она стояла рядом и тоже смотрела на Гришку. В её глазах было то же самое, что и у меня, — жалость и желание помочь.
— Пойдём к нам, — сказал я. — У нас бабушка есть. Она скоро вернётся. Мы тебя накормим.
Гришка посмотрел на меня с недоверием.
— А ваша бабушка не будет ругаться?
— Не будет, — уверенно сказал я. — Наша бабушка добрая.
Гришка колебался. Он смотрел то на меня, то на Катю, то на дом. Потом медленно подошёл к калитке и вошёл во двор. Он шёл осторожно, словно боялся, что его прогонят. Барсик, лежавший под кустом, приоткрыл один глаз, посмотрел на него и снова закрыл.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.