Год Водолея

Глава 1. ПРОБУЖДЕНИЕ

Злата очнулась от легкого забытья в полной темноте, когда в костре на ночной поляне вдруг выстрелила салютом в звездное небо какая-то пересохшая коряга. В палатке было тепло и пусто. И странная нега спокойствия и неведомого ранее блаженства, какая-то невесомость непривычно обнаженного тела под легким пледом в замкнутом пространстве за выгоревшими брезентовыми стенами, в отдалении от людей, под сенью огромных, не спящих тополей, на берегу неторопливой степной реки.

Валерий приехал из Москвы в середине июня после обеда без предупреждения на незнакомой спортивной машине, когда Злата готовилась к последнему экзамену. Ольга с отцом уехали с утра в Саратов на поиски выпускного платья, тетя Люба была на работе, Вовочка – в детском саду.

Вошел стремительно, обхватил сзади за плечи вместе со стулом, шепнул в ухо:

– Не ждала? Я приехал, как обещал! – выхватил из-за стола и зажал в нетерпеливом объятии, торопясь, жадно припал к губам. И Злата не успела приготовиться к обороне, чтобы оттолкнуть непримиримо и высказать все, что накопилось за долгие месяцы вынужденной разлуки, обидное, перекипевшее в душе после расставания тогда, в Москве.

Этот плен в руках взрослого, какого-то незнакомого, изменившегося внешне Валерия, неожиданно появившаяся слабость и внутренний трепет отозвавшегося на ласку тела, чувственность, пролившаяся, как майский дождь, затмили сознание.

– Злата, я больше без тебя не могу! Прости за молчание! Но мне нужно было самому с собой разобраться! Давай убежим от всех подальше, пока мать и вся наша семейка не явилась! Нам нужно с тобой серьезно поговорить! Вдвоем, наедине!

Злата, откинувшись в сильных руках, отрицательно покачала головой.

– Ах, ты так! А теперь? – и он опять впился в губы, и Злата вспомнила, как в конце января, на чужой квартире она сама попросила Валерия: «Поцелуй меня по-другому, как свою жену!». В присутствии друзей у нее тогда тоже закружилась голова, и стало нестерпимо жарко, словно перегрелась беспечно на солнцепеке. Но сейчас желание принадлежать именно этому мужчине, сбросить одежду, слиться с ним в одно целое стало таким нестерпимым, что она испугалась и своего безрассудства, и жара чужого тела, и его явного превосходства.

И она согласно кивнула головой.

– Злата, возьми с собой вещи на сутки, как будто идем в поход! Купальник, куртку, а я соберу все остальное! Через десять минут выезжаем, пока нас не засекли!

Она стояла у калитки и смотрела, как Валерий быстро, по-военному забросил в багажник отцову старую двухместную палатку, удочки, котелок, сумку с продуктами, старое ватное одеяло, рюкзак, ее спортивную сумку.

Они кружили по пустынным пыльным дорогам больше получаса, пока не оказались в таком забытом богом месте, где река отрезала кусок векового разросшегося леса в виде полуострова. А весной, разливаясь, вода прорывалась по низине, заросшей жесткой травой, и очерчивала высотку, как остров.

– Жалко, Злата, что мы с тобой учились в разных классах, и ни разу вместе не были в походе! Пошли, поставим палатку, а потом – на рыбалку! Будем уху варить!

Эти четкие команды Валерия, освоение нового места под жилье, маскировка машины в кустах постепенно успокоили взбудораженное желанием тело, и Злата, отмахиваясь от назойливых комаров, торопливо собирала сухие сучья, разжигала костер, таскала в палатку вещи.

– Злата, иди сюда! – позвал Валерий от реки. – Смотри, какая красота! Решено! Остаемся здесь на неделю! К черту экзамены и твой выпускной! Согласна? Вдвоем на необитаемом острове!

Он притянул ее к себе за плечи, рассматривая вблизи, а она видела перед собой его серьезные карие глаза, высокий лоб, широкие брови, короткий, немножко с горбинкой нос и, главное, тонкие губы большого рта, которые, приблизившись, грозили лишить ее последней попытки сопротивления.

Июньская жара осталась над кронами взметнувшихся великанов, и видимые солнечные лучи чертили на зеленых островках пробившейся травы какие-то геометрические фигуры. Река никуда не торопилась, утонув в зарослях прибрежного камыша. С высокого берега к самой воде пробиралась утоптанная рыбаками узкая дорожка..

Чаепитие, рыбалка, неожиданно богатый улов рыбы, уха на костре – они потеряли счет времени и не успели в своем уединении под деревьями проводить солнце на покой.

– Валера! Позвони скорее своей маме и скажи, чтобы меня не искали! – Злата накинула куртку на плечи, удивившись, как Валерий послушно выполнил ее просьбу. Оживление первых часов заселения прошло, и Злата все чаще ловила на себе взгляды присмиревшего Валерия, словно он уже начал сожалеть о торопливости своего решения.

«Ничего, в машине поспит», – подумала она, пока Валерий уговаривал тетю Любу не беспокоиться.

Потянул северный ветерок, разогнав мгновенно спрятавшихся комаров. От воды поднимались волны тепла, заливая остывающую землю легкими клубами прозрачного тумана. Золотая полоска на западном краешке неба обещала утром ветреную погоду.

Пока ели испеченную в костре картошку, перемазались сажей и золой:

– Злата, пошли, искупаемся, пока не стемнело!

Она переодела в палатке купальник, удивившись, когда это Валерий успел застелить старое ватное одеяло белоснежной простыней и пледом, подложив под голову рюкзак.

Вода приятно поразила принятым днем теплом. Они поплыли против течения рядом, наперегонки. Валерий, конечно, обогнал, вернулся, плывя на спине, сказал тихо:

– Если бы ты только знала, как я люблю тебя, Златочка!

Эта необычность признания наяву, рядом, на фоне вековой царственной природы, в воде, где чувствуешь себя необыкновенно сильной, гибкой, как рыба, поразила, и Злата в растерянности толкнула Валерия ко дну. Он вынырнул, и вдруг притянул ее за руку к себе:

– Злата, я хочу тебя здесь и сейчас! Поплыли к берегу!

Он вынес ее на берег на руках, и опять она обнимала его за шею, как когда-то на проводах в армию. Сдернул с куста большое полотенце, легко вбежал по тропинке.

Каждая девчонка, повзрослев, начитавшись любовных романов, в ночных улетающих мечтах представляет, краснея, заочно свою первую близость со своим первым мужчиной.

Но этот природный зов крови ошеломил обоих. И Валерий вдруг оказался таким неожиданно близким и родным, когда накрывшая их с головой нежность прикосновений вылилась в неуемную страсть обладания. И без всякой тренировки тела оказались способными чувствовать даже малейшую просьбу друг друга и мгновенно реагировать, чтобы доставить другому непередаваемое наслаждение. И легкая боль потонула в потоке благодарных поцелуев, которые ее тело требовало взамен, чтобы забрать всю силу любви себе сейчас, словно не веря, что может быть повторение.

– Как хорошо, что у палатки темные, не просвечивающиеся стенки, – мелькнула осторожная мысль, когда Валерий, отдохнув рядом, оделся в темноте и, не торопясь, выбрался на свободу. – А вдруг кто-нибудь сюда забредет?

Она окунулась в призрачную черноту вокруг, отдыхая и постепенно успокаиваясь, удивляясь вновь ненасытности своего юного тела, оказавшегося вдруг таким подготовленным природой для продолжения жизни, наполненным способностью любить и переполнять любовью своего партнера.

Валерий вернулся где-то, через час, спросил:

– Ты спишь, моя девочка? Не могу без тебя! – он разделся и, отдернув плед, начал губами и ладонями исследовать в темноте теперь уже полностью принадлежащее ему сокровище. И опять молодые тела переплелись в невозможном объятии, позабыв обо всем на свете, что волнует человечество, когда оно просыпается утром, освобождая свои мысли от ночной страсти.

И когда Валерий заснул, тесно прижимаясь к ней под одним пледом своим разгоряченным телом, Злата стала вспоминать….

Глава 2. СТРАННЫЙ СОН

Ночь за открытым окном – это мир заколдованной, когда-то потерянной и неожиданно найденной шкатулки со своими шорохами и звуками, запахами и страхом.

Злата в одном фантастическом романе прочитала, как была изготовлена специальная кровать, и через многочисленные датчики исследователи официально зафиксировали потерю веса спящего человека, когда его душа парила, оставив тело на какие-то мгновения.

Она тоже ждала ночи, чтобы в полной темноте, свернувшись в удобной позе на правом боку на своем старом диване, мысленно повторить шаг за шагом прожитый день и найти в нем крупицы счастья и удовлетворения.

Жизнь была как разворот газеты «Аргументы и факты» – понемногу обо всем. Если бы попыталась представить графически все заморочки дня, то картинка броунского движения частиц наиболее понятно объяснила бы всю бестолковость ежедневного существования этого индивидуума Златы Тополевой, ученицы теперь уже десятого класса средней школы.

И ведь никто не скажет, кроме самой себя: «Угомонись! Займись стоящим делом!». И в дневнике – о ничего не значащих поступках, просто календарь улетающих беззаботно дней, недель, месяцев. Хорошо, что уже экзамены позади. Каникулы, живи и радуйся!

И вдруг этот странный сон уже под утро, когда погасли уличные фонари, и в кромешной тьме шуршали изредка на асфальте шины неугомонных машин, наезжающих своими испуганными слепящими фарами на заборы и деревья сонного переулка.

И в свете отблеска услужливых звезд в холодной вышине вдруг тихий, но настойчивый стук в коридорное окно у входной двери. Темень. Отец уехал, но так и не сделал наружную лампочку во дворе над крыльцом, чтобы она включалась в доме

Из-за духоты все двери в комнатах нараспашку, чтобы сквозняк прогнал устоявшуюся дневную жару хотя бы ночью. Мать и сестренки уехали на день рождение в соседнее село к знакомым.

Прошла на цыпочках не дыша, прижалась к стене. Злата чувствует, что кто-то там, во дворе стоит и смотрит снаружи сюда, в дом и больше не стучит, молчит. И ей страшно отодвинуть старую тюль и посмотреть во мрак.

Она стоит долго, замерзли ступни, коленки, дрожь начинает пробегать по спине. И от пристального взгляда в темень она вдруг различает два темных силуэта и замирает, не шелохнувшись, от страха.

И вдруг резкий удар тяжелым предметом по наружному стеклу, и бьющий в тишине звон осыпающихся осколков. И снова тишина. И на фоне постепенно светлеющего неба – пустота. Там, за окном никого нет. И только, как зубы неведомого чудища, торчат оставшиеся, сверкающие металлом, острые, не вылетевшие осколки. И нетронутое, сохранившееся целое внутреннее стекло, и такая слабая защита – скромный кусок пожелтевшей на солнце старой тюли…

Она проснулась от холода, прикрыла створку маленького окна в своей комнате, соображая, где сон, где явь, потом надела тапки и вышла в коридор. Заставила себя отодвинуть тюль. Окно было цело, а на подоконнике снаружи сидел и просился в дом старый рыжий кот Васька. Потрогала крючок на двери. Все было закрыто. Чертовщина! Она же явно слышала звон разбитого стекла с его остро жалящими осколками.

Июньское солнце висело уже на верхушках тополей за рекой, прокатившись по дуге выцветшего неба, а грядки политого вечером огорода, словно подталкивали поднявшиеся заросли помидоров, перца, баклажанов вверх: растите быстрее. Никаких следов на мокрой земле под окном не было.

Облегченно вздохнула, присела на ступеньки крыльца, но тот час же вскочила, забежала в коридор, потеряв тапок, закрыла дверь опять на крючок.

Точно такой звон разлетевшихся вдребезги оконных рам она запомнила тогда ночью, в их старом доме на кордоне в промозглую осеннюю хлябь, когда неизвестные открыли пальбу из охотничьих ружей по темным окнам спящего дома.

– Огонь не зажигай! – голос отца был такой злой, нетерпеливый, что они с сестренкой Машей запрятались с головой под одеяло, но и тут их достал голос отца. – Анна, детей на пол, а сама с ружьем быстрее в сенцы! Держи входную дверь под прицелом! Быстрее пошевеливайся!

Девочки, никого не дожидаясь, сами шмыгнули в спасительную темноту, стукнувшись больно о металлические ножки высокой старинной кровати, куда за ними свалилось большое стеганное ватное одеяло. Под кроватью было не страшно. Наверху продолжалась стрельба, доносились мужские крики с матом, редко отвечал карабин отца. Потом все стихло.

Отец заглянул минут через пятнадцать, спросил:

– Испугались, куклы? Полежите пока смирно, а я мамой займусь. Подранили нашу маму бандиты! Немножко вам надо потерпеть, – он вытянул их, раздетых, в одних коротких рубашонках, уложил в холодную кровать, укрыл двумя одеялами.

Ветер уже успел выхолодить из дома все тепло, и теперь размахивал полотняными шторами, словно кого-то прогонял или звал посмотреть, какой беспорядок в комнатах оставила после себя эта страшная ночная стрельба.

Не зажигая свет, отец перетянул ремнем выше локтя у плеча руку раненной жены, посетовал:

– Как же ты не убереглась? Всего три выстрела, сволочи, через дверь сделали, а тебя чуть на тот свет не отправили! Но, мне кажется, я тоже кого-то отметил. Завыл по – волчьи! Нельзя нам до утра из дома выходить, по одному перестреляют, раз на такое решились, поганцы!

Рассвет долго не наступал. Угрелись под одеялами, уснули незаметно, хотя по-прежнему было жутко – вдруг опять начнется стрельба.

Утром приехали на машине милиционеры, осмотрели весь двор, долго считали следы выстрелов на потолке, стенах, мебели. А потом приказали собирать детей в райцентр, в интернат, пока мать будет в больнице. Отца арестовали, сразу по приезду надели на запястья наручники.

Мать одной рукой накинула щеколду, закрыла бесполезный замок на ключ, выдохнула:

– Чтоб сюда нам больше никогда не возвращаться!

Милиционеры молча отвернулись. И только в интернате Злата услышала, как разговаривали нянечка с воспитательницей:

– Убил Тарас, отец девочек, сына Смирновых наповал. Теперь ему точно тюрьма до дней последних светит! И никакой суд не посмотрит, что он свою семью защищал! Деньги большие на адвокатов нужны, а какие у них деньги – Анна в больнице медсестрой работает, а Тарас – лесник простой.

Председатель сельского совета приказал сбить доски с окон и двери брошенного старенько домика в селе на окраине, хозяева которого умерли летом, а наследники так и не появились, спустя положенные полгода. Директор лесхоза помог перевести с кордона мебель, вещи, тележку напиленных и порубанных дров, пока мать постепенно училась делать всю домашнюю работу одной левой рукой.

Она работала в больнице только днем. Утром отводила Злату в ее второй класс, Машу – в детский сад, а вечером тщательно проверяла все запоры на дверях, клала на табуретку большой железный колун. И винтовку, и карабин отца забрали в милицию. Если подходило время ночного дежурства, забирала девочек с собой в больницу.

Даже заведующий больницей однажды тихонечко шепнул, задержав после пятиминутки:

– Ты, Анна, поостерегись ночью. Эти ироды Смирновы никак не утихомирятся. Грозятся отомстить Тарасу за своего придурка. Лучше бы вам отсюда уехать куда-нибудь в большой город, чтобы они вас там не нашли. Как там дела у Тараса? Когда суд будет?

Суд был открытый. Судья, высокая немолодая женщина, в течение трех дней расставила все точки над «и». Решение было неожиданное для многих сельчан, потерявших веру в справедливость в реалиях наступившего безвластия в районе, зависимости от местных торговцев лесом: « Тарас Тополев не виновен».

Его отпустили прямо в здании суда, засчитав полгода, проведенные в тюрьме. И хотя адвокат Смирновых, срываясь на крик, грозил пересмотром дела, отстранением судьи от должности, мать твердо сказала:

– Больше нас там, в деревне, никто не увидит!

И, наверное, сам Тарас удивился энергии своей жены, когда она отвела и оставила мужа с девочками в семье знакомого шофера райпотребсоюза, который регулярно привозил товары в село, был страстным охотником, рыбаком и пропадал на кордоне все отпуска. А она наняла в городе машину, уехала в село и ночью вернулась с документами и узлами вещей. Рано утром они отбыли на московском поезде. И поиски Смирновых оборвались у железнодорожной кассы – билеты были взяты до Москвы.

Два брата Смирновы были из местных, коренных. Их предки переселились из Тамбовской губернии в середине девятнадцатого века в поисках вольных земель.

Братьям удалось и при советской власти пожить хлебно, заведуя, один – местным захудалым колхозом, другой – лесопильной артелью, которую в народе называли «шарашкой».

Перестроечная круговерть подтолкнула не растерявшихся, осмелевших братьев, развязала им руки, позволила забыть такие понятия, как «совесть», «порядочность». Леса вокруг было в избытке. И братья развернулись.

Желающих поживиться по – крупному на всех этажах власти хватало. Только нужно было их аккуратно выявить, раскрутить, подкормить, и, самое главное, запустить в дело, чтобы все колесики – от рядовых лесников, заготовителей, перевозчиков леса до оптовиков и железнодорожников – исправно выполняли свои обязанности, получали свои гроши, подписывали нужные документы и, главное, помалкивали.

К верхнему эшелону был индивидуальный подход.

Не обучавшиеся в высших учебных заведениях основам маркетинга, после окончания сельскохозяйственного техникума оба брата штудировали купленный в книжном магазине сборник, больше надеясь на свои природные способности, жизненный опыт и знание многих людей в районе.

Молодого приезжего лесника Тараса Тополева, когда он начал со временем выкаблучиваться, выступать, хамить старшим, несмотря на предупреждения, потом угрозы, решили немного попугать. Соберет свои вещички – скатертью дорожка, своих местных, послушных вокруг много.

Пошли ночью четверо надежных – единственный сын старшего брата, Самуила Афанасьевича, Сергей, сын младшего брата, Григория Афанасьевича, Николай, и егерь Константин с сыном Романом. Приказ был однозначный – расстрелять по окнам дома лесника всем из своих карабинов по дюжине патронов. Если кого и зацепят из семьи, потом оправдаются – свои люди были и в милиции.

Еще затемно, под утро привезли на вездеходе уже закоченевшее тело убитого Сергея, внесли в зал, положили на нарядный кожаный диван, включили верхний свет, и у Самуила Афанасьевича случился инсульт. Когда егерь Константин, правая рука хозяина, вышел вперед, загораживая растерявшихся у двери молодых людей, и пробормотал глухо: «Сергея не уберегли», Самуил Афанасьевич резко сбросил на пол расписной, корейский плед, сделал рывок, хотел спрыгнуть с высокой двуспальной кровати, но так и остался сидеть, опустив босые, волосатые ноги на пол, словно передумал вставать в такую рань, и только указывал пальцем на дверь, мычал что-то бессвязное. А потом повалился кулем назад, навзничь, безобразно выпятив толстый живот в широких, полосатых, семейных трусах. Мычанье перешло в жуткий, животный, непрекращающийся вой: «А-а-а!»

Зато мать Сергея, Мария, в ночной рубашке, растрепанная, седая, все поняла сразу. Она слетела с кровати, в полумраке зацепилась босой ногой за шерстяную дорожку, упала на пороге спальни и на коленях поползла через зал к дивану, шепча: «Сережа! Сереженька! Вставай, сынок! Видишь, какая у тебя мать неуклюжая! Помоги, родненький! Вставай скорее!»

Через десять минут сын егеря Роман притащил заведующего больницей, который был и терапевтом, и хирургом в одном лице. Тот, глянув с порога на диван, кинулся спасать хозяина дома, который хрипел на кровати, всадил ему несколько уколов, поняв, что молодому Смирнову его помощь уже не нужна.

Самуила Афанасьевича откачали. У него отказала полностью правая сторона тела. Он не мог говорить и лежал смирно, уставившись глазами в какую-то точку на потолке, ничего не ел и не пил, не реагировал на уколы и вопросы, испражняясь прямо на чистые простыни. Ему постоянно меняли системы с витаминами, но побоялись везти по разбитым дорогам в осеннюю распутицу до районного городка.

Когда через два месяца Самуила Афанасьевича стали усаживать, обложив подушками, как младенца на кровати, он мычал что-то не понятное, шевелил пальцами левой руки, словно пытался что-то объяснить бессловесно, но потом беспомощно затихал, экономя и собирая силы до следующего раза.

В дом взяли прислугу – молодую, крепкую одинокую бабенку, которая торговала на рынке, чем придется. И теперь только ее громкий голос, безразличный к страданиям и трауру, цепко носился над дорогими коврами, импортной мебелью, забиваясь постепенно в складки тяжелых гардин.

После похорон Сергея его мать Мария тоже, словно потерялась в своем огромном доме. Молча бродила по бесконечным залам, иногда стояла в дверях спальной комнаты, безучастно смотрела, как подмывали ее мужа, меняли ему белье, потом поворачивалась и уходила в кухню. Ставила на электрическую плиту чайник и забывала про него, хотя своим отчаянным свистом он умолял, чтобы его выключили.

Первыми словами, которые, наконец-то, через три месяца разобрали из бессвязной речи Самуила Афанасьевича его брат и племянник, была явная угроза: «Найди эту сволочь и убери!»

Младший брат, Григорий Афанасьевич, согласно закивал головой: « Не беспокойся, брат, все сделаем, ты нас знаешь!», но потом дома сказал старшему сыну:

– Найти Тараса в Москве вряд ли удастся сразу. Через год, если у него там что-нибудь получится с пропиской, можно будет поискать. А так – пустая трата и времени, и денег! Надо в селе покараулить, поспрашивать у знакомых Тополевых, с кем они дружили, общались, вдруг пришлют письма, какие поздравления случайно. Жаль, что у них здесь родни нет никакой. Да, точно, надо про них узнать: откуда родом, где родители? Ты, Николай, этим здесь, в районе займитесь! А Антону сподручнее будет в Красноярске пошарить, пока он там на учебе старается! Хоть какой-нибудь толк от него будет, правдолюба паршивого! Если Самуил отойдет, поправится, он от нас не отстанет, я его хорошо знаю! Поищи, Коля, старательно, особенно в больнице расспроси! Непростая у Тараса была жене, эта Анна! Женщина с характером! Вон даже наш Антон в нее был влюблен! Нужно узнать, откуда она сюда приехала на работу, где училась, с кем дружила. А потом возьмем ее родителей за жабры. И в Москве разыщем, если повезет!

Глава 3. ГОРОСКОП ДРУИДОВ

Злата тогда смутно запомнила Москву, переезды с одного вокзала на другой, ожидание на жестких неудобных лавках, потом сквозняки на верхней полке в поезде, когда оглушал шумом и свистом внезапно проносившийся встречный товарняк. И, как постепенно светлел горизонт, словно куда-то разбежались и попрятались за пригорки густые лесные массивы, оставив просторы распаханных полей и весеннюю зелень расцветающей степи.

На каком-то глухом разъезде все бросились к окнам – рядом с одноэтажным старым зданием вокзала времен строительства железной дороги был привязан настоящий живой верблюд, терпеливо дожидавшийся своих хозяев и равнодушно поглядывавший на легкую суматоху у вагонов. Он был такой важный и независимый, этот житель пустынь, что мать ужаснулась:

– Господи, куда нас нелегкая занесла? А Лида говорила, что тут Волга и поля нетронутых тюльпанов!

Волгу во всей красе они увидели после Саратова. Поезд, долго пробиравшийся мимо огромных дымящихся заводов, нефтеналивных баков, горящих факелов химкомбината, выскочил на простор прибрежной полосы с многочисленными притонами рыбацких лодок, свежего беспокойства манящей громады водохранилища, с невиданным размахом такого хрупкого среди зеленовато-черных волн и течения гигантского железнодорожного моста. Когда глаза сами закрывались от мысли, что, если наш неторопливый поезд вдруг спрыгнет, сорвется с такой сумашедшей высоты вниз?

А отец смеялся, чистил внизу, на столике купленных на станции вареных раков, протягивал им наверх раковые шейки, которые, оказывается, были раковыми хвостами:

– Ну, что, путешественницы, половину страны проехали, может быть, дальше поедем, до самого синего моря?