- -
- 100%
- +
– Что-что?… Повтори, что ты сказал…
Боярин оставил кошель, повернулся к Никите, оперся одной рукой о скамью, другой о стол и, глядя на него искоса, как-то снизу вверх, начал медленно привставать. В груди у Никиты пробежал холодок. Так смотрит, сейчас удавит взглядом!
– Мне в Троицу надо, – Никита старался говорить твердо, но к стыду своему понял, что у него выходит какое-то виноватое бурчание. – Отец игумен на постриг ждет.
Никита замолчал и уткнулся глазами в дощатый пол. Все, довольно с него. Не будет ему никаких «смилуйся, боярин» и никаких «отпусти ради Христа». «Отпустит, – повторял себе Никита, – хорошо, не отпустит (а к этой жуткой мысли он склонялся все больше и больше) – ничего, стерплю.» Конечно, жалко было и великого князя, и боярина Семена. Но пожалеют ли они потом Никиту, потом, когда все у них выйдет, как задумывает окольничий? То-то…
А боярин тем временем встал в полный рост и возвышался над Никитой словно сторожевая башня, уперевшись руками в бока:
– Повтори, что сказал.
– Отец игумен меня ждет. Я в Троицу постригаться приехал, – Никитин голос никак не желал становиться уверенным.
Боярин молчал и тихо сопел.
– А ты знаешь ли, что после того, что я тебе рассказал, я тебя уж не отпущу? – грозно отчеканил он наконец.
Никита продолжал смотреть в пол. Снова тишина. Вдруг боярин тяжело вздохнул. Никита взглянул исподлобья. Боярин поднял руки, обхватил ими голову и стал медленно зачесывать назад волосы.
– Силы небесные, Пресвятая Богородица! За что же вы мне послали эдакого дурня? Я ему о таком деле толкую, что его, сопляка, в люди выведет, а он мне – постриг! – боярин бросил руки плетьми и смерил Никиту взглядом. – Да будь я на твоем месте, я бы прямо сейчас на Москву кинулся! Ведь за такую службу не деньги, не поместья – отечество приращают. Мы, Ховрины, как на окольничье место сели? Прадед мой, боярин Матвей, на Куликовом поле живота лишился, великого князя Дмитрия Ивановича из татарской засады вызволял, так через эту заслугу от великого князя всему нашему роду новое место, Вельяминовым да Нагим в версту!
Боярин замолчал и снова уперся руками в бока.
– Ты мне вот что скажи, – заговорил он вновь, спокойно и нравоучительно, – тебя кто ж на постриг надоумил?
Никита чуть приподнял глаза:
– Никто меня не надоумил. Я сам все решил.
– Сам. Ишь ты, – боярин покачал головой. – Чем же тебе в миру не живется, добру молодцу? Что ж боярин Семен, так тебя и отпустил?
Никита отвел глаза.
– Погоди, погоди… – боярин будто призадумался. – Так ты что же, без родительского благословения в чернецы подался?
Никита молчал.
– Вот тебе раз… – протянул боярин. – Первый раз вижу, чтобы боярский сын сам себя в монастырь запирал. Чудно… Что же мне с тобой делать?..
На этот раз боярин замолчал надолго. Никита даже глаза поднял из любопытства. Боярин смотрел на него не отрываясь, смеривая то и дело взглядом. Наконец глубоко вздохнул:
– Ну, я вот что решил. Выхода у меня другого нет. Некого мне кроме тебя на Москву послать. Некого! Так что ехать тебе придется. Да ты брови-то не хмурь. Я за службу награжу. Сделаешь дело – поедешь в свою Троицу не с пустыми руками. Положу отцу игумну денег за тебя, да накажу, чтоб в чернецах не держал, рукоположил поскорее и послушание дал полегче.
Никита отпрянул глазами от окольничего, уставился в бревенчатую стену. Не надо ему никаких денег и никаких рукоположений! Боярин злорадно ухмыльнулся:
– Так… Понятно… Не хочешь добром. Ну, гляди, гляди… – он решительно выдохнул. – Поедешь и сделаешь все как велю, понял? А вздумаешь шутки шутить, или, не приведи Господь, сбежать – найду и шкуру спущу! И хватит об этом. Ничего больше слушать не желаю. Эй, Акимка! – тут же приоткрылась дверь и Никита увидел краем глаза знакомое лицо. – Неси, что там у тебя, да поживее.
Боярин хлопнул себя по бедрам, удовлетворенно потер их руками, кивнул сам себе головой, шагнул к скамье, уселся поудобней за столом и принялся разглядывать дверь, за которой только что скрылся Акимка. Никита украдкой бросил на него взгляд. Лицо боярина было спокойным, даже довольным. Словно и не было у него с Никитой никакого разговора, словно и не грозился он только что спустить с Никиты шкуру, словно они только что ладно порешили важное дело и теперь могли на радостях отобедать.
Влип!
К горлу Никиты подкатил комок, в груди все сжалось и засаднило. Неужели он ничего не сможет придумать? Легко было убеждать себя, что выход найдется, что боярский гнев можно стерпеть, а теперь что? «Сбегу. Все равно сбегу – стучало в висках, – а там будь что будет…»
Тем временем Акимка уже тащил огромную миску с дымящейся кашей, а вслед за ней огромное медное блюдо с тушеной говядиной, ножи, деревянные плошки, ложки, глиняный кувшин, чаши… Боярин Федор, не дожидаясь Акимки, сам накладывал себе увесистые горсти пшенки, резал мясо, разливал мед.
– Живо за стол, – приказал он Никите. ¬– Не хватало мне, чтобы ты с голодухи ноги протянул. Кому сказал?
От нежного запаха тушеного мяса и пшенной каши у Никиты засосало под ложечкой. Он ведь и вправду с самого утра ничего не ел. Да, на голодный желудок далеко не убежишь. Никита бочком пододвинулся к столу. Боярин молча, как бы между делом, пододвинул ему плошку. «Ладно, – решил Никита, – поем, а там видно будет.» Он потянулся к миске, зачерпнул ложкой поглубже, положил себе в плошку душистой каши, вдохнул носом. Ммм, вкусно! Не теряя времени, Никита отхватил себе здоровый кусок телятины, налил меду в чашу и заметил, что боярин тоже наполнил чашу и, подняв ее, ждет Никиту.
– Здрав будь, Никита Семенов, помоги тебе Господь! – сказал окольничий торжественно, словно здравицу на княжеском пиру, но только он собрался было осушить хмельное варