- -
- 100%
- +
Он закрыл окно и лёг в постель. Сон пришёл не сразу. Мысли роились в голове, как потревоженные пчёлы. Но в конце концов усталость взяла своё, и он провалился в глубокий сон без сновидений.
Утро следующего дня выдалось пасмурным. Низкие серые облака висели над Вербилками, обещая скорый дождь. Тимофей позавтракал, сказал маме, что идёт гулять с Серёжкой, и отправился к условленному месту — старой водяной мельнице на окраине города.
Мельница не работала уже лет пятьдесят. Её большое деревянное колесо, поросшее мхом и водорослями, замерло навсегда, а в здании самой мельницы, по слухам, водились привидения. Конечно, никаких привидений там не было, но местные жители обходили мельницу стороной, что делало её идеальным местом для тайного архива.
Серёжка уже ждал Тимофея у входа. В руках у него был большой железный ключ, покрытый ржавчиной.
«Дедовский», — написал он на клочке бумаги, показывая ключ. — «Архив в подвале».
Они вошли внутрь мельницы. Внутри было сумрачно, пахло старой древесиной и речной сыростью. Сквозь щели в дощатых стенах пробивался тусклый свет. Серёжка уверенно направился к лестнице, ведущей вниз. Ступеньки скрипели под ногами, но держались крепко.
Подвал оказался на удивление просторным и сухим. Вдоль стен стояли стеллажи, на которых громоздились картонные коробки, папки, свёртки и просто стопки бумаг, перевязанные бечёвкой. Посередине стоял массивный дубовый стол, а на нём — старинная керосиновая лампа. Серёжка достал из кармана спички и зажёг лампу. По подвалу разлился мягкий желтоватый свет.
— Ничего себе, — прошептал Тимофей, оглядываясь. — И это всё — история Вербилок?
Серёжка кивнул и написал:
«Здесь документы с семнадцатого века. Мой дед был архивариусом. Он говорил, что в этих бумагах — ответы на все вопросы. Только никто не хочет их искать».
Тимофей подошёл к ближайшему стеллажу. На коробках были наклейки с годами: «1845—1860», «1901—1915», «1950—1965». Он понял, что поиск может занять много времени.
— С чего начнём? — спросил он.
Серёжка написал:
«Ищи упоминания о договоре. Или о храме. Или о первых поселенцах. Когда был основан город? Кем?»
Тимофей кивнул и принялся за работу. Он перебирал пожелтевшие листы, вчитывался в выцветшие чернильные строки. Многие документы были написаны старинным почерком, который трудно разобрать, но он старался.
Прошло, наверное, часа два. Тимофей уже начал отчаиваться, как вдруг наткнулся на тонкую папку, перевязанную чёрной лентой. На обложке было выведено всего одно слово: «Истоки». Он осторожно развязал ленту и открыл папку.
Внутри лежали несколько листов пергамента, исписанных убористым почерком. Тимофей поднёс лампу ближе и начал читать.
«Лета 1683 от Рождества Христова. Мы, поселенцы, прибывшие на сии земли в поисках убежища от гонений, основываем город Вербилки. Земли сии богаты лесами, водами и дичью. Но есть у них и особое свойство: слова, сказанные здесь, имеют силу большую, нежели в иных местах. Старцы говорят, что под землёю сокрыт древний храм, построенный ещё теми, кто жил здесь до нас. В храме том слова обретают плоть и остаются навеки. Дабы не нарушить равновесие и не истощить силу слов, постановляем: отныне каждый житель Вербилок, достигнув десяти лет, будет приносить свой голос в дар храму. Так мы сохраним мир и покой в нашем городе. Подписано: староста Еремей, писарь Фома, ведунья Акулина».
Тимофей перечитал запись несколько раз. Значит, договор был заключён первыми поселенцами в 1683 году. Они знали о храме и сознательно установили правило молчания. Но почему? Чего они боялись? Что значит «слова здесь имеют силу большую, нежели в иных местах»?
Он перевернул лист. Там была ещё одна запись, сделанная другим почерком, более поздняя.
«Год 1721. Я, внучка ведуньи Акулины, пишу сии строки. Бабушка перед смертью открыла мне тайну. Храм под землёю — не просто место, где слова становятся камнями. Это сердце нашего города. Пока в храме есть камни-слова, Вербилки защищены от бед. Но защита требует платы. Каждые десять лет храм должен получать новый голос. Если поток голосов прервётся, защита падёт, и город постигнут несчастья. Однако бабушка сказала и другое: однажды родится ребёнок, чей голос будет достаточно силён, чтобы разрушить старый договор и заключить новый. Ребёнок этот должен будет найти самое важное слово — слово, которое объединит всех жителей. Только тогда можно будет изменить порядок, не погубив город. Я записываю это для тех, кто придёт после. Быть может, им пригодится».
Тимофей замер. Вот оно! Значит, он не просто может разрушить договор. Он должен заключить новый! И для этого нужно слово, которое объединит всех. Не просто личное, важное для него, а такое, которое отзовётся в сердце каждого жителя Вербилок.
Он показал находку Серёжке. Тот быстро прочитал и написал:
«Это меняет дело. Тебе нужно не просто найти своё слово. Тебе нужно найти общее слово. Слово, которое важно для всех».
— Да, — сказал Тимофей. — И я даже не представляю, с чего начать.
Серёжка задумался, а потом написал:
«Может, спросить у людей? Не словами, а как-то иначе. Что для них самое важное?»
— Но как спросить, если они не говорят? — удивился Тимофей.
«Рисунками, — написал Серёжка. — Как Даша. Можно сделать большой лист и попросить всех нарисовать или написать, что для них главное в жизни».
Идея показалась Тимофею замечательной. Это был способ услышать молчаливых жителей Вербилок, узнать, чем живут их сердца.
— Мы сделаем это, — решил он. — Завтра же начнём. А сейчас… сейчас мне нужно встретиться с одним человеком. Она обещала помочь.
Серёжка вопросительно поднял бровь, но Тимофей не стал ничего объяснять. Он аккуратно сложил найденные листы в сумку, чтобы показать Даше и, возможно, Агафье. Затем они с Серёжкой погасили лампу, заперли подвал и выбрались наружу.
Дождь уже начался — мелкий, моросящий, по-осеннему унылый. Тимофей попрощался с другом и направился в сторону старого дуба на перекрёстке.
Старый дуб стоял на пересечении трёх дорог, как и много веков назад. Его ствол был таким толстым, что четверо взрослых мужчин с трудом могли бы обхватить его, взявшись за руки. Крона дуба, ещё не полностью сбросившая листву, шумела под порывами ветра, словно перешёптывалась с небом. Вокруг дуба росли молодые дубки — его дети и внуки, но сам он возвышался над ними, как древний исполин.
Агафья уже ждала Тимофея. Она сидела на огромном корне, выступающем из земли, закутавшись в свой длинный плащ. Увидев мальчика, она приветственно кивнула.
— Пришёл, — сказала она. — Хорошо. Садись рядом, разговор долгий будет.
Тимофей присел на соседний корень. Дождь к этому времени почти перестал, только редкие капли срывались с листьев.
— Ты хочешь знать, кто я и почему могу говорить, — начала Агафья без предисловий. — Отвечу. Я родилась в Вербилках семьдесят два года назад. В детстве я, как и все, говорила свободно. А потом, в десять лет, замолчала. Но в отличие от других, я не смирилась. Я стала искать способ вернуть голос. Искала долго, много лет. И нашла.
— Как? — выдохнул Тимофей.
— Я ушла из города, — просто сказала Агафья. — Поняла, что сила договора действует только в пределах Вербилок. Как только я пересекла границу города — а граница проходит вон по тому ручью, — голос вернулся. Сначала тихо, робко, а потом всё громче. Я могла говорить! Но вернувшись в город, я снова немела. Тогда я решила: буду жить за пределами Вербилок, но помогать тем, кто внутри. Я стала хранительницей памяти. Собирала истории, легенды, знания о договоре. Ждала, когда появится тот, кто сможет всё изменить.
— И вы думаете, что я — тот самый? — спросил Тимофей.
— Уверена, — кивнула Агафья. — Ты нашёл храм. Ты услышал голос книги. И ты не испугался, а решил действовать. Это дорогого стоит. Но послушай меня внимательно, Тимофей. То, что ты задумал, — очень опасно. Разрушить старый договор и заключить новый — это как пройти по лезвию ножа. Одно неверное слово, и может случиться беда. Город может пострадать. Люди могут пострадать. Ты готов к такой ответственности?
Тимофей задумался. Он вспомнил маму, которая мечтает петь колыбельные. Вспомнил Серёжку и Дашу, которые не могут сказать ни слова, но поддерживают его. Вспомнил всех детей Вербилок, которые рождаются, учатся говорить, а потом замолкают навсегда. И понял: да, готов.
— Готов, — твёрдо сказал он. — Я должен попробовать. Иначе зачем всё это?
Агафья долго смотрела на него, а потом улыбнулась. Улыбка у неё была тёплая, как летнее солнце.
— Хорошо, — сказала она. — Тогда я помогу тебе. Расскажу то, что знаю. Слушай.
Она поправила плащ и начала свой рассказ.
— Давным-давно, задолго до того, как первые поселенцы пришли в эти края, здесь жил древний народ. Они поклонялись Слову как божеству. Они верили, что каждое произнесённое слово обладает творящей силой. Словом можно исцелить, словом можно убить, словом можно создать целый мир. Этот народ построил подземный храм, чтобы сохранять самые важные слова. Они записывали их на камнях, и камни начинали светиться. Шли века, народ ушёл, но храм остался. И его сила никуда не делась. Первые поселенцы Вербилок обнаружили храм и испугались его силы. Они решили, что если не ограничить использование слов, то люди могут навредить друг другу или самим себе. Ведь слово, сказанное в гневе или с дурным умыслом, здесь обретает особую мощь. Представляешь, что могло бы случиться, если бы кто-то в сердцах пожелал соседу зла? Это желание могло бы исполниться.
Тимофей поёжился. Он представил, как страшно жить в месте, где любое грубое слово может стать реальностью.
— Поэтому они заключили договор с храмом, — продолжала Агафья. — Они добровольно ограничили свою речь, чтобы обезопасить себя и своих потомков. Дети отдают голос в десять лет — это самая большая жертва, но она же и самая надёжная защита. Пока дети замолкают, храм получает силу для поддержания равновесия. Но в договоре была одна лазейка. Тот, кто придёт после и чьё сердце будет чистым, а намерения — благородными, сможет изменить условия. Для этого нужно произнести слово, которое перевесит все остальные. Слово, которое объединит сердца всех жителей. Не просто «любовь» или «счастье», а что-то более глубокое, идущее от самой сути этого места.
— Но что это за слово? — в отчаянии спросил Тимофей. — Как его найти?
— Его нельзя найти в книгах или в чужих рассказах, — ответила Агафья. — Оно должно родиться из твоего опыта, из твоих наблюдений за жизнью города и его жителей. Ты должен прожить этот месяц так, как не жил никогда раньше. Смотреть, слушать, чувствовать. И тогда слово само откроется тебе. А я помогу, чем смогу. Например, расскажу тебе о людях, которые пытались сделать то же самое до тебя.
— Вы знаете о Вере Снегирёвой? — быстро спросил Тимофей.
Агафья удивлённо вскинула брови.
— Откуда ты знаешь о Вере?
Тимофей достал из сумки дневник.
— Серёжка нашёл его на лодочной станции. Вера писала его сорок лет назад. Она тоже искала храм и хотела вернуть голос людям. Но она пропала. Последняя запись — она собиралась спуститься в колодец и не вернулась.
Агафья взяла дневник, бережно, словно величайшую драгоценность, и пролистала.
— Вера… — прошептала она. — Я знала Веру. Она была моей подругой. Мы вместе искали ответы. Но потом я ушла из города, а она осталась. Я думала, что она смирилась, как все. А она, оказывается, продолжала поиски.
— Что с ней случилось? — спросил Тимофей.
Агафья закрыла дневник и посмотрела куда-то вдаль, сквозь пелену дождя.
— Не знаю, — честно ответила она. — Я потеряла с ней связь. Но, судя по дневнику, она спустилась в храм и не вернулась. Может быть, она осталась там. Может быть, стала частью храма. Я слышала легенды, что те, кто пытается нарушить договор без правильного слова, остаются в храме навсегда, превращаясь в камни-слова.
Тимофея пробрала дрожь. Он представил Веру, застывшую среди светящихся камней, и ему стало жутко.
— Но ты не бойся, — поспешно добавила Агафья. — У тебя есть то, чего не было у Веры. Ты — последний. Голос последнего имеет особую силу. И у тебя есть друзья, которые тебе помогают. Вера была одна. А ты — нет.
Она вернула ему дневник и поднялась.
— Мне пора. Завтра я снова приду сюда в это же время. Ты расскажешь мне, что узнал в архиве и что придумали твои друзья. А пока — думай. Наблюдай. Слушай тишину. В ней тоже есть слова, нужно только уметь их расслышать.
Агафья накинула капюшон и ушла по тропинке, ведущей прочь от города, к ручью, за которым начиналась свобода говорить. Тимофей ещё долго сидел под дубом, переваривая услышанное. Потом встал и побрёл домой. Вечерело. В окнах домов зажигались огни. Город готовился ко сну, окутанный привычной тишиной.
На следующий день Тимофей, Серёжка и Даша собрались в беседке. Тимофей рассказал о находке в архиве и о встрече с Агафьей. Даша слушала, широко раскрыв глаза, и даже несколько раз ахнула, забыв, что не может издать ни звука. Когда Тимофей закончил, она схватила карандаш и написала:
«Значит, нам нужно узнать, что важно для всех жителей? Я знаю, как это сделать!»
Она достала из своего альбома большой лист плотной бумаги, который, видимо, припасла заранее, и написала вверху печатными буквами: «ЧТО ДЛЯ ВАС САМОЕ ГЛАВНОЕ В ЖИЗНИ? НАРИСУЙТЕ ИЛИ НАПИШИТЕ ЗДЕСЬ».
— Ты хочешь, чтобы люди заполнили этот лист? — спросил Тимофей.
Даша кивнула и написала:
«Повесим его на центральной площади. Рядом положим карандаши и краски. Каждый, кто захочет, сможет оставить свой ответ. Может быть, так мы поймём, что объединяет всех».
Идея была смелой и немного наивной, но Тимофею она понравилась. В конце концов, что они теряли?
— Давайте попробуем, — согласился он. — Только нужно сделать это так, чтобы взрослые не испугались и не запретили.
Серёжка написал:
«Можно попросить мою бабушку помочь. Она работает в библиотеке на площади. Она добрая и, хотя почти не говорит, всё понимает. Она разрешит повесить лист на дверях библиотеки».
Так они и поступили. В тот же день, ближе к вечеру, когда на центральной площади было больше всего народу, они пришли к библиотеке. Бабушка Серёжки, маленькая сухонькая старушка с очень внимательными глазами, молча выслушала сбивчивые объяснения Тимофея (Серёжка и Даша активно кивали и показывали на лист), а потом улыбнулась и сама прикрепила лист к двери библиотеки. Рядом она поставила жестяную банку с цветными карандашами и мелками.
Первыми к листу подошли, конечно, дети. Те, кто ещё не достиг десяти лет и мог говорить. Они с радостью начали рисовать: солнышко, домик, маму с папой, собачку, мороженое. Тимофей смотрел на их рисунки и улыбался. Для малышей самым главным было то, что их окружало здесь и сейчас: семья, дом, сладости, игры.
Потом стали подходить взрослые. Сначала они с недоверием косились на лист, читали вопрос, хмурились. Но потом, видя, что другие что-то рисуют или пишут, тоже брали карандаши. Кто-то рисовал дерево (и Тимофей вспомнил древо с корнями), кто-то — реку, кто-то — звезду. Один пожилой мужчина долго стоял, думал, а потом написал печатными буквами одно слово: «ПАМЯТЬ». Женщина с тяжёлыми сумками нарисовала хлеб. Молодая пара, держась за руки, изобразила сердце, внутри которого было написано «МЫ».
Тимофей, Серёжка и Даша стояли поодаль и наблюдали. Даша делала быстрые наброски в своём альбоме, фиксируя всё, что появлялось на большом листе. Тимофей пытался найти закономерность, что-то общее во всех этих рисунках и словах. Но ответы были слишком разными. «Семья», «Здоровье», «Покой», «Радость», «Солнце», «Вера», «Надежда», «Любовь» — все эти слова, конечно, были важны, но ни одно из них не казалось тем самым, единственным, которое могло бы объединить всех.
Вдруг к листу подошёл человек, которого Тимофей сразу узнал. Это был старый учитель истории, Иван Петрович, которого в городе называли просто Петрович. Ему было далеко за восемьдесят, он ходил с палочкой и почти никогда не выходил из дома. Говорили, что он один из немногих, кто ещё помнит времена, когда в Вербилках говорили свободно. Петрович долго смотрел на лист, потом взял чёрный мелок и написал в самом центре, крупно, так, чтобы все видели: «СВОБОДА».
Тимофей прочитал это слово, и что-то внутри него отозвалось. Свобода. Свобода говорить. Свобода быть собой. Свобода выбирать. Может быть, именно этого и лишены жители Вербилок? И именно это они ценят больше всего, даже если не осознают?
Петрович обернулся и встретился взглядом с Тимофеем. Старик едва заметно кивнул, словно подтверждая догадку мальчика, и медленно пошёл прочь, опираясь на палочку.
К вечеру лист был заполнен почти полностью. Рисунки и слова громоздились друг на друга, сливаясь в пёстрое полотно человеческих желаний и надежд. Тимофей, Серёжка и Даша сняли лист и унесли в беседку, чтобы внимательно изучить.
Даша разложила лист на скамейке и написала:
«Смотрите, сколько всего! Как выбрать одно?»
Тимофей задумался. Он вспомнил слова Агафьи о том, что слово должно родиться из его собственного опыта. Может быть, лист не даст ему готового ответа, но он покажет направление. Он укажет на то, что волнует людей больше всего.
Серёжка вдруг ткнул пальцем в рисунок, сделанный кем-то в уголке листа. Это был маленький, почти незаметный рисунок: росток, пробивающийся сквозь камень. И подпись: «Жизнь».
— Жизнь, — прочитал Тимофей. — Да, это тоже важно.
Он ещё долго сидел над листом, пока не стемнело. Даша и Серёжка ушли домой, а Тимофей всё смотрел и думал. Слово должно быть не просто важным. Оно должно быть ключом. Оно должно открыть замок древнего договора. И он чувствовал, что разгадка где-то близко, но всё время ускользает.
Прошла неделя. Тимофей каждый день встречался с Агафьей у старого дуба, рассказывал ей о своих наблюдениях, о листе, о словах, которые нашли отклик у жителей. Агафья слушала, кивала, но не давала прямых ответов. Она говорила загадками: «Слово должно быть как река — течь через всех и объединять берега», «Слово должно быть как корень — держать дерево, но оставаться в земле, невидимым». Тимофей запоминал её слова, но пока не понимал, как их применить.
Однажды ночью он проснулся от странного ощущения. Ему показалось, что его зовут. Не голосом, а каким-то внутренним толчком. Он сел в кровати и прислушался. Тишина. Но притяжение было таким сильным, что он не мог его игнорировать. Он оделся, взял фонарик и тихо выбрался через окно в сад.
Ноги сами привели его к колодцу. Крышка, как и в прошлый раз, светилась по контуру зелёным светом. Тимофей понял, что храм зовёт его. Может быть, пришло время для нового разговора с книгой?
Он сдвинул крышку (она поддалась легко, словно ждала его) и спустился по верёвке, которую они с Серёжкой предусмотрительно оставили. Лаз, пещера, арка — всё было как в первый раз. Но теперь Тимофей шёл увереннее. Он знал, куда идти и зачем.
Подземный зал встретил его привычным многоголосым гулом. Камни-слова светились, переливались, шептали. Тимофей подошёл к алтарю и положил руку на раскрытую книгу. Голос зазвучал сразу, без паузы.
«Ты вернулся, ищущий. Твоё время ещё не истекло. Что ты хочешь узнать?»
— Я нашёл в архиве запись, — сказал Тимофей. — Там говорится, что я должен не просто разрушить старый договор, а заключить новый. Что для этого нужно слово, которое объединит всех жителей. Но как мне найти это слово, если я даже не знаю, что их объединяет?
Голос ответил не сразу. Камни на стенах замерцали сильнее, словно обдумывая ответ.
«Ты уже начал искать. Большой лист был хорошей идеей. Но ответ не в рисунках и не в написанных словах. Ответ в тишине. В том, что остаётся, когда все слова сказаны. Ты должен научиться слышать тишину. Не бояться её, а понимать. В тишине Вербилок скрыта главная тайна. Разгадай её — и слово придёт само».
— Как я могу услышать тишину? — спросил Тимофей. — Это же просто отсутствие звуков.
«Нет. Тишина Вербилок — это не отсутствие звуков. Это присутствие смысла. Каждый житель города, замолкая, не теряет слова. Он хранит их внутри. В его сердце звучат тысячи непроизнесённых фраз. Собери их. Послушай, о чём молчат люди. И ты поймёшь, что их объединяет».
Тимофей задумался. Собрать непроизнесённые слова… Но как? Он же не может залезть людям в головы.
Словно прочитав его мысли, голос сказал:
«Есть способ. В храме, среди тысяч камней, есть особые камни. Они хранят не произнесённые слова, а те, что люди хотели сказать, но не смогли. Это камни молчания. Они тёмные и не светятся, но если прикоснуться к ним, можно услышать эхо невысказанного. Найди такие камни. Послушай их. И ты узнаешь, что на самом деле важно для жителей Вербилок».
Тимофей огляделся. Действительно, среди ярких, светящихся камней он заметил несколько тёмных, почти чёрных, которые не издавали ни звука, ни света. Он подошёл к одному из них и осторожно прикоснулся.
В тот же миг его захлестнула волна эмоций. Он услышал — нет, почувствовал — голос пожилой женщины. Она стояла у окна и смотрела на улетающих птиц. В её сердце звучали слова: «Я так хочу рассказать внуку о перелётных птицах. О том, как они улетают в тёплые края и возвращаются весной. Но я не могу. Я только глажу его по голове и улыбаюсь. Он смотрит на меня и ждёт слов. А я молчу. Прости меня, внучек. Я храню эти слова для тебя. Когда-нибудь… когда-нибудь ты их услышишь».
Тимофей отдёрнул руку. На глаза навернулись слёзы. Он прикоснулся к другому тёмному камню. Мужской голос, молодой, сильный, но полный тоски: «Я люблю её. Каждый день вижу её на рынке, она продаёт цветы. Я хочу подойти и сказать, как она прекрасна. Но я не могу. Язык не слушается. Я просто покупаю у неё ромашки и ухожу. Она, наверное, думает, что я немой. Так и есть. Мы все здесь немые. Но моё сердце кричит. Когда-нибудь я смогу сказать ей. Обязательно смогу».
Третий камень. Детский голос, девочка лет семи: «Мама, почему ты не поёшь мне колыбельную? Бабушка говорила, что ты пела, когда была маленькой. Я так хочу услышать твой голос. Не только „ешь“ и „спи“. Спой мне, пожалуйста. Хоть разочек. Я запомню на всю жизнь».
Тимофей больше не мог. Он отошёл от камней и сел на пол, закрыв лицо руками. Он плакал. Не от жалости к себе, а от огромной, переполняющей его любви к этим людям. К их невысказанным словам, к их молчаливой нежности, к их надежде, которая не угасала даже в тишине.
И тогда он понял. Понял, что объединяет всех жителей Вербилок. Не свобода, не счастье, не любовь сами по себе. А желание быть услышанными. Желание поделиться тем, что у них внутри. Желание прорвать пелену молчания и достучаться до другого человека.
Но как выразить это одним словом?
Он вернулся к алтарю и спросил:
— Я чувствую, что они хотят быть услышанными. Что их слова, даже невысказанные, живы. Но какое слово может это описать? «Слушание»? «Понимание»? «Общение»?
Голос ответил:
«Ты на верном пути. Но не торопись. Слово ещё не созрело. Дай ему время. Продолжай слушать тишину. И однажды ты проснёшься и будешь знать его. А теперь иди. Тебе нужно отдохнуть».
Тимофей поклонился книге и вышел из храма. На поверхности его встретила прохладная осенняя ночь. Звёзды сияли особенно ярко, словно подмигивая ему. Он закрыл колодец и пошёл домой. В груди у него теплилась уверенность, что он движется в правильном направлении.
На следующий день Даша пришла в беседку с таинственным видом. Она достала из сумки старую, потрёпанную книгу без обложки и протянула Тимофею. Он открыл её и увидел, что это сборник стихов. Но не простых — стихи были написаны от руки, разными почерками. На первой странице значилось: «Стихи молчаливых. Вербилки, 1985—1990».
— Где ты это взяла? — изумился Тимофей.
Даша написала:
«У своей бабушки на чердаке. Она сказала, что когда-то в городе был кружок для тех, кто уже замолчал. Они не могли говорить, но могли писать. И они писали стихи. Бабушка хранила эту книгу как память».
Тимофей начал листать. Стихи были разные — грустные, смешные, философские. Но все они говорили об одном: о тоске по голосу, о любви к близким, о красоте мира, которую хочется воспеть, но нечем. Одно стихотворение особенно тронуло его: