- -
- 100%
- +
– Не знаю, говорил – на Москву, – ответил Никита, быстро начиная соображать, что к чему. Если это люди Шемяки, не спрашивали бы, куда повез, а раз не Шемяки, так можно все рассказать как есть.
– Давно уехали? – незнакомец смотрел на Никиту в упор, словно хотел проткнуть его своим острым взглядом.
Никита пожал плечами:
– Не так давно.
– Сколько их было? – не унимался незнакомец.
– Не видел, – буркнул Никита. – Наверное, много. Я голоса слышал, кони ржали. Как будто орда налетела.
Незнакомец бросил взгляд назад. Один из сидевших верхом спутников помотал головой:
– Не справимся, боярин. Догнать – догоним, да там все и поляжем.
Незнакомец (значит – боярин!) раздраженно отвернулся и в сердцах тряхнул головой. Затем снова обратился к вреховому:
– Живо лети к княжичам, забирай их и жди меня у Троицких ворот.
Верховой коротко кивнул, подобрал поводья, пришпорил коня и тот с неистовым ржанием развернулся и кинулся прочь. Боярин проводил его взглядом, после чего обернулся к Никите. Строго посмотрел на него. Только на этот раз внимательно, оглядев с ног до головы, спокойно, то и дело прищуриваясь.
– А ты кто таков? – спросил он наконец, и его левая бровь угрожающе насупилась. – Чьих будешь?
– Я?.. – немного опешил Никита. – Боярина Семена Плещеева… – он уже было сказал «человек», но тут словно черт подтолкнул его в бок: этот надменный тон, это «чьих»… Язык сам собой докончил за него, и он выпалил, метнув на боярина колкий взгляд, – сын!
Брови боярина мгновенно поползли вверх:
– Сын?! – округлившиеся от удивления глаза вновь изучили Никиту с ног до головы, будто стараясь примириться с тем, что боярский сын одет в простой зипун и шапку на собачьем меху. – Да не врешь ли ты? Что-то не припомню я у боярина Семена такого сына.
Никита молчал. В глазах боярина появилось замешательство:
– А здесь что делаешь?
Никита отвел глаза:
– Постриг хочу принять.
– Вон оно что, – присвистнул боярин. – А звать тебя как?
Никита посмотрел на боярина исподлобья:
– Никита.
– Никита… – повторил боярин задумчиво и чуть прищурил глаза. Взгляд его словно затуманился. – Давно на Москве был? – спросил он испытующе.
– Позавчера, – отозвался Никита.
– Что боярин Семен? – продолжал боярин.
– Ничего, – пожал плечами Никита. – Я его позавчера не видел.
– А Шемяка? – не унимался боярин.
– Не знаю. Его на Москве не было.
За спиной боярина раздался лошадиный храп. Боярин метнул взгляд через плечо. Кони под его людьми нетерпеливо переступали с ноги на ногу, выдувая из ноздрей клубы пара. Боярин снова обернулся на Никиту.
– Значит, боярина Семена сын, говоришь… А меня знаешь ли? – спросил он твердо, уверенно, по-деловому.
– Нет, – помотал головой Никита. Допрос начинал ему порядком поднадоедать. Поскорей бы отправлялись незнакомцы своей дорогой!
– Я боярин Федор Ховрин, великиго князя Василия окольничий.
«Ну и что с того, – подумал про себя Никита, – к чему мне все это?»
– А теперь слушай меня, парень, – боярин Федор медленно покачал головой вверх-вниз. – Про постриг свой забудь. Все это дурь и блаж. Ты мне нужен. Прыгай, вон, – боярин мотнул головой назад, – к Прошке, на загривок, да поезжай со мной.
– Еще чего! – Никита испуганно отпрянул назад. – Никуда я не поеду!
– Что такое? – боярин подался вперед, глаза его гневно горели. – Да ты кому перечить вздумал, змееныш? А ну, живо полезай на коня.
Никита попятился назад:
– Сказал – не поеду. Зачем я вам сдался?
– Я вижу ты разговорчив не в меру, – грозно сказал боярин Федор. – Иди, пока добром прошу, время дорого.
– Не пойду я никуда, меня отец игумен дожидается, – Никита глянул за спину боярина Федора. Оба его человека насупившись наблюдали со своих коней за происходящим. Крепкие, здоровые, угрюмые. Никиту Бог ни ростом, ни силой не обидел, только с двоими ему не справиться. Да и сам боярин – косая сажень в плечах. Пытаясь выиграть своим враньем время, Никита осторожно стал пятиться назад к двери, потянулся незаметно к замку. Сейчас резко дернет и запрется. А там, глядишь, и отстанут.
Но боярин Федор оказался проворнее:
– А ну, хватай его, – махнул он безнадежно рукой, и оба его дворовых в один миг спрыгнули с коней, подлетели к Никите, и не успел тот опомниться, как один заломал ему руки, другой как замком обхватил шею, и оба поволокли его к лошадям.
Никита пытался было помешать им, упирался ногами, извивался что было сил, но очень быстро понял, что от его попыток не будет никакого толку. Он перестал сопротивляться, и в следующее мгновение очутился на загривке одного из коней. Тот, кого боярин назвал Прошкой, примостился сзади, одной рукой крепко обхватив Никитины руки за спиной, а другой ухватив поводья. Никита дернулся:
– Отпусти, не убегу!
Прошка сперва пытался его удержать, но тут боярин Федор, который уже вскакивал в седло, снисходительно кивнул головой:
– Ладно, отпусти.
Прошка чуть подтолкнул Никиту вперед и высвободил его из своих тисков. Никита потер ноющие плечи (вот басурманин, чуть руки не вывихнул!), и только он примостился половчей на загривке, ухватившись за конскую шею, как Прошка поддал ногами в бока и лошадь рванула с места. Боярин Федор и другой дворовый тоже пришпорили своих коней, и все трое поскакали по притоптанному, скрипящему снегу вдоль стены, мимо братских келлий, мимо Знаменской церкви, прямо к видневшимся чуть поодаль Троицким воротам.
Добравшись до Троицких ворот, все трое остановили коней. У ворот никого не было. Боярин Федор, подтягивая поводья, чтобы его конь стоял на месте, отрывисто приказал второму дворовому:
– Поди, отвори ворота.
Дворовый спрыгнул с коня и кинулся исполнять приказ. Повозившись со здоровым, обледеневшим засовом, он вскоре с тяжелым лязгом отпер его и, ухватившись за кольцо, стал всем телом отваливаться назад. Огромная створа подалась, и дворовый продолжал тянуть, то и дело отступая мелкими шажками, покуда не распахнул ее настежь. Отдышавшись, он ринулся к другой створе и также оттащил ее внутрь.
В широком проеме Никита увидел белое, безбрежное полотно заснеженного поля и узкую дорогу, уходившую вдаль к укрытым шапкой инея лесистым холмам. Придерживая прошкиного коня за холку чтобы не соскользнуть со своего неудобного седалища, Никита оглянулся на боярина. Того, казалось, совершенно не интересовали открытые ворота. Боярин Федор придерживал поводья коня, то и дело переступавшего от нетерпения, и смотрел, насупившись, в сторону игуменского двора, словно ждал чего-то. Дворовый, что отпер ворота, оставался спешенным. Прошкин конь тоже не двигался с места. Все чего-то ждали.
В следующее мгновение Никита услышал шуршанье полозьев и конский храп. Он тут же оглянулся на звук и увидел, как со стороны игуменского двора показались сани, запряженные парой лошадей. Возница то и дело хлестал коней плетью, но те не спешили ускорять свой шаг, только злобно отфыркивались в ответ на каждый новый удар. Вскоре из-за саней вынырнул всадник и галопом поскакал вперед, в сторону боярина. Никита узнал в нем дворового, которого боярин Федор отправил, как он сам сказал, «за княжичами». Поравнявшись с боярином, дворовый придержал коня, виноватыми глазами поймал суровый взгляд окольничего. Боярин Федор грозно мотнул головой: «Вперед поедешь!» Дворовый тут же поддал ногами в бока своему коню, и тот рванул к воротам. Проехав сводчатый проем, дворовый развернулся в полоборота и остановился ждать.
В это время сани уже подкатили к ожидавшему их боярину и чуть притормозили. В санях Никита увидел двух мальчиков лет десяти-двенадцати, одетых в отороченые бобром кафтаны и высокие меховые шапки. На их бледных лицах застыли испуг и тревога. Они молча таращились на боярина, словно ожидали от него чуда. Черты их лиц были похожими – вытянутый овал, чуть впалые скулы, черные пряди волос, выбивавшиеся из под шапок – но одно сходство поразило Никиту: оба мальчика были похожи на великого князя! Так это и есть те самые княжичи, дети князя Василия, Иван и Федор. Значит, они были с отцом на богомолье, князь Иван их не тронул. Или просто забыл в суматохе?
Боярин Федор гневно крикнул вознице: «Пошел! Пошел!» Возница в то же мгновение хлестанул лошадей что было сил, кони рванули с места, так что княжичи отпрянули назад, и сани покатили к воротам. Дворовый, что ждал в проеме, пришпорил коня и выехал на дорогу. Сани за ним. Боярин Федор кивком приказал Прошке двигаться с места: «Я последний!» Прошка причмокнул губами «ноооо!», чуть привстал в стременах, и его конь тронулся с места, вслед за санями. Но не успел он проехать проем, как за их спиной раздался бешеный стук копыт. Прошка натянул поводья, лошадь заржала, чуть привстала на дыбы, останавливаясь, и Никита, словно уж, в один миг вывернулся назад, посмотреть, что там такое.
Из глубины монастыря к Троицким воротам галопом летел всадник. Боярин Федор, не успев стронуться с места, развернулся в его сторону. Очень скоро всадник был совсем рядом. Это был молодой мужчина лет двадцати пяти, в лисьей шубе, без шапки. Лицо его раскраснелось, волосы на голове свалялись от выступавшего со лба пота, он учащенно дышал, и пар от его сильных выдохов малюсенькими сосульками замерзал на короткой бороде и усах. «Подожди! Стой, боярин!» – прокричал он, подъезжая, но, видимо поняв, что боярин и так стоит и ждет, натянул поводья, придерживая коня, и подъехал вплотную к окольничему почти шагом. Поравнявшись с боярином, всадник остановился и бросил на него жгучий, вызывающий взгляд:
– Последний раз бью тебе челом, – глаза у всадника горели, голос был звонкий, надрывный. – Не губи душу мою. Не по правде ты меня гонишь. Знаешь сам, ничего не пожалею. А теперь и вовсе мы, Лыковы, в силе будем. Бери деньгами пятьсот рублей, и холопов сотню душ. Только добром отдай, не руби под собой сук.
Боярин Федор молча поедал глазами всадника, словно боролся с желанием наброситься на него. Всадник тоже замолчал и учащенно дышал.
– Так ты, пес, все не уймешься, – медленно, но грозно пробасил, наконец, боярин. – Ну, так слушай. Деньги твои – Иудины серебренники, а сила ваша, Лыковых, за Иродом Шемякой. И тому не бывать никогда, чтобы я, боярин Ховрин, с тобой за одним столом сидел. А что до «добром», так ты попробуй взять лихом, а там Бог рассудит. Да запомни: явишься на двор – собаками затравлю!
При этих словах боярин подобрал и потянул поводья, конь под ним чуть подался назад. Всадник бросил взгляд через плечо окольничему, глаза его на мгновение сверкнули, когда он заметил сани, и тут же метнулись на боярина Федора:
– С огнем играешь, боярин, – злорадно процедил он сквозь зубы. – Ну, гляди. Пусть и вправду Бог рассудит.
