Секретная переписка библиотечных книг

© Чайлд М., 2026

ISBN 978-5-0070-1825-8

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Глава первая. Шёпот на полях

Сентябрь в том году выдался на удивление мокрым и хмурым. Казалось, само небо прохудилось, как старая крыша сарая на даче у бабушки, и теперь без устали поливало город мелкой, противной водяной пылью. Асфальт блестел жирным чёрным блеском, в лужах пузырились и лопались дождевые капли, а редкие прохожие жались к стенам домов, пряча носы в воротники курток и плащей. В такую погоду хороший хозяин собаку из дома не выгонит, а вот третьеклассник Миша Снегирёв, подгоняемый совестью и страхом перед завтрашним уроком литературы, вынужден был шлёпать по лужам в сторону городской библиотеки.

Честно говоря, Миша библиотеку не очень-то жаловал. Нет, читать он любил, даже очень. Но любил он читать то, что выбирал сам — журналы про космические корабли и устройство подводных лодок, энциклопедии с цветными вкладками, где были нарисованы в разрезе танки и самолёты. А школьная программа требовала читать про «какую-то там природу» и чувства, которые Миша в свои девять с половиной лет считал делом сугубо девчачьим. Но Лидия Павловна, учительница, строго сказала: «Снегирёв, завтра принесёшь „Всадника без головы“, будешь читать отрывок вслух. И чтобы книга была в руках, а не пересказ из этого вашего телефона».

Мама сказала, что Майн Рид у них дома был, но куда-то запропастился во время прошлогоднего переезда, когда папа укладывал коробки вверх ногами. Поэтому Миша и стоял сейчас перед тяжелой дубовой дверью с бронзовой табличкой «Городская детская библиотека номер три имени А. П. Гайдара», смахивая с ресниц холодные капли.

Толкнув дверь, Миша шагнул внутрь и тут же оказался словно в другом мире. Дождь за толстыми стенами сразу стал неслышным, его гул превратился в мягкий, убаюкивающий шорох. Воздух здесь был особенный. Он не пах сыростью улицы, выхлопными газами и мокрой листвой. Он пах… временем. Именно так Миша подумал, хотя и не смог бы толком объяснить, что это значит. Пахло старой бумагой, книжным клеем, немного — лаком для деревянных стеллажей и ещё чем-то неуловимым, как в бабушкином комоде, где лежали старые фотографии. Лампы под зелёными стеклянными абажурами горели ровным, теплым светом, и в этом свете пылинки кружились в медленном, торжественном танце, словно крошечные невесомые балерины.

В читальном зале было пустынно. Только пожилая дама в огромных круглых очках, похожих на иллюминаторы батискафа, возилась с кипой потрёпанных журналов за массивной кафедрой выдачи. Это была Анна Фёдоровна, библиотекарь, которую боялась и уважала вся окрестная детвора. Она никогда не кричала, но умела смотреть так, что сразу хотелось снять шапку, вытереть ноги и перестать шмыгать носом.

— Здравствуйте, Анна Фёдоровна, — как можно вежливее произнёс Миша, подходя к кафедре. Его голос прозвучал неожиданно громко в звенящей тишине зала.

Библиотекарша подняла глаза, и её очки сверкнули в свете лампы.

— А, Снегирёв, — сказала она без особой радости, поправляя вязаную шаль на плечах. — Явился. По домашнему чтению пришёл или опять картинки смотреть?

— За книгой, — Миша вздохнул с видом мученика, идущего на костёр. — Мне Майн Рида нужно. «Всадник без головы».

Анна Фёдоровна хмыкнула, что, видимо, означало: «И ты, Снегирёв, туда же». Она встала, одернула длинную юбку и скрылась между высокими, под самый потолок, стеллажами. Стеллажи эти были настоящими лабиринтами. Высокие, тёмные, с резными выступами, они стояли так тесно, что между ними едва мог разминуться один человек. От пола до потолка уходили корешки книг: красные, коричневые, тёмно-зелёные, с золотым тиснением и без. Миша ждал, переминаясь с ноги на ногу и разглядывая карту звёздного неба, висевшую на стене.

Вскоре Анна Фёдоровна вернулась. В руках у неё была книга.

Она не швырнула её на кафедру, как делала с потрёпанными брошюрами, а бережно, даже немного торжественно положила перед Мишей. Книга была старая. Очень старая. Переплёт тёмно-бордового цвета выцвел по краям и был исчерчен сетью мелких трещин, словно русло пересохшей реки. На корешке золотыми, уже изрядно потемневшими буквами значилось: «Майн Рид. Всадник без головы».

— Смотри, Снегирёв, — строго сказала библиотекарша, понизив голос, словно выдавала не книгу, а государственную тайну. — Экземпляр тысяча девятьсот семьдесят четвёртого года. Раритет, можно сказать. Страницы не загибать, уголки не слюнявить, в обеденный перерыв за едой не читать. Всё понял?

— Так точно, — кивнул Миша и осторожно взял книгу в руки.

Она оказалась неожиданно тяжёлой и тёплой на ощупь, словно внутри неё всё ещё хранилось тепло чьих-то рук. Миша расписался в пожелтевшем от времени формуляре, где фамилии читателей были записаны чернилами и шариковыми ручками разных лет, сунул книгу в пакет и, попрощавшись, выскочил обратно под дождь.

Дома Миша первым делом стянул мокрые ботинки и куртку, бросил их в прихожей (за что потом, конечно, получит от мамы нагоняй) и устремился в свою комнату. Он плотно закрыл дверь, чтобы младшая сестрёнка Ксюша не ворвалась со своими куклами и вопросами «А чего ты делаешь?», сел за письменный стол, заваленный конструктором и недоделанной кормушкой для птиц, и включил настольную лампу.

В комнате стало уютно и тепло. Дождь барабанил по подоконнику, создавая идеальный фон для чтения. Миша снова взял книгу в руки, провёл ладонью по шершавому бордовому переплёту. От книги исходил тот самый библиотечный запах — смесь пыли, клея и засушенных цветов, которые иногда кладут между страниц. Он осторожно открыл первую страницу. Шрифт был крупный, «слепой», бумага — плотная, желтоватая, с ворсинками. Миша прочитал первую главу. Мустангеры, прерия, ночь, таинственный всадник… История его сразу захватила, утянула с головой в мир дикого Запада.

Но на двадцать третьей странице он остановился. Глаза его зацепились за странность. Раньше он читал текст, не обращая внимания на поля. А тут вдруг заметил. На полях, аккуратным бисерным почерком, карандашом, была сделана короткая надпись.

Миша поднёс книгу ближе к лампе. Почерк был ровный, с завитушками, какими пишут девчонки, которые любят в конце буквы «а» рисовать кружочек вместо палочки.

Там было написано: «Скучаю. Почему никто не замечает?»

Миша нахмурился. Странно. Обычно библиотекари ругают за надписи на полях, а эта мало того что нацарапана карандашом, так ещё и не замазана. Он перевернул страницу. Ещё через десяток страниц, там, где описывалась дуэль в баре, на полях снова виднелись едва заметные штрихи. «Я бы тоже хотела такую смелость».

Любопытство, свойственное всем мальчишкам девяти лет, вспыхнуло с невероятной силой. Кто это писал? Когда? И главное — кому? Не библиотекарше же! Это было похоже на тайное послание, запечатанное в старой книге.

Миша забыл про Всадника без головы, про мустангеров и про домашнее задание. Он начал листать книгу дальше, внимательно вглядываясь в каждый край страницы. Надписи попадались нечасто, словно тот, кто их оставлял, делал это украдкой, когда никто не видел. Они были как короткие мысли, брошенные в пустоту.

На странице сто двенадцатой, где описывался знойный полдень, было выведено: «У нас тоже жарко. Сегодня пятница, 12 июля. Каникулы такие скучные, что я начала читать про ковбоев. Глупо, да?»

Миша почувствовал холодок в груди. Пятница, двенадцатое июля. Он полез в свой стол, вытащил отрывной календарь, который дарили в супермаркете. Сегодня было тринадцатое сентября. Но дело было не в месяце. Дело было в том, что вчера, двенадцатого сентября, была среда. А в прошлом году двенадцатое июля вообще выпадало на воскресенье. А пятница двенадцатого июля была… Миша на секунду задумался, перебирая в уме вычисления. Папа учил его считать дни недели по датам. Пятница, двенадцатое июля была очень давно. В прошлом веке. В тысяча девятьсот восемьдесят пятом году.

— Ерунда какая-то, — прошептал Миша, но дрожащие пальцы выдали его волнение.

Он продолжал листать книгу, как охотник, выслеживающий дичь. Теперь он искал именно эти надписи. И нашёл ещё одну, почти в самом конце, на чистом листе форзаца. Почерк был уже более уверенным, как будто писавший привык к тому, что его никто не читает. Или читает, но тот, кому можно довериться.

*«Меня зовут Аня. Мне тоже девять. Если ты это читаешь, значит, ты взял книгу после меня. Привет. Я не знаю, кто ты, но, пожалуйста, не думай, что я сумасшедшая. Мне просто очень одиноко, а с книгой разговаривать легче, чем с людьми. Знаешь, мне кажется, что книги умеют слушать. И даже запоминать. Я думаю, что „Всадник без головы“ — это совсем не страшно, а грустно. Потому что все ищут потерянную голову, а на самом деле потеряли любовь. Или что-то такое. Ладно, я пошла обедать. Суп с вермишелью, терпеть его не могу. Пока, Неизвестный Друг. 1985 год.»*

Миша перечитал последнее предложение три раза. 1985 год.

Он отложил книгу в сторону и уставился в тёмный угол комнаты, где стоял шкаф с игрушками. В голове был хаос. Девчонка из прошлого века. Писала в библиотечной книге карандашом. И её никто не стёр за столько лет? Это было невозможно. Анна Фёдоровна со своими принципами за такое оторвала бы голову любому читателю, даже из прошлого.

— Это просто старая надпись, — сказал Миша сам себе, но голос прозвучал неубедительно. — Может, она просто взрослая уже, а книгу не стирали.

Но внутри него что-то протестовало. Он сам не знал почему, но ему вдруг ужасно захотелось ответить этой Ане из далёкого тысяча девятьсот восемьдесят пятого. Просто чтобы проверить. Просто чтобы поставить точку в этом странном деле.

Миша покопался в пенале. Ручки и фломастеры отметались сразу — он помнил наказ Анны Фёдоровны о сохранности «раритета». Он нашёл простой серый карандаш, с жёстким грифелем, которым чертил схемы на уроках труда. Покрутил его в пальцах. Сердце колотилось где-то у горла, как будто он собирался сделать что-то запретное.

«Ну и что? — подумал он. — Я просто напишу ей. Она же просила не считать её сумасшедшей. Подумаешь, прошлый век. Ей тогда было девять, сейчас она уже мама или даже бабушка. Она никогда не узнает, что я ответил».

Он открыл книгу на той самой странице, где было написано про суп с вермишелью. Рядом с её аккуратными буквами «Пока, Неизвестный Друг» оставалось немного места.

Миша высунул кончик языка от усердия, придавил книгу локтем и вывел своим корявым, ломаным почерком, так непохожим на её изящные завитушки:

«Привет, Аня. Меня зовут Миша. Я тебя не знаю, но тоже не люблю суп с вермишелью. И я думаю, что ты права. Книги умеют слушать. Я взял эту книгу в библиотеке. Дождь идёт. А у вас какая погода? Только ты, наверное, уже старая и не прочитаешь это. Но всё равно привет. Миша.»

Он поставил точку и откинулся на спинку стула. Глупость несусветная. Он только что ответил на письмо сорокалетней давности. Мальчик из двадцать первого века пишет девочке из Советского Союза. Завтра он сдаст книгу, и её снова поставят на полку пылиться ещё на сорок лет.

Миша закрыл книгу и решил, что на сегодня хватит приключений. Он выключил лампу и лёг спать. Но уснуть долго не мог. Ему всё казалось, что книга, лежащая на письменном столе, едва слышно гудит в темноте.

Утро следующего дня началось с привычной суеты. Мама гремела посудой на кухне, Ксюша требовала найти её любимую заколку с розовым зайцем, а папа громко искал в прихожей второй носок. Миша, как сомнамбула, прошёл в ванную, умылся ледяной водой, чтобы прогнать остатки сна, и вернулся в комнату одеваться. Его взгляд упал на книгу.

Она лежала так же, как он её оставил. Бордовый переплёт тускло поблёскивал в сером утреннем свете. Миша вспомнил вчерашнее и усмехнулся своей детской выходке. Наверное, чернила (или карандаш) уже высохли, и надпись превратилась в обычный библиотечный мусор.

Перед тем как сунуть книгу в рюкзак, он решил ещё раз глянуть на своё «послание в прошлое». Просто так, из любопытства. Он открыл книгу на том самом месте, где вчера оставил свою корявую запись.

Сердце ухнуло вниз, а потом забилось с такой силой, что Миша испугался, как бы его не услышали в коридоре.

Его надписи не было.

Точнее, она была, но выглядела совсем иначе. Она не была стёрта. Она была… зачёркнута и переправлена? Нет. Рядом с его строчками появились новые. Написанные тем же бисерным, аккуратным почерком, с завитушками у буквы «а».

*«Миша, привет! Какая странная шутка. Ты что, всю ночь в библиотеке сидел и караулил, когда я книгу сдам? Я отнесла её вчера вечером. Или ты из другого класса? Почему ты пишешь, что я старая? Мне девять лет. Сегодня суббота, 13 июля 1985 года. У нас солнце и жарко. Я пишу тебе сейчас в парке, сижу на скамейке под липой. Книга у меня на коленях. Я думала, ты из параллельного класса, поэтому так быстро ответил. Но ты пишешь про какую-то библиотеку и дождь… Ты меня разыгрываешь?»*

Миша медленно опустился на край кровати. Ноги его не держали. В комнате было прохладно, но спина мгновенно взмокла. Он смотрел на эти буквы, написанные мягким простым карандашом. Они были настоящими. Шероховатыми на ощупь. Графит даже немного размазался в углу страницы.

Он ничего не понимал. Он оставил книгу на столе, в своей комнате, вчера вечером. Никто её не брал. Дверь была закрыта. И в то же время… в книге появился ответ от девочки, которая жила в прошлом. Девочки, которая сейчас, в эту самую секунду, сидит в парке, под липой, и смотрит на эту же страницу.

Но самое невероятное было не это. Самое невероятное — время. Он написал свой ответ вечером, лёг спать, а утром увидел её реакцию. Для него прошло восемь часов. А для неё, судя по тексту («сегодня суббота»), прошло всего ничего. Может быть, минута? Она ведь отнесла книгу в библиотеку в пятницу, а он взял её… только через десятилетия.

— Книга не просто слушает, — прошептал Миша пересохшими губами, глядя на строчки. — Она связывает времена. Она как… радио, только для бумаги.

Он снова схватил карандаш. Руки дрожали так, что линии получались кривыми и ломаными, но ему было плевать на красоту почерка. Ему нужно было доказать самому себе, что он не спятил.

«Аня, я не шучу. Честное слово. Я не в библиотеке. Я у себя дома. Сейчас утро пятницы, 13 сентября. Не тысяча девятьсот восемьдесят пятого года. А намного позже. Ты мне не поверишь, но для меня твой год — это история. Просто посмотри на последнюю страницу, где штамп библиотеки. Там должна быть дата, когда книгу брали до меня. Только не пугайся. Я не знаю, как это работает. Но ты пишешь сейчас, а я читаю потом. Но при этом я тебе отвечаю!»

Он закрыл книгу. Ему казалось, что если он будет смотреть на страницу, ответ не появится. Это было похоже на магический ритуал. Нужно отвернуться, дать книге «подумать». Или дать времени сделать свою работу.

Миша оделся как на автопилоте. В школу он шёл, не разбирая дороги. Ксюша что-то щебетала ему про собаку, которую видела из окна, но он её не слышал. В голове стучала одна мысль: «А что, если ответ появится прямо на уроке?»

На литературе Лидия Павловна вызвала его к доске. Он прочитал отрывок из «Всадника без головы» с таким выражением, что класс притих. Учительница даже удивлённо подняла бровь, не ожидая от вечного троечника Снегирёва такого проникновенного чтения. Но Миша читал не для оценки. Он читал, чтобы услышать сквозь строчки Майн Рида шёпот Ани из прошлого. Ему казалось, что голос книги звучит теперь иначе. Она больше не была просто приключенческим романом. Она стала порталом.

Весь день он еле высидел. Он даже не пошёл играть в футбол на большой перемене, а сидел в классе, уткнувшись в рюкзак. Один раз ему показалось, что сквозь кожаную крышку рюкзака пробивается слабое тепло. Он чуть не закричал, но вовремя сдержался.

Дома, заперевшись в комнате и даже подперев дверь стулом для верности, Миша дрожащими руками открыл книгу.

Новые строчки были на месте. Почерк Ани стал более размашистым, буквы прыгали. Было видно, что она сильно волновалась.

«Миша. Я посмотрела штамп. Там написано 13.09.1985. Но сегодня 13 ИЮЛЯ. До сентября ещё два месяца. Ты что, из будущего? Мама говорит, что такого не бывает. Но я верю книге. Если ты из будущего, скажи… Там, в будущем, всё хорошо? У нас по телевизору иногда говорят страшные вещи. Папа говорит, что надо крепить мир. Что это значит? И почему у тебя дождь в сентябре? У нас лето в разгаре.»

Миша засмеялся. Смех получился нервным, немного испуганным, но счастливым. Она поверила. Она не испугалась. Она спрашивает про мир. Типичная девчонка из советского прошлого. Крепить мир. Он слышал это выражение только в старых фильмах, которые смотрел дедушка.

Он быстро написал ответ, стараясь быть аккуратнее:

«Аня, у нас всё нормально. Небо не упало. Мир крепить… ну, это сложно объяснить, но мы стараемся. У нас тут много всего интересного, но я тебе не могу рассказать, а то ты испугаешься или не поверишь. Лучше расскажи, что у тебя за окном. Я никогда не видел лета в 1985 году. Только на старых фотографиях. А дождь… Осень у нас дождливая. У вас в парке красиво?»

Он закрыл книгу и стал ждать. Теперь он понял механизм, или, вернее, чудо. Книга была мостом. Но мостом с односторонним движением для предметов, и двухсторонним — для мыслей, записанных карандашом. Пока книга открыта у одного из них, другой не может писать? Или наоборот, они пишут одновременно, но в разных слоях времени? Это было за пределами его понимания.

Он ждал полчаса. Потом ещё час. Он даже начал волноваться. Вдруг связь прервалась? Вдруг Аня сдала книгу обратно в библиотеку своего времени, и портал закрылся? Он уже собирался пойти пить чай, как заметил, что страница изменилась.

Сначала появилась точка. Потом тире. Буквы возникали прямо на его глазах. Медленно, неуверенно, словно невидимая рука выводила их сквозь пелену времени. Это было самое жуткое и одновременно самое прекрасное зрелище в его жизни. Бумага чуть слышно шуршала под нажимом призрачного грифеля.

«Миша. Мама зовёт ужинать. Я быстро. В парке очень красиво. Липа цветёт и пахнет мёдом. Я сижу на своей любимой скамейке, она старая, деревянная, с облупившейся зелёной краской. Рядом фонтан, но он сейчас не работает. В нём голуби купаются. Знаешь, мне немного страшно. Я сижу здесь и боюсь закрыть книгу. А вдруг, если я её закрою, ты исчезнешь? Как в сказке?»

Миша читал эти строчки, и к горлу подкатывал ком. Он вдруг остро, до боли в груди, понял, что эта девочка, живущая за сорок лет до него, сейчас точно так же сидит на скамейке, кусает губы и боится потерять единственного друга, который пишет ей со страниц старого романа. Друга, который ещё даже не родился, когда она писала свои первые заметки на полях.

Он схватил карандаш. Рука больше не дрожала. Им двигала странная, новая для него решимость защитить эту незнакомую Аню от одиночества.

«Я не исчезну. Обещаю. Пока у меня эта книга, мы сможем писать. Только давай договоримся: ты не будешь рассказывать об этом никому из взрослых. Ни маме, ни папе, ни тем более библиотекарше. Это наша тайна. Твоя и моя. Секретная переписка библиотечных книг. Договорились? А теперь иди ужинать, пока суп не остыл. А то получишь взбучку. Напиши мне завтра. Я буду ждать. Я всегда буду ждать.»

Он оторвал карандаш от бумаги и выдохнул. Ему показалось, что книга вздохнула вместе с ним. Тепло от настольной лампы освещало бордовый переплёт, и в этом свете трещинки на коже казались загадочными письменами древней цивилизации.

Следующие несколько дней превратились для Миши в волшебный калейдоскоп. Днём он был обычным школьником, который получал замечания за то, что смотрит в окно, и радовался, когда отменяли физкультуру из-за дождя. Но каждый вечер, а иногда и рано утром, он становился Хранителем Моста. Он открывал книгу и находил там письма из солнечного лета восемьдесят пятого года.

Он узнал, что у Ани есть пёс Барбос — «огромная чёрная дворняга с белой манишкой», которая умеет улыбаться. Что её папа работает на заводе, где делают тракторы, а мама — врач в детской поликлинике. Что она терпеть не может манную кашу с комками и обожает читать про путешествия, потому что дальше соседнего областного центра нигде не была. Она мечтала увидеть море.

Миша, в свою очередь, рассказывал ей о своём мире. Он старался быть осторожным, чтобы не напугать её. Он писал, что у людей есть маленькие плоские телефоны, которые помещаются в карман и по ним можно не только звонить, но и смотреть кино. Аня сначала не поверила, а потом долго смеялась и спрашивала: «А как туда помещается киноплёнка?»

Он описал свой район, свою школу, рассказал про вредную Ксюшу. Он даже описал, как выглядит обычный супермаркет, и Аня была потрясена тем, что «колбасу можно выбрать любую и сразу много, а не стоять в очереди за „Любительской“».

Но однажды, в один из дождливых вечеров, когда Миша уже приготовил карандаш и собирался описать Ане устройство компьютерной мыши (она просила объяснить, «чем зверёк с хвостом помогает рисовать на телевизоре»), он открыл книгу и замер.

На странице было написано всего одно слово. Огромными, неровными буквами, которые выдавали крайнюю степень волнения. Карандаш, видимо, сломался, и дальше строчка была выведена уже огрызком грифеля.

«БЕДА.»

Сердце Миши пропустило удар.

Дальше шли строчки, написанные в спешке, буквы налезали друг на друга, чернила (то есть графит) были смазаны, словно на страницу капнули слезой.

«Миша. Случилось страшное. Я не знаю, что делать. Я сижу в библиотеке, меня трясёт. Сегодня по радио сказали… Сказали, что завтра на Гагаринской улице, в доме шесть, будет авария. Прорвёт газовую трубу. Будет сильный взрыв. Мой лучший друг Лёшка живёт в этом доме. В пятом подъезде. Я побежала сказать его маме, но она мне не поверила. Сказала: „Аня, иди домой, не выдумывай“. А я слышала сама! Краем уха, когда папа слушал новости по „Маяку“. Сказали, что подача газа будет временно прекращена из-за риска утечки. Но взрослые все думают, что это просто отключение! Я пыталась объяснить, что трубу прорвёт, а не просто отключат. Они смеются надо мной. Что мне делать?! Миша! Ты там, в будущем. Ты должен знать! Скажи, был взрыв на Гагаринской, шесть? Это случилось? Скажи мне правду. Я должна спасти Лёшку. Пожалуйста. Ответь скорее. Книга — это всё, что у меня есть.»

Миша отшатнулся от книги, как от удара током. Его глаза расширились от ужаса. Гагаринская улица, дом шесть. Это же…

Это было в двух кварталах от его собственного дома. Он проходил мимо него каждый день по дороге в школу.

Он лихорадочно стал рыться в памяти. Рассказывали ли родители? Писалось ли об этом в городских новостях? В его времени… В его времени этот дом стоял. Обычная пятиэтажка, жёлтая, с продуктовым магазином на первом этаже. Никаких следов взрыва. Миша выдохнул с облегчением, но тут же холодный пот прошиб его снова.

Если дом стоит сейчас, значит, взрыва не было. Или был, но дом восстановили? Или взрыв предотвратили? Но кто? Кто мог предотвратить аварию, о которой знала только маленькая девочка с книжкой в тысяча девятьсот восемьдесят пятом году?

Он вспомнил, как пару лет назад папа что-то рассказывал про газовое хозяйство в их районе. Про то, что трубы в старых домах меняли ещё в конце восьмидесятых — начале девяностых. Про какую-то аварию, которую чудом удалось избежать, потому что вовремя заметили износ трубы. Но папа говорил это мельком, за ужином, и Миша тогда даже не обратил внимания на название улицы.

Теперь кусочки мозаики сходились воедино, но картина получалась ужасающей и величественной одновременно.

Этого ещё не случилось. Для неё — это завтра. Для него — это сорок лет назад.

И она просит его сказать, выжил ли её друг Лёшка.

Миша схватил карандаш. Его рука дрожала так сильно, что он сломал грифель о край стола. Чертыхнувшись, он схватил другой карандаш, потолще, и заставил себя дышать ровно. Сейчас нельзя было ошибиться. От его слов зависела жизнь человека в прошлом.

Он начал писать. Медленно, чётко, выводя каждую букву так, будто от этого зависела его собственная жизнь.