- -
- 100%
- +
Он прошёл дальше в зал. Пол здесь был выложен гладкими каменными плитами. В центре возвышался алтарь — массивное каменное возвышение, на котором лежала раскрытая книга. Точь-в-точь как в его сне. Только теперь страницы книги не были пустыми. На них были написаны слова. Множество слов, и они постоянно менялись, перетекали одно в другое, словно живые. Рядом с книгой лежало перо — длинное, белое, похожее на лебединое.
Тимофей подошёл к алтарю. Серёжка держался позади, оглядываясь по сторонам с выражением благоговейного страха. Тимофей протянул руку и коснулся страницы книги. В тот же миг в голове у него раздался голос — спокойный, глубокий, как эхо в горах.
«Добро пожаловать, ищущий. Ты пришёл в храм Слов. Здесь хранится всё, что когда-либо было сказано людьми в городе Вербилки. Каждое слово, произнесённое здесь, обретает плоть — камень. И каждое слово, обретшее плоть, забирает у сказавшего способность говорить. Таков закон равновесия. Слово — это сила, и за силу нужно платить».
Тимофей вздрогнул и отдёрнул руку. Голос замолчал. Мальчик оглянулся на Серёжку, но тот, похоже, ничего не слышал. Он просто стоял и смотрел на камни.
— Ты слышал? — спросил Тимофей шёпотом. Серёжка отрицательно покачал головой.
Тимофей снова прикоснулся к книге. Голос зазвучал опять.
«Ты — последний, чей голос ещё свободен. В тебе течёт сила древних, тех, кто основал этот город. Когда-то давно люди Вербилок заключили договор с хранителем этого места. Они согласились отдавать свои слова, чтобы сохранить мир и покой в городе. Слова, сказанные здесь, обладают особой силой — они могут менять реальность. Но каждое произнесённое слово становится камнем, а говорящий теряет часть себя. Дети теряют голос в десять лет, потому что к этому возрасту они произносят достаточно слов, чтобы заплатить дань. Взрослые говорят редко, чтобы не тратить слова понапрасну. Но ты, Тимофей, ещё можешь выбирать. Твой голос — ключ. Ты можешь либо заплатить дань, как все, либо попытаться разрушить договор. Но знай: разрушение договора потребует от тебя последнего слова. Слова, которое навсегда лишит тебя голоса, но вернёт речь всем жителям Вербилок. Выбор за тобой».
Тимофей убрал руку. Голос исчез. Мальчик стоял, потрясённый услышанным. Значит, вот в чём дело. Слова — это не просто звуки. Это камни, которые строят реальность. Каждое сказанное слово в Вербилках становится частью этого подземного храма. Люди отдают свои слова, чтобы поддерживать некое равновесие. Но кто установил это правило? Почему они должны платить такую цену?
Он вспомнил дедушку. «Слово — это сила. Огромная сила. Только люди о ней забыли». Дедушка знал. Он знал, но не мог или не хотел рассказать всё до конца.
Тимофей посмотрел на Серёжку. Тот стоял у стены и разглядывал один из камней. Камень светился тёплым оранжевым светом и издавал тихое «ма-ма». Тимофей подошёл ближе и увидел, что на камне выгравировано слово «Мама». А рядом — множество других камней. «Папа». «Дом». «Солнце». «Друг». Простые, детские слова. Первые слова, которые произносит каждый ребёнок. И все они здесь, превращённые в камень.
— Это наши слова, Серёжа, — сказал Тимофей. — Твои, мои, Дашины, всех детей, которые жили в Вербилках. Их слова стали этими камнями. А мы даже не знали об этом.
Серёжка молча кивнул. Он провёл пальцем по камню со словом «Друг», и камень на мгновение вспыхнул ярче.
Тимофей вернулся к алтарю. Он смотрел на книгу, на перо, на бесчисленные камни вокруг. Внутри него боролись страх и решимость. С одной стороны, ему было ужасно жалко терять голос. Голос — это часть его самого. Это его возможность рассказывать сказки, петь песни, говорить с мамой, кричать от радости. С другой стороны, он понимал: если он не сделает ничего, то через месяц он всё равно потеряет голос, как все. И тогда уже никогда ничего не изменится. Новые дети будут рождаться, учиться говорить, а потом замолкать в десять лет. И так будет вечно.
А если он выберет разрушить договор, то он потеряет голос сразу. Но взамен все жители Вербилок — и дети, и взрослые — снова обретут способность говорить свободно. Слова перестанут превращаться в камни. Город наполнится человеческими голосами, смехом, спорами, песнями. Разве не ради этого стоит пожертвовать своим голосом?
Но какое слово должно быть последним? Что нужно сказать, чтобы разрушить древний договор?
Тимофей снова прикоснулся к книге. На этот раз он спросил вслух:
— Какое слово мне нужно произнести?
Голос ответил не сразу. Страницы книги зашелестели, слова на них замелькали быстрее. Потом они сложились в одну фразу:
«Слово, которое ты произнесёшь последним, должно быть самым важным для тебя. Слово, в которое ты вложишь всю свою любовь, всю свою надежду, всю свою веру. Слово, которое станет ключом. Ты узнаешь его, когда придёт время. Но помни: произнеся его, ты навсегда умолкнешь. И уже никогда не сможешь сказать больше ни слова».
Тимофей убрал руку. Он понял. Ему не нужно ничего придумывать прямо сейчас. Слово должно прийти само, из глубины сердца. И он должен быть готов к тому, что после этого он замолчит.
Он повернулся к Серёжке.
— Я вернусь сюда, когда буду готов, — сказал он. — Я найду это слово. И я разрушу договор. Обещаю.
Серёжка подошёл и крепко пожал ему руку. В его глазах Тимофей прочитал поддержку и веру. Да, Серёжка не мог говорить, но он понимал всё без слов. И это придавало Тимофею сил.
Они выбрались из храма тем же путём. Когда Тимофей последним поднялся на поверхность и они закрыли крышку колодца, небо на востоке уже начинало светлеть. Где-то запела ранняя птица. Город Вербилки просыпался, окутанный привычной тишиной. Но теперь Тимофей знал, что эта тишина — не навсегда. У него есть чуть больше месяца, чтобы найти самое важное слово в своей жизни. И он его найдёт.
Он попрощался с Серёжкой, забрался через окно в свою комнату и лёг в постель. Засыпая, он слышал, как в его голове звучат тысячи голосов из подземного храма. Они шептали ему: «Не бойся. Ты справишься. Мы верим в тебя». И Тимофей верил. Он знал, что этот месяц будет самым важным в его жизни. И он не потратит ни одного слова впустую.
Утром его разбудил Фантик, который нахально улёгся прямо на лицо. Тимофей чихнул, столкнул кота и сел в кровати. За окном светило солнце, и мир казался обычным. Но Тимофей знал: теперь всё изменилось. Он посмотрел на свои камешки на подоконнике и улыбнулся. Скоро, очень скоро эти камешки, возможно, перестанут быть просто камнями с берега реки. Они станут свидетелями великого события.
— Ну что, Фантик, — сказал он коту, который уже умывался, сидя на полу, — готов к приключениям? Кажется, у нас впереди очень важный месяц.
Кот поднял голову, посмотрел на Тимофея с выражением глубочайшего понимания и мяукнул. Тимофей рассмеялся. Это был его первый смех после посещения храма, и он звучал особенно звонко в тишине старого дома.
Так начался отсчёт последних дней, когда Тимофей Зайцев ещё имел право говорить свободно. Дней, наполненных поисками, размышлениями и важными встречами. Дней, которые должны были привести его к единственному, самому главному слову в его жизни. Но это уже совсем другая история, которая будет рассказана в следующих главах. А пока — город Вербилки спал, укрытый одеялом тишины, не подозревая, что скоро всё изменится. Что скоро в его домах снова зазвучат голоса, и старый колодец в саду на улице Липовой перестанет быть просто колодцем, а станет символом возвращения речи.
Тимофей оделся и вышел на крыльцо. Солнце пригревало по-летнему, несмотря на осень. Он посмотрел в сторону колодца, который был скрыт зарослями малины. Где-то там, глубоко под землёй, ждал своего часа храм Слов. И Тимофей знал, что скоро вернётся туда. Но сначала ему нужно было сделать кое-что ещё.
— Мам, — сказал он, заходя в кухню, где мама уже хлопотала у печки, — давай сегодня сходим на речку? Пожалуйста. Я так давно не был на речке с тобой. И давай поговорим? О чём угодно. Просто поболтаем. Как раньше.
Мама обернулась, и в её глазах мелькнуло что-то похожее на удивление и радость одновременно. Она улыбнулась и кивнула.
— Хорошо, — сказала она. — Пойдём. Поговорим.
И в этом коротком «поговорим» Тимофею почудилось обещание будущего, в котором молчание больше не будет нормой. Будущего, ради которого стоило искать самое важное слово.
Глава вторая. Там, где слова обретают вес
Утро после посещения подземного храма выдалось удивительно тёплым и ясным. Солнце, словно понимая важность наступившего дня, заливало Вербилки мягким золотистым светом, пробиваясь сквозь поредевшую листву старых лип. Тимофей проснулся с ощущением, что он уже не совсем тот мальчик, который засыпал накануне. Что-то изменилось внутри него, будто в груди поселился маленький, но очень яркий огонёк, который грел и одновременно напоминал о взятом на себя обязательстве.
Он лежал в постели, глядя в потолок, по которому медленно полз солнечный зайчик от настенного зеркальца, и прокручивал в голове события прошлой ночи. Подземный храм, тысячи светящихся камней-слов, голос из книги, древний договор… Всё это казалось невероятным сном. Но стоило ему закрыть глаза, как перед внутренним взором снова вставали стены, усыпанные драгоценными каменьями человеческой речи, и слышался многоголосый гул. Нет, это был не сон. Это была правда. И теперь он, Тимофей Зайцев, девяти лет от роду, нёс ответственность за то, чтобы эта правда изменилась.
— Тимоша, вставай, — донёсся из кухни мамин голос. — Я кашу сварила, с тыквой, как ты любишь.
Голос мамы звучал обыденно, но Тимофей теперь слышал его иначе. Каждое слово казалось ему драгоценным камнем, который вот-вот упадёт в невидимую копилку и исчезнет навсегда. Он поймал себя на мысли, что считает мамины слова. «Тимоша» — раз. «Вставай» — два. «Я кашу сварила» — три, четыре. «С тыквой» — пять. «Как ты любишь» — шесть, семь. Семь слов. Семь камней, которые лягут в стены подземного храма. От этой мысли ему стало не по себе.
Он быстро оделся и вышел на кухню. Мама стояла у печки, помешивая что-то в чугунке. Пахло сладкой тыквой, пшёнкой и топлёным молоком. Фантик сидел на своём излюбленном месте — на лавке у окна — и с важным видом вылизывал лапу.
— Мам, — начал Тимофей, усаживаясь за стол, — а мы правда пойдём сегодня на речку? Ты обещала.
Мама обернулась и внимательно посмотрела на сына. Ей показалось, что за одну ночь он как-то повзрослел. В глазах появилась новая глубина, какой раньше не было. Она улыбнулась и кивнула.
— Пойдём, — сказала она. — После завтрака и пойдём.
— И ты будешь со мной разговаривать? — уточнил Тимофей, и в его голосе прозвучала такая надежда, что мама на мгновение замерла.
— Буду, — ответила она тихо, и в этом коротком слове Тимофею почудилась целая гамма чувств: и любовь, и тревога, и какая-то давно забытая радость.
Завтрак прошёл почти в тишине, но это была не та гнетущая тишина, к которой привыкли в Вербилках. Это была тишина ожидания, наполненная невысказанными словами, готовыми вот-вот сорваться с губ. Тимофей ел кашу, искоса поглядывая на маму. Ему хотелось спросить её о многом. Знала ли она о храме? Понимала ли, почему люди в городе молчат? Помнила ли она свою жизнь до того, как замолчала? Но он не решался задавать эти вопросы прямо сейчас. Он чувствовал, что всему своё время.
После завтрака они собрались и вышли из дома. Улица Липовая встретила их привычной утренней тишиной, нарушаемой лишь пением птиц и шорохом листьев под ногами. Мама взяла Тимофея за руку — жест, который в последнее время она позволяла себе всё реже, словно стесняясь проявлять нежность. Тимофей крепко сжал её ладонь.
Они прошли мимо дома Даши. Ставни были открыты, и в окне мелькнул силуэт девочки. Тимофей помахал ей свободной рукой. Даша помахала в ответ и улыбнулась. Ему захотелось подойти к ней, рассказать о храме, о договоре, о своей миссии. Но он понимал, что сейчас важнее побыть с мамой. Он дал себе слово, что обязательно встретится с Дашей и Серёжкой позже. Им предстоит многое обсудить.
Тропинка к реке встретила их прохладой и запахом прелой листвы. Ветви старых ив, свисавшие до земли, образовали тот самый зелёный туннель, который Тимофей так любил. Сегодня этот туннель казался ему особенным — словно вход в другой мир, где слова ещё не стали камнями.
Они вышли на берег. Река в этом месте делала плавный изгиб, образуя небольшую заводь с песчаным пляжем. Вода была прозрачной, и на дне виднелись разноцветные камешки — точно такие же, какие Тимофей собирал на своём подоконнике. Мама расстелила на песке старое одеяло, и они сели, глядя на медленное течение.
— Мам, — сказал Тимофей, набираясь смелости, — а ты помнишь, как ты была маленькой? Как ты училась говорить?
Мама долго молчала, глядя на воду. Тимофей уже подумал, что она не ответит, но потом она заговорила. Её голос звучал тихо, но очень отчётливо.
— Помню, — сказала она. — Смутно, но помню. Моя мама, твоя бабушка, очень любила петь. Она пела мне колыбельные каждую ночь. И я запоминала слова. А потом, когда я подросла, мы с ней часто гуляли по этому самому берегу и разговаривали. Обо всём на свете. О звёздах, о цветах, о том, почему река течёт только в одну сторону.
— А потом? — осторожно спросил Тимофей. — Что случилось потом?
Мама вздохнула и провела рукой по песку, чертя какие-то узоры.
— Потом мне исполнилось десять лет. И я замолчала. Как все. Это случилось не сразу, а постепенно. Сначала я стала замечать, что мне всё труднее подбирать слова. Они как будто ускользали, прятались где-то глубоко внутри. А потом в один день я просто не смогла ничего сказать. Открывала рот, а звука не было.
— Тебе было страшно? — спросил Тимофей, чувствуя, как сжимается сердце.
— Сначала да. Очень страшно. Я плакала по ночам, но даже плакать получалось беззвучно. А потом… потом привыкла. Все привыкают. Взрослые говорят, что это естественно. Что так устроен мир. И ты перестаёшь задавать вопросы. Просто живёшь и молчишь.
— Но ведь это неправильно! — воскликнул Тимофей. — Так не должно быть! Слова — это же… это же самое главное, что у нас есть!
Мама посмотрела на него долгим взглядом, полным какой-то щемящей нежности и грусти одновременно.
— Ты прав, Тимоша, — сказала она. — Слова — это главное. Но люди забыли об этом. Или заставили себя забыть, потому что помнить слишком больно. Когда ты замолкаешь, ты как будто теряешь часть себя. И чтобы не сойти с ума, ты убеждаешь себя, что эта часть была не так уж и важна. Но где-то глубоко внутри ты знаешь, что это неправда.
Тимофей слушал, затаив дыхание. Никогда раньше мама не говорила с ним так откровенно. Видимо, его вчерашняя просьба «давай поговорим» пробудила в ней что-то давно забытое, спящее под толщей лет молчания.
— Мам, — сказал он, решившись, — а если бы был способ всё исправить? Вернуть людям голос? Чтобы никто больше не замолкал в десять лет?
Мама резко повернулась к нему. В её глазах промелькнуло что-то похожее на испуг.
— О чём ты говоришь, Тимофей? — спросила она, и голос её дрогнул.
Тимофей на мгновение заколебался. Стоит ли рассказывать ей о храме? О древнем договоре? О том, что он, возможно, единственный, кто может всё изменить? Он посмотрел в мамины глаза и решил, что пока не время. Она может испугаться, попытаться остановить его. А он должен действовать.
— Я просто подумал, — сказал он, отводя взгляд. — А вдруг есть? Вдруг можно что-то сделать?
Мама ещё несколько секунд пристально смотрела на него, а потом перевела взгляд на реку.
— Иногда мне снятся сны, — сказала она тихо. — В этих снах я снова говорю. Свободно, легко, как в детстве. Я рассказываю тебе сказки, пою песни, спорю с твоим папой о всяких пустяках. И когда я просыпаюсь, я чувствую такую пустоту, что хочется выть. Но я не могу даже завыть. Потому что голоса нет.
Тимофей почувствовал, как к горлу подступает комок. Он придвинулся к маме и обнял её крепко-крепко.
— Я люблю тебя, мам, — сказал он. — И я обещаю тебе… обещаю, что когда-нибудь ты снова сможешь петь свои колыбельные.
Мама ничего не ответила, только погладила его по голове. Они просидели так ещё долго, глядя на реку, и каждый думал о своём. Тимофей думал о том, какое слово ему предстоит найти. Мама, наверное, вспоминала колыбельные своей матери и мечтала о невозможном.
После обеда Тимофей отправился на поиски Серёжки и Даши. Он нашёл их в старом заброшенном саду на окраине города, где среди зарослей сирени и шиповника пряталась покосившаяся деревянная беседка. Это было их тайное место, где они собирались ещё до того, как Серёжка и Даша замолчали. Тогда они играли здесь в пиратов, строили шалаши и рассказывали друг другу страшные истории. Теперь беседка стала местом молчаливых встреч, где они общались с помощью записок, рисунков и жестов.
Когда Тимофей подошёл, Серёжка и Даша уже ждали его. Серёжка сидел на шаткой скамейке и что-то вырезал перочинным ножиком из деревянной чурочки. Даша, как обычно, рисовала в своём альбоме. Увидев Тимофея, она отложила карандаш и вопросительно посмотрела на него.
— Я должен вам кое-что рассказать, — начал Тимофей, усаживаясь напротив. — То, что случилось вчера в колодце… Это было по-настоящему. Храм существует. И я узнал, почему люди в Вербилках теряют голос.
Он подробно пересказал всё, что услышал от голоса в книге. О древнем договоре, о том, что каждое сказанное слово становится камнем в подземном храме, о том, что он — последний, чей голос ещё свободен, и что у него есть выбор: либо смириться и замолчать, как все, либо попытаться разрушить договор, произнеся последнее, самое важное слово.
Серёжка и Даша слушали с огромным вниманием. Когда Тимофей закончил, в беседке повисла тишина, нарушаемая только стрёкотом кузнечиков. Потом Даша взяла свой альбом и быстро написала на чистом листе:
«Ты правда хочешь это сделать? Ты понимаешь, что потеряешь голос навсегда?»
Тимофей прочитал и кивнул.
— Понимаю. Но если я ничего не сделаю, через месяц я всё равно замолчу. И тогда уже ничего не изменить. А так… так у меня есть шанс вернуть голос всем. Тебе, Серёже, маме, папе, всем жителям Вербилок. Разве это не стоит моего голоса?
Серёжка перестал строгать чурочку и написал на обрывке бумаги, который достал из кармана:
«Я пойду с тобой. До конца».
Тимофей улыбнулся и пожал другу руку. Даша тем временем снова застрочила карандашом:
«Я тоже. Но нам нужно понять, что это за слово. Нельзя ошибиться. Если ты скажешь не то, всё может стать ещё хуже».
— Я знаю, — согласился Тимофей. — Именно поэтому я хочу, чтобы мы вместе искали. У нас есть чуть больше месяца. За это время я должен понять, какое слово самое важное. Не только для меня, но и для всех.
Даша задумалась, а потом перевернула страницу и начала рисовать. Тимофей и Серёжка смотрели, как под её карандашом возникает изображение дерева с раскидистыми ветвями — того самого древа, которое было на обложке дневника Веры и на арке подземного храма. Даша рисовала быстро, но очень точно. Вскоре на бумаге появилось могучее дерево, корни которого уходили глубоко в землю, а ветви тянулись к небу. На каждой ветви она изобразила по несколько плодов, похожих на яблоки, но внутри каждого плода было написано какое-то слово: «Мама», «Дом», «Друг», «Вера», «Надежда», «Любовь».
Даша показала рисунок и написала внизу:
«Может быть, слово — как плод этого дерева? Оно должно созреть. Его нельзя придумать просто так. Оно должно вырасти из твоей жизни, из того, что для тебя действительно важно».
Тимофей долго смотрел на рисунок. Ему казалось, что Даша попала в самую точку. Слово нельзя просто взять из головы или из книжки. Оно должно прийти из сердца, из всего пережитого и прочувствованного.
— Ты права, — сказал он. — Мне нужно… не знаю, как это сказать… прожить этот месяц по-особенному. Внимательно. Замечать всё, что происходит вокруг. Слушать людей, даже если они молчат. Может быть, тогда слово само откроется мне.
Серёжка вдруг оживился и написал:
«Я знаю, с чего начать. В городе есть старый архив. Там хранятся документы с самого основания Вербилок. Мой дед там работал. Я могу провести тебя».
— Архив? — переспросил Тимофей. — А зачем нам архив?
Серёжка написал:
«Чтобы понять, откуда взялся договор. Кто его заключил и почему. Может быть, там есть подсказка, какое слово нужно сказать, чтобы его разрушить».
Эта идея показалась Тимофею замечательной. Если они узнают происхождение договора, им будет легче понять, как его расторгнуть.
— Отлично, — сказал он. — Когда пойдём?
«Завтра утром», — написал Серёжка. — «Я знаю, где ключ от архива. Дед прятал его в сарае».
Даша нарисовала улыбающуюся рожицу и написала:
«А я пока поищу ещё что-нибудь про Веру Снегирёву. Может, у неё были родственники в городе. Или друзья. Кто-то, кто мог бы рассказать о ней».
Так они и договорились. Тимофей чувствовал прилив сил и решимости. Рядом с такими друзьями, как Серёжка и Даша, даже самая трудная задача казалась выполнимой.
Вечером Тимофей вернулся домой. Он поужинал вместе с родителями в почти полной тишине — папа только кивал, мама изредка роняла короткие «вкусно» или «хватит», а Тимофей, памятуя о том, что каждое слово теперь на счету, старался говорить по делу. После ужина он поднялся в свою комнату, сел на кровать и снова достал дневник Веры.
Он перечитывал его уже, наверное, в пятый раз, надеясь найти что-то, что упустил раньше. И вдруг его внимание привлекла одна деталь. На полях одной из страниц, где Вера описывала свои чувства после потери голоса, были нарисованы крошечные значки. Раньше он принимал их за случайные чернильные кляксы или узоры, но теперь, присмотревшись, понял, что это буквы. Очень мелкие, почти неразличимые. Он поднёс тетрадь ближе к лампе и разобрал: «Ищи в корнях».
«Ищи в корнях». Что это могло значить? Корни дерева? Корни слов? Корни города?
Тимофей вспомнил рисунок Даши — дерево с корнями, уходящими глубоко под землю. Может быть, Вера хотела сказать, что разгадка таится где-то в прошлом, у истоков? В архиве, например? Или буквально — под землёй, в подземном храме, который она называла «корнями мира»?
Он решил, что завтра в архиве обязательно поищет что-нибудь, связанное с «корнями».
За окном стемнело. Тимофей уже собирался ложиться спать, как вдруг услышал странный звук. Кто-то тихо постучал в стекло. Он вздрогнул и посмотрел в окно. На фоне тёмного сада он увидел силуэт. Высокий, в длинном плаще с капюшоном. Тот самый, который он видел у колодца в первую ночь!
Сердце Тимофея ушло в пятки. Он хотел закричать, позвать папу, но любопытство и какое-то странное чувство, что этот человек не желает ему зла, остановили его. Фигура снова постучала, на этот раз настойчивее, и поманила рукой.
Тимофей, сам не понимая, что делает, подошёл к окну и открыл его. Ночной воздух ворвался в комнату, принося запах сырой земли и осенних листьев. Фигура откинула капюшон, и Тимофей увидел лицо старой женщины. У неё были седые волосы, собранные в пучок, и очень живые, яркие глаза, которые светились в темноте, как у кошки.
— Не бойся, Тимофей, — сказала она негромко, но очень внятно. — Я не причиню тебе зла. Меня зовут Агафья. Я хранительница этого места. Ну, или была ею, пока не состарилась.
Тимофей смотрел на неё во все глаза. Женщина говорила! Свободно, легко, не экономя слова. Как такое возможно? Ведь все взрослые в Вербилках молчат или почти молчат.
— Вы… вы говорите, — пробормотал он.
— Говорю, — усмехнулась Агафья. — Потому что я не здешняя. То есть родилась-то я здесь, но ушла отсюда много лет назад. А теперь вернулась. Узнала, что последний говорящий ребёнок нашёл храм. И решила, что тебе понадобится помощь.
Тимофей хотел задать миллион вопросов, но Агафья приложила палец к губам.
— Не сейчас. Завтра, как стемнеет, приходи к старому дубу на перекрёстке трёх дорог. Знаешь, где это?
Тимофей кивнул. Старый дуб на перекрёстке был известной достопримечательностью Вербилок. Говорили, что ему больше трёхсот лет.
— Там поговорим, — сказала Агафья. — А сейчас спи. Тебе понадобятся силы.
Она накинула капюшон, повернулась и бесшумно растворилась в темноте сада. Тимофей ещё несколько минут стоял у открытого окна, пытаясь осмыслить произошедшее. Кто такая Агафья? Откуда она знает о храме? Почему она ушла из Вербилок и почему вернулась? И главное — чем она может ему помочь?