Едва договорив, всадник пришпорил что есть мочи коня и в следующий миг скрылся в глубине монастыря, оставляя за собой только шлейф из поземки, развеянной бешеными копытами его скакуна.
Боярин Федор чуть приподнял руку в угрожающем жесте, видно собираясь что-то прокричать ему в догонку, но вдруг развернулся к Прошке и, срывающимся от ярости голосом прогремел:
– Чего ждешь? Плетей захотел? Гони!!!
Грозный окрик словно пробудил всех ото сна. Дворовый впереди стал суетливо пришпоривать коня, разгоняя его в галоп. Возница начал нахлестывать плеткой лошадей, те от испуга рванули вперед что было мочи. Прошка с силой ударил ногами в бока своей лошади, так что Никита едва успел ухватиться за гриву, чтоб удержаться. И вот уже все они мчались по бескрайнему заснеженному полю, в сторону холмов, оставляя позади обитель святителя Сергия, унося Никиту в непонятную, запутанную неизвестность.
Глава 4
13 февраля 1446 г.
Село Ховринка близ Радонежа
Кони неслись во весь опор, через поле, огибая лесистый холм, вдоль замерзшей речушки, через заиндевелый ельник. Ледяной ветер нещадно хлестал Никиту по лицу, забирался под зипун, безжалостно драл уши. Никите хотелось только одного – поскорее добраться до какого-нибудь укрытия, отогреть щеки, а потом уж собраться с мыслями и решить, что делать дальше.
Над верхушками далеких елей разлился холодной киноварью тяжелый февральский закат. Лениво подбирались неспешные сумерки. Как же долго они едут! И главное – куда? Куда везет боярин Федор княжичей? Надо быть начеку. При первой же возможности – сбежать. Это было единственное твердое решение, которое созрело в Никитиной голове, когда за пригорком, в лощине показалась какая-то деревенька.
В деревеньке Никита насчитал дюжины три домов. Все они были покрыты снежными шапками и жались друг у другу, словно хотели спастись от стужи. Неужели, приехали? Господи, скорей бы!
Как видно, Никитино желание совпадало с намерениями боярина. Окольничий прикрикнул на возницу, чтобы тот пошевеливался, и сам стал хлестко охаживать своего и без того уставшего скакуна, который добросовестно отозвался на плеть хозяина и, отплевывая со рта замерзшую пену, пустился в последний рывок.
Лошади пронеслись по пустым улочкам (в такой мороз только дома и сидеть!) мимо десятка изб, где в малюсеньких, затянутых бычьим пузырем окошках то там то тут теплились огоньки лучин, а из дверей пробивались тощие клубы дыма («Чудно! На Москве уж никто не топит по-черному. И охота им угорать…»), и вскоре перед Никитой показался добротный двухярусный дом за высоким забором, похожий скорее на терем. Дворовый, что ехал первым, подлетел к воротам, спрыгнул чуть не на ходу с седла, бросив поводья и отпустив коня, и стал яростно, с громким криком «Отворяй!» барабанить в дубовые створы тупым концом своей плети. Сани с княжичами, боярин Федор и Никита с Прошкой чуть сбавили ход и вскоре были рядом. Их лошади загнанно храпели, жадно хватали морозный воздух и топтались на месте, пуская из вздувающихся ноздрей густые клубы пара.
За воротами раздался лай своры собак, чуть погодя над забором заплясали отблески огней и послышались хрустящие по снегу шаги. Заскрипел и тупо брякнул засов, подалась одна створа, вторая. За ними Никита увидел со стороны двора двух человек с горящими факелами – они изо всех сил тянули створы вовнутрь, освобождая приехавшим дорогу, – и третьего, тоже с факелом, только поднятым чуть выше над головой, который стоял посредине, удерживая одной рукой на поводке четырех огромных, черных собак. Собаки с остервенением лаяли, дико скалились и рвались вперед, привставая на задних лапах. Вот сейчас спустит поводок, и поминай как звали! При этой мысли у Никиты пробежал по коже мороз. Но не успел он подумать об этом, как Прошка заорал прямо над его ухом:
– Ты что, ополоумел?! Убери собак!
Псарь послушно рванул повод и с криками «А ну, фу! Домой!» потащил упирающихся собак куда-то вглубь двора.
Возница тем временем хлестнул лошадей, и сани, проскрипев по снегу полозьями, проехали в ворота. Боярин последовал за ними. Прошка подстегнул поводьями лошадь и, проезжая ворота, бросил на ходу дворовому: «Давай, закрывай!» Створки со скрипом сомкнулись, засов вжикнул на свое место, и Никите послышалось, как боярин Федор облегченно выдохнул.
Быстро осмотревшись, Никита обнаружил, что двор боярского дома (а в том, что этот дом и деревня принадлежали окольничему не было никаких сомнений) довольно просторен – на Москве, конечно, и побольше есть, ну так тут не Москва. Вдоль забора примостились добротные клети, видно дворни у боярина много. Правда, окна в клетях не горели, да и на дворе больше никто не появлялся. Только на втором ярусе, в конце введущей вверх крытой входной лестницы, чуть отворилась дверь, из-за которой пробилась полоска света и потянулись клубы пара. Тут Никита заметил, что еще в нескольких окнах терема замерцал свет.
Всадники стали спешиваться. Боярин Федор соскочил с коня, отдал его одному из дворовых и кивнул Прошке. Подтолкнув Никиту («Все! Приехали!»), Прошка, не дожидаясь его, спрыгнул с коня первым и побежал к боярину. Слезая, наконец, со своего пыточного места под названием «загривок», Никита услышал краем уха, как боярин наказывает Прошке: «Княжичей в светелку отведешь, вели их накормить и уложить: поедем с зарей, пусть выспятся. Нам в горницу подай поесть. Да найди ему какую клеть, чтоб без соседей.» Последние слова, решил Никита, были о нем. Да, загадки не прекращались. Но разгадывать их у Никиты не было ни малейшего желания. Он вообще никогда ничего не делал против своей воли. Матушка называла его упрямым, говорила, что таким в жизни тяжело будет, а он сколько раз ни пытался – смириться, убедить себя в том, что раз заставляют, то так надо – каждый раз не мог вынести принуждения, упорно гнул в свою сторону – когда открыто, когда молча – но всегда поворачивал по-своему. Вот и сейчас, в его груди клокотал мятежный дух: он не хотел знать ни боярина Федора, ни его дел, не собирался разгадывать его загадки – не надо было тягать силком! Теперь главное – осмотреться, выждать время, прикинуть, что к чему, да придумать, как убежать. Ты, конечно, окольничий, да не все в твоей власти…
– Никита! – боярин поманил его рукой.
Никита подошел.
– Иди за мной.
Боярин кивнул в сторону лестницы, повернулся и, не глядя по сторонам, пошел к дому. Никита постоял какое-то мгновение и отправился следом. Оглянувшись, он увидел, как Прошка помогает княжичам вылезти из саней, как дворовые уводят лошадей, как возница распрягает свою пару гнедых. Боярин уже поднимался по ступеням, и Никита прибавил шагу.
Наверху, за открытой дверью ждал еще один дворовый. Пройдя внутрь, вслед за окольничим, Никита очутился в небольшой горенке без окон, тускло освещенной парой сальных свечей, укрепленных в бревенчатой стене. Боярин скинул шубу, которую дворовый тут же подхватил, и кивнул на Никитин зипун:
– Снимай, у меня натоплено.
Никита помотал головой.
– Снимай, сопреешь! – с укоризной бросил боярин.
Никита стянул с головы шапку и снял руковицы, но зипун не тронул. Боярин в сердцах пожал плечами:
– Ну, как знаешь. Пошли.
Они прошли в конец горенки, и боярин толкнул рукой другую дверь:
– Заходи.
За дверью оказалась просторная, ярко освещенная свечами и масляными лампадами горница. Наложив на себя крестное знамение и поклонившись иконе Спаса в красном углу, боярин в три шага пересек комнату, плюхнулся на скамью у стола, шумно выдохнул:
– Ух! Добрались! Что стоишь? Садись! Эй, Акимка!
В дверь проснулось подобострастное лицо давешнего дворового.
– Долго мне еще дожидаться ужина?
Дворовый тут же исчез.
– Бездельники! – проворчал боярин. – Вот и надейся потом на таких.
Тут он словно заметил Никиту:
– А ты долго стоять собираешься, а? А ну-ка, давай сюда, – боярин постучал ладонью по скамье рядом с собой. – У меня к тебе разговор. Времени мало, садись. Пока ужин несут, мы с тобой все и порешим.
Голос боярина Федора был подозрительно мягким, почти приветливым. Словно говорил он не с мальчишкой, который годился ему в сыновья, а с ровней. Никита настороженно молчал и не двигался с места.
– Никак обиделся? – боярин изумленно поднял брови. – Ты это брось, – добавил он строго, – Раз приволок тебя сюда, значит была нужда. Ишь, какая птица, норов вздумал показывать. Садись рядом, кому говорю.
Боярин грозно повел бровями. Ладно, будь по твоему. Никита перекрестился на икону Спаса, поклонился ей легким кивком, подошел к скамье, присел, поднял глаза на окольничего.
– А теперь слушай, – боярин Федор хлопнул себя руками по бедрам, кивнул головой, – Слушай и мотай на ус. Плохи наши дела, Никита. – боярин замолчал, выждал, окинув Никиту испытывающим взглядом. – Сам все видел, не маленький, понял уже, наверное. Шемяка закусил удила. Правду говорят, сколько волка ни корми, он все в лес смотрит. Вот и дождались. Василий-то Васильевич, князюшка наш великий, калачик наш тертый, тоже хорош: кто ж в наше-то время на крестное целование надеется, эх… – боярин вздохнул, мотнул головой. – Ну, да ладно. Не про то я хотел с тобой говорить. Шемяка теперь на Москве сел, великого князя под утро к нему привезут. И чует мое сердце, не простит он ему ни отца своего Юрия, ни брата Василия Косого. А там и нам всем несдобровать – ни мне, – боярин заглянул Никите в глаза, – ни отцу твоему, боярину Семену. Да ты слушаешь ли?
Никита кивнул. Он и вправду задумался о своем, представил, как Шемякины люди являются на двор к боярину Семену, хватают его, волокут в поруб…
– Понял, чего хочу от тебя?
Никита удивленно скривил губу и в растерянности приподнял плечи.
Боярин раздраженно выдохнул:
– Сейчас замятня пойдет, Шемяка людишек шерстить начнет, бояре кинутся кто куда, а о великом-то князе никто и не вспомнит. А ведь его вызволять надо. Не станет его – Шемяка и нас, Ховриных, и вас, Плещеевых, под корень срубит! – Боярин снова замолчал и снова пристально посмотрел на Никиту, глазами словно спрашивая «Ну, теперь-то понял?».
«Погоди, погоди… – начал соображать Никита, – „вас, Плещеевых, под корень срубит“, „вызволять“… Неужели он это про меня? Вызволять великого князя… Это я что ли должен вызволять?..» Никита аж рот раскрыл от неожиданности. Может окольничий тронулся умом? Да нет, скорее всего, Никита просто ослышался.
Боярин раздраженно покачал головой:
– А ты мне смышленей показался, Никита Семенов сын Плещеев. Неужели не ясно? На Москву тебе надо ехать, к верному человеку, да передать ему от меня что делать, чтобы князя Василия у Шемяки отбить!
Глаза у окольничего горели такой радостью, словно князь Василий уже был на свободе. И взгляд, и голос его, как и тогда, в Троице, не допускали никаких возражений. Никита потупил взор. Вдруг руки боярина Федора схватили его за плечи, встряхнули, заставляя поднять глаза. Боярин жарко заговорил:
– Пойми ты, моих людишек на Москве в лицо знают, да и самому мне туда путь пока заказан. А ты человек неприметный. Вот видишь, даже я тебя у отца твоего ни разу не видел. Так что на тебя и внимания никто не обратит. В твоем зипуне да в валенках сойдешь за дворового («Сойдешь! Я и есть дворовый!» —промелькнуло у Никиты.) Пойдешь прямиком на двор к Федоту. Это Шемякин ключник, человек мой верный, у него двор за Неглинной, у Воскресенского мостка. Скажешь ему, чтобы нашел татарского десятника Едигея – он в Кадашах стоит, у Татарской слободы – да чтоб Едигей собрал свой отряд и той же ночью явился на Шемякин двор. Федот ему ворота откроет, да все устроит, чтобы из Кремля выбраться. Пускай налетят на поруб и вызволят великого князя. Если внезапно налетят, Шемяка и опомниться не успеет. Федот за службу пусть посулит Едигею сто рублей из княжеской казны. Деньги немалые, да князь Василий не поскупится. А великого князя пускай отвезут к Ряполовскому. Я их там с княжичами поджидать буду, – крепкие руки еще раз встряхнули Никиту. – Да ведь тебя мне сам Бог послал, слышишь? Ведь я уж думал – все, опоздал. Когда в Троицу погонял, чуял – не успею. Узнал поздно, да чудом. Завид, пес поганый, на прощанье сболтнул, когда я его вчера со двора гнал. Слыхал, как он сегодня хоробрился: будем, мол, мы, Лыковы, в силе! – боярин на мгновение напряг скулы, потом продолжал, – Я уж и надежду потерял, а тут – ты! Боярина Семена сын! Кому же как не тебе князю великому помочь?
Дверь тихонько скрипнула, приоткрылась, и в щель просунулась голова дворового. И Никита, и боярин обернулись как по приказу и тупо на него уставились. По глазам дворового было видно, что он слишком поздно сообразил, как он не вовремя.
– П-подавать? – выдавил он.
– Пошел вон! – прорычал окольничий.
Голова мгновенно исчезла. В комнате воцарилась тишина. Казалось, будто на раскаленную каменку плеснули ледяной воды. В следующее мгновение боярин Федор и Никита снова как по приказу обернулись друг на другу. Боярин Федор насупился, смотрел исподлобья, словно не на Никиту, а куда-то сквозь него. Его руки все крепче сжимали Никитины плечи. Никита дернулся, руки боярина соскользнули, боярин чуть отпрянул, очнулся.
– Значит, так, – сказал он, еще раз хлопнув себя по коленям, – сейчас поешь и иди спать. Завтра с зарей поедешь. В Троице возьмешь свежих лошадей. Денег возьмешь пять рублей. Если свежих лошадей под Москвой давать не будут – купишь коня. На Москве никуда не ходи. Федота отыщешь, что сказал передашь, и назад ко мне. К отцу не суйся. Потерпи.
Боярин Федор принялся отвязывать кошель с пояса, запутался с узлом, раздраженно дергал то за один конец, то за другой, но все без толку.
– Ну, что молчишь? – спросил он бодрым голосом, не глядя на Никиту.
– Я никуда не поеду, – Никита смотрел на боярина и мотал головой. Ему казалось, словно и не он это говорил вовсе, а кто-то другой, кто мог осмелиться перечить грозному окольничему, у кого хватило духу не поддакнуть, чтобы потом сбежать где-нибудь на полпути, да еще с пятью рублями – такой прорвой денег! Боярина Семена сын, говоришь… Если бы сын…
Грозный голос окольничего навалился на Никиту словно пудовый камень: