- -
- 100%
- +
— Немного, — призналась Маша. — А ты?
— Я? — Лиза чуть удивилась вопросу. — У меня всё по плану. Сегодня после уроков шахматный кружок, потом музыкальная школа, потом подготовка к олимпиаде по русскому. Скучать некогда.
— А для души что-нибудь делаешь? — спросила Маша.
— Для души? — Лиза нахмурилась. — Ты имеешь в виду, для эмоциональной разгрузки? В моём расписании предусмотрено пятнадцать минут релаксации перед сном. Я слушаю классическую музыку или читаю афоризмы великих людей. Это успокаивает.
Маша вздохнула. Всё то же самое. Даже Лиза, которая в реальности была хоть и отличницей, но живой, весёлой, иногда списывала у Маши физкультуру, здесь превратилась в робота.
— Лиза, — Маша понизила голос и оглянулась, не подслушивает ли кто. — А ты когда-нибудь мечтала? Ну, не по плану, а просто так — о чём-то несбыточном? Например, полететь на Луну? Или найти клад? Или чтобы тебе подарили щенка?
Лиза посмотрела на неё долгим взглядом. В её глазах мелькнуло что-то, похожее на воспоминание, но тут же погасло.
— Мечты без плана — это бесполезная трата ментальной энергии, — отчеканила она, явно цитируя какой-то учебник. — Если я захочу полететь на Луну, я составлю план: поступлю в аэрокосмический институт, пройду подготовку, стану космонавтом. А щенок… — она запнулась. — Щенок требует ухода, выгула, прививок. Это нарушит мой режим дня. Но… иногда я смотрю на собак в парке. У них такие смешные хвосты.
Последнюю фразу Лиза произнесла почти шёпотом и тут же испуганно оглянулась, словно сказала что-то запретное. Маша заметила этот проблеск живого чувства и ободряюще улыбнулась.
— Я тоже люблю собак, — сказала она. — У меня в… у меня была мечта завести таксу. Они такие длинные и смешные.
Лиза ничего не ответила, но уголки её губ дрогнули в настоящей, а не дежурной улыбке. Это была маленькая победа.
Прозвенел звонок на следующий урок. Маша поплелась в класс, чувствуя, что этот день будет очень, очень долгим. Ей предстояло притворяться идеальной ученицей, чтобы не вызвать подозрений. К счастью, уроки здесь были построены так, что практически исключали неожиданности: учителя спрашивали строго по списку, задания были типовыми, ответы — стандартными. Маша кое-как справлялась, напрягая остатки памяти о том, чему её учили в реальной школе. Благо, программа, кажется, совпадала.
На уроке русского языка они писали сочинение на тему «Мой идеальный день». Маша уставилась на чистый лист, не зная, что писать. Её идеальный день точно не был похож на расписанный по минутам график здешней жизни. Она подумала, вздохнула и начала писать:
«Мой идеальный день начинается с того, что я просыпаюсь сама, без будильника, от того, что солнце светит в окно. Я долго валяюсь в постели, придумывая разные истории. Потом на кухне папа жарит оладьи, и мы едим их всей семьёй, смеясь и разговаривая о всякой ерунде. Потом я иду гулять с друзьями в парк, мы лазаем по деревьям, кормим уток в пруду и едим мороженое, даже если холодно. Вечером мы смотрим старый фильм, закутавшись в плед, и пьём какао. И никто не смотрит на часы, не сверяется с расписанием. Потому что главное в идеальном дне — это не то, сколько ты успел сделать полезного, а сколько счастливых моментов ты прожил».
Она перечитала написанное и испугалась. Это было совершенно не похоже на то, что ожидала увидеть учительница. Сейчас её вызовут к доске, начнут стыдить… Маша уже хотела порвать листок и написать что-нибудь «правильное», но передумала. Будь что будет. Это её мир, пусть и запертый в клетку идеальности, и она имеет право говорить то, что думает.
Когда учительница собирала тетради, Маша с замиранием сердца ждала, что её работу прочитают вслух как пример неправильного мышления. Но ничего не произошло. Учительница просто взяла тетрадь, мельком глянула на первую страницу и положила в стопку к остальным. То ли ей было всё равно, то ли она не ожидала увидеть что-то, выходящее за рамки стандарта, и потому не вчитывалась.
Уроки закончились. Маша вышла из школы с огромным облегчением. Ей казалось, что она провела в этих стенах целую неделю, а не один день. Она решила, что не пойдёт домой по расписанию Маши-Идеал, которое, судя по дневнику, включало обед, уборку и дополнительные занятия. Она пойдёт гулять. Будет исследовать этот странный мир дальше. Может, найдёт что-то важное.
Она бесцельно бродила по улицам, сворачивая то в один двор, то в другой. Везде было одно и то же: чистота, порядок, тишина. Она уже начала отчаиваться, как вдруг заметила нечто необычное. На стене одного из домов, в глубине двора, виднелось цветное пятно. Маша подошла ближе и ахнула.
На серой бетонной стене кто-то нарисовал… граффити. Это был неуклюжий, явно сделанный не профессиональным художником, а ребёнком, рисунок мелом. На нём был изображён смешной человечек с круглой головой и растопыренными руками, а рядом — кривоватая надпись: «Здесь был Вася».
Маша не поверила своим глазам. Неужели в этом стерильном мире нашёлся кто-то, кто нарушил правила? Она огляделась. Двор был пуст, только на скамейке сидела старушка в аккуратном платочке и читала газету. Маша подошла к ней.
— Извините, — вежливо сказала она, — а вы не знаете, кто нарисовал это? — она указала на граффити.
Старушка подняла голову, поправила очки и посмотрела на рисунок. Её лицо осталось бесстрастным.
— Ах, это, — сказала она скрипучим голосом. — Это хулиганство. Коммунальные службы должны были закрасить ещё вчера. Надо будет напомнить им. В нашем районе такого быть не должно. Это нарушает эстетическую гармонию.
— Но, может, это просто ребёнок пошутил? — осторожно спросила Маша. — Может, ему просто захотелось что-то нарисовать?
— Для рисования есть специально отведённые места и часы, — отрезала старушка. — В Доме детского творчества по средам и пятницам с шестнадцати до восемнадцати. А стены — это общественное имущество, портить его недопустимо.
Маша вздохнула и отошла. Но рисунок её заинтересовал. Он был как глоток свежего воздуха в этом стерильном мире. Значит, даже здесь есть кто-то, кто не вписывается в идеальные рамки. Кто-то по имени Вася. И Маша решила найти этого Васю.
Она продолжила бродить по городу, внимательно глядя по сторонам в поисках других следов неправильности. И они находились! То тут, то там она замечала мелкие отклонения от нормы: слегка покосившийся заборчик (видимо, его ещё не успели выровнять), забытый кем-то на скамейке фантик от конфеты (обычно здесь не мусорили), сбившийся с ритма светофор, который мигал жёлтым чуть дольше положенного. Эти крошечные несовершенства казались Маше драгоценными камнями, рассыпанными по серому идеальному полотну.
Ближе к вечеру, когда небо начало окрашиваться в ровные, без полутонов, оранжево-розовые цвета (закат здесь тоже был каким-то неестественно аккуратным), Маша забрела в старую часть города, которую в реальности давно собирались снести, но всё никак не сносили. Здесь дома были пониже, пообшарпаннее, и идеальный порядок чувствовался меньше. Видимо, сюда руки коммунальных служб доходили в последнюю очередь.
В одном из дворов, окружённом старыми кирпичными домами, Маша услышала странный звук. Это был… смех. Настоящий, заливистый детский смех, какой она не слышала здесь с момента своего появления. Маша пошла на звук и увидела небольшую компанию ребят, которые играли в классики, начерченные мелом на асфальте. Но играли они не по правилам — они прыгали как попало, толкались, хохотали. Одна девочка упала, испачкала платье, но не заплакала, а рассмеялась ещё громче.
Маша замерла, боясь спугнуть это чудо. Ребята были примерно её возраста или чуть младше. Они не были похожи на остальных жителей идеального города — их одежда была слегка помята, волосы растрёпаны, лица живые и весёлые.
В центре этой группы стоял мальчик с копной рыжих волос, которые торчали во все стороны, как иголки у ежа. Его веснушчатое лицо сияло озорной улыбкой. Он заметил Машу и помахал ей рукой.
— Эй, новенькая! Иди к нам! Ты что, тоже из «правильных» сбежала?
Маша подошла ближе. Сердце её колотилось от радости — наконец-то живые люди!
— Я… да, наверное, сбежала, — ответила она. — Меня Маша зовут. А вас?
— Я Вася, — гордо сказал рыжий мальчик. — А это моя команда. Мы — те, кто не вписывается.
Маша ахнула.
— Так это ты нарисовал «Здесь был Вася» на стене в центре?
Вася гордо кивнул.
— Ага. Я везде рисую. На заборах, на асфальте, на старых домах. Мне нравится оставлять следы. А то здесь всё такое… стерильное. Как в больнице. Противно.
— Но разве за это не наказывают? — удивилась Маша. — Здесь же всё по правилам.
— Наказывают, — Вася пожал плечами. — Водят к школьному психологу, заставляют писать объяснительные, ставят на учёт. Но мне всё равно. Я не могу жить по их расписанию. У меня внутри всё бурлит и требует выхода. Я хочу рисовать, бегать, кричать, придумывать глупости. А они хотят, чтобы я сидел смирно и решал уравнения.
Девочка, которая упала и испачкалась, подошла и встала рядом с Васей. У неё были светлые волосы, заплетённые в две растрёпанные косички, и озорные голубые глаза.
— Меня Катя зовут, — сказала она. — Я тоже не вписываюсь. Люблю петь песни, которые сама придумываю, и танцевать под дождём. А здесь дождь идёт только по расписанию, два раза в неделю, с трёх до четырёх, и все сидят по домам. Скукотища.
— А я Миша, — представился третий мальчик, круглолицый и улыбчивый. — Я люблю собирать всякие железки и мастерить из них роботов. Но в кружке робототехники нам дают только готовые наборы и заставляют собирать по инструкции. А я хочу сам придумывать!
Маша смотрела на них с восхищением. Эти ребята были как она! Они чувствовали, что идеальный мир — это клетка, и пытались вырваться из неё, каждый по-своему. Вася — через рисунки, Катя — через песни, Миша — через изобретательство.
— Слушайте, — сказала Маша, понизив голос, — а вы знаете что-нибудь о зеркалах? О волшебных зеркалах, через которые можно попасть в другой мир?
Ребята переглянулись. Вася нахмурился, почёсывая затылок.
— Зеркала? У нас дома зеркало висит, обычное. А что, бывают волшебные?
— Бывают, — уверенно сказала Маша. — Я через такое сюда попала. Из другого мира. Настоящего. Там всё не так, как здесь. Там люди ошибаются, опаздывают, ссорятся, мирятся, смеются и плачут. Там жизнь — настоящая, а не по расписанию.
Ребята слушали, раскрыв рты. Для них рассказ Маши звучал как самая невероятная сказка.
— И ты хочешь вернуться? — спросила Катя.
— Очень хочу, — кивнула Маша. — Но моё зеркало закрылось. Моя двойница, которая живёт здесь, поменялась со мной местами и не хочет меняться обратно. Ей понравилось в моём мире. А я застряла тут.
— Вот это да… — протянул Миша. — А если найти другое зеркало? Может, через него можно вернуться?
— Не знаю, — вздохнула Маша. — Я даже не знаю, как эти зеркала работают. Может, только то самое, через которое я прошла, может открыться. Или… может, если здесь станет так же весело и непредсказуемо, как в моём мире, зеркало само захочет открыться? Или моя двойница заскучает и захочет обратно?
Вася вдруг хлопнул себя по лбу.
— Слушай, Маша! А что, если мы тебе поможем? Мы всё равно тут самые неправильные. Можем устроить такой кавардак в этом идеальном городе, что твоя двойница мигом прибежит обратно наводить порядок! Или зеркало от удивления откроется!
Маша задумалась. Идея была безумной, но в ней что-то было. Если этот мир построен на порядке и правильности, то хаос может нарушить его равновесие. И тогда, возможно, откроется проход.
— А вы не боитесь, что вас накажут? — спросила она.
— Наказывать нас уже нечем, — махнул рукой Вася. — Мы и так на особом учёте у школьного психолога. А дальше что — в тюрьму посадят? У них тут даже тюрьмы, наверное, с белыми стенами и по расписанию. Скучно.
Ребята засмеялись. Маша почувствовала, как впервые за долгое время у неё на душе потеплело. У неё появились друзья. И план. Пусть и безумный.
— Тогда давайте думать, — сказала она, садясь на скамейку. — Что мы можем сделать, чтобы нарушить идеальный порядок?
— Я могу нарисовать смешные рожицы на всех зеркалах в городе! — предложил Вася.
— А я могу научить ребят петь неправильные песни, — подхватила Катя. — Чтобы они пели не по нотам, а как душа велит.
— А я сделаю робота, который будет специально всё ломать, — мечтательно протянул Миша. — Ну, не сильно, а так, чуть-чуть. Чтобы порядок нарушить.
— А я… — Маша задумалась. — А я попробую найти других, кто чувствует, что здесь что-то не так. Я уже встретила Дениса и Лизу. Мне кажется, в них тоже теплится искорка настоящей жизни. Может, удастся их расшевелить.
— Точно! — обрадовался Вася. — Чем больше нас будет, тем веселее! Устроим революцию непослушания!
— Только давайте осторожно, — предупредила Маша. — Мы не хотим никому навредить. Мы просто хотим показать, что жизнь не может быть идеальной, и что в несовершенствах — своя прелесть. И заодно, может быть, вернуть меня домой.
Они проговорили до самых сумерек, строя планы один фантастичнее другого. Маша рассказала им о своём мире: о лужах, в которых можно прыгать, о котах, которые спят на учебниках, о невкусной манной каше с комочками, о том, как весело опаздывать на урок и придумывать нелепые оправдания, о шуршании осенних листьев под ногами и о том, как папа жарит оладьи по воскресеньям.
Ребята слушали, затаив дыхание. Их глаза горели. Для них, выросших в стерильном мире, рассказы Маши были окном в другую, настоящую жизнь.
Когда стемнело, Маша вспомнила, что ей пора возвращаться «домой», чтобы не вызывать подозрений у идеальных родителей. Они договорились встретиться завтра в это же время в том же дворе и начать действовать.
По пути домой Маша думала о том, как странно устроена жизнь. Она всегда считала свой мир полным недостатков и мечтала о том, чтобы всё было идеально. А теперь, оказавшись в мире, где всё идеально, она поняла, что самое ценное — это именно несовершенства. В них — жизнь, тепло, душа. И она сделает всё возможное, чтобы вернуться обратно. В свой неидеальный, но такой родной мир.
Подходя к своему подъезду, она заметила, что на скамейке у дома кто-то сидит. Это был Денис Смирнов, тот самый мальчик-отличник. Он смотрел на неё и, кажется, ждал.
— Маша, — сказал он, когда она подошла. — Я хотел спросить. То, что ты говорила утром про радость… Я много думал об этом. И я не нашёл ответа в книгах. Но я… я чувствую, что ты права. Что-то здесь не так. Я живу по расписанию, всё делаю правильно, а счастливым себя не чувствую. Это нормально?
Маша улыбнулась. Ещё один росток настоящей жизни пробился сквозь асфальт идеальности.
— Это абсолютно нормально, Денис, — сказала она. — И знаешь что? Приходи завтра после школы во двор на Старой улице. Я познакомлю тебя с ребятами, которые тоже так чувствуют.
Денис кивнул. В его глазах впервые за всё время мелькнул живой, неподдельный интерес.
Маша поднялась в квартиру, поужинала идеальным ужином (овощное рагу без соли и сахара, компот из сухофруктов без сахара), пожелала родителям спокойной ночи и легла в кровать. За окном идеально ровным слоем падал снег, укрывая землю безупречным белым одеялом. Но теперь Маша смотрела на него не с тоской, а с надеждой. У неё появилась цель. И друзья. И план.
Она повернулась к зеркалу, стоящему в углу. В нём отражалась она сама и аккуратная комната. Никакого движения. Но Маша больше не чувствовала отчаяния.
— Ничего, — прошептала она, глядя в зеркальную глубину. — Мы ещё посмотрим, кто кого. Ты думаешь, что заперла меня здесь. А на самом деле ты сама не знаешь, с кем связалась. Я — Маша Ветрова. И я обязательно вернусь домой. Даже если для этого мне придётся перевернуть весь твой идеальный мир вверх дном.
Зеркало молчало. Но Маше показалось, или в его глубине что-то едва заметно дрогнуло? Словно само стекло почувствовало решимость девочки, которая больше не боялась быть собой — неидеальной, но живой.
С этими мыслями Маша закрыла глаза и впервые за время своего заточения уснула спокойным, почти счастливым сном. Ей снился дом. Настоящий дом. И папа, жарящий оладьи на скворчащей сковородке. И мама, которая ворчала на разбросанные носки, но при этом улыбалась. И старый фикус, который она забывала поливать. И даже хлюпающий ботинок — тот самый, из-за которого всё началось.
А в реальном мире, за зеркальной гранью, Маша-Идеал, сидя за столом, заваленным фантиками и огрызками яблок, с удивлением разглядывала свой первый в жизни синяк на коленке, полученный при попытке прокатиться на скейтборде. И где-то глубоко внутри её совершенного сознания впервые шевельнулось сомнение: а так ли уж хороша эта неправильная жизнь, как казалось вначале? Но это уже совсем другая история.
Глава третья, в которой беспорядок становится искусством, а идеальный мир даёт первую трещину
Утро в идеальном мире наступило ровно в тот момент, когда будильник на прикроватной тумбочке показал шесть часов тридцать минут. Ни секундой раньше, ни секундой позже. Маша открыла глаза и первым делом посмотрела на зеркало. Оно стояло в углу, всё такое же тёмное и непроницаемое, отражая аккуратно застеленную кровать и девочку со взлохмаченными после сна волосами. Вздохнув, Маша села и потянулась. Сегодня она чувствовала себя иначе — не такой потерянной и несчастной, как вчера. В груди теплилась маленькая, но упрямая искорка надежды. У неё появились друзья. У неё появился план. И хотя план этот был, прямо скажем, безумным, он был лучше, чем ничего.
Маша встала и, вместо того чтобы немедленно идти в ванную чистить зубы по расписанию, подошла к окну. За окном расстилался всё тот же безупречный пейзаж: ровные ряды подстриженных кустов, идеально расчищенные дорожки, серое ноябрьское небо без единого облачка — ни клочка ваты, ни рваного края, просто ровная серая простыня, натянутая над городом. Маша прижалась лбом к холодному стеклу и высунула язык, оставив на прозрачной поверхности запотевшее пятнышко. Маленькое, несовершенное, но её собственное. Она улыбнулась. Это был её первый акт непослушания за сегодня.
— Маша, ты уже встала? — раздался из-за двери мамин голос. Он звучал ровно, без ноток раздражения или спешки. Идеальный голос идеальной мамы.
— Да, мам, — отозвалась Маша. — Сейчас выйду.
Она нарочно не стала заправлять кровать так, как это было принято в этом мире — с идеально ровными складками и подушкой, взбитой до состояния параллелепипеда. Вместо этого она просто натянула одеяло кое-как, оставив на нём несколько складок, и плюхнула подушку сверху. В реальном мире мама назвала бы это «свинарником», но здесь, в мире тотальной чистоты, такая мелочь казалась почти революцией.
В ванной Маша почистила зубы, но вместо того чтобы положить тюбик пасты ровно на полочку этикеткой вперёд, она оставила его лежать криво, колпачком вниз. Потом она умылась и, глядя в маленькое зеркальце над раковиной, состроила себе рожицу — высунула язык, скосила глаза к носу. Отражение послушно повторило. Маша хихикнула. Как мало, оказывается, нужно для бунта!
На кухне её ждал идеальный завтрак: овсяная каша на воде, ломтик серого хлеба с тонким слоем несолёного масла и стакан тёплого молока. Маша села за стол и с тоской посмотрела на тарелку. В реальном мире она бы с удовольствием съела бутерброд с колбасой и запила сладким чаем. А здесь — сплошная польза и ни капли радости. Она взяла ложку и начала есть, но при этом нарочно капнула кашей на скатерть. Мама, сидевшая напротив с чашкой травяного настоя, заметила это и чуть нахмурилась.
— Машенька, аккуратнее. Ты же знаешь, как важно соблюдать чистоту во время трапезы.
— Извини, мам, — сказала Маша, но в голосе её не было раскаяния. Она взяла салфетку и вытерла пятно, оставив после себя чуть заметный мокрый след на безупречной ткани.
После завтрака Маша оделась в школьную форму и вышла из дома. На улице она специально пошла не по выложенной плиткой дорожке, а по газону, оставляя на идеальной траве следы своих туфелек. Трава была жёсткой, словно пластмассовой, и почти не приминалась, но Маше было всё равно. Она шла и думала о предстоящей встрече с ребятами.
В школе всё шло своим чередом. Уроки сменяли друг друга с точностью часового механизма. Маша сидела за партой, делала вид, что слушает, а сама украдкой наблюдала за одноклассниками. Вот Лиза Сорокина, сидящая впереди, старательно выводит буквы в тетради. Её спина прямая, как струна, ручка движется с идеальной скоростью. Маша наклонилась чуть вперёд и шепнула ей в затылок:
— Лиза, а ты когда-нибудь рисовала на полях тетради смешные рожицы?
Лиза вздрогнула и обернулась. В её глазах мелькнуло смятение.
— Зачем? Это не предусмотрено правилами оформления тетрадей. У нас за это снижают оценку за аккуратность.
— А ты попробуй, — так же шёпотом продолжала Маша. — Вот смотри.
Она быстро нарисовала на полях своей тетради маленького человечка с круглыми глазами и улыбкой до ушей. Человечек получился кривоватый, но очень смешной. Маша показала его Лизе. Лиза посмотрела на рисунок, и уголки её губ дрогнули. Но она тут же отвернулась и ещё усерднее принялась писать.
На перемене Маша подошла к Денису Смирнову, который, как всегда, стоял у окна и смотрел на школьный двор с видом философа, решающего мировые проблемы.
— Ну что, Денис, надумал? — спросила она, становясь рядом.
Денис повернул голову. Сегодня он выглядел немного иначе — не таким отстранённым, как вчера. В его глазах появилось что-то похожее на живой интерес.
— Я всю ночь думал, Маша, — признался он. — Перечитал «Основы рационального поведения» и «Этику для подростков». Но нигде не нашёл ответа на вопрос, почему при полном соблюдении всех правил я не чувствую того, что ты называешь радостью. Это… это тревожит меня. Как ошибка в математической формуле, которую я не могу найти.
— Потому что в книгах этого нет, Денис, — мягко сказала Маша. — Это не формула. Это чувство. Его нельзя вычислить, его можно только испытать. Хочешь, приходи сегодня после уроков в старый двор на Садовой улице. Мы с ребятами собираемся… ну, в общем, делать то, что здесь не принято.
Денис задумался. Было видно, что в его идеально устроенной голове происходит борьба между многолетними привычками и новым, незнакомым любопытством.
— А что именно вы собираетесь делать? — осторожно спросил он.
— Увидишь, — загадочно улыбнулась Маша. — Обещаю, скучно не будет.
Прозвенел звонок, и они разошлись по классам. На следующем уроке, истории, учительница рассказывала о великих правителях прошлого, которые установили порядок в своих государствах. Маша слушала вполуха, а сама рисовала в тетради план действий. Она решила, что сегодня они начнут с малого: внесут немного хаоса в те места, где порядок особенно строг. Вася будет рисовать, Катя — петь, Миша — изобретать. А она сама попробует расшевелить остальных.
После уроков Маша, не заходя домой, направилась прямиком в старый двор на Садовой улице. Это место она нашла вчера совершенно случайно и сразу почувствовала, что здесь что-то иное. Может, потому что дома тут были старые, с облупившейся кое-где краской, и коммунальные службы ещё не успели привести их к идеальному стандарту. А может, потому что в этом дворе росло настоящее дерево — корявая старая липа с искривлённым стволом, которую почему-то не спилили и не заменили ровным саженцем.
Когда Маша пришла, Вася, Катя и Миша уже ждали её, сидя на старой, чуть покосившейся скамейке. Вася, как всегда, был взъерошен и улыбался во весь рот. В руках он держал потрёпанную холщовую сумку, из которой торчали разноцветные мелки.
— Привет, Маша! — закричал он, завидев её. — Мы уже заждались! У меня с утра руки чешутся что-нибудь нарисовать. Представляешь, сегодня утром я нарисовал на двери подъезда улыбающуюся рожицу, а через час её уже закрасили! Пришёл дядька в синем комбинезоне с ведром краски и аккуратненько так замазал. Даже обидно стало — я так старался, а он раз — и нету.
— Ничего, Вася, — подбодрила его Маша. — Сегодня мы нарисуем столько, что они не успеют всё закрасить.
— У меня тоже есть идея! — подхватила Катя. Она была одета в ярко-жёлтую куртку — единственное цветное пятно в серо-бежевой гамме здешней одежды. — Я вчера вечером, перед сном, вместо того чтобы слушать классическую музыку для релаксации, сочинила песню. Вот послушайте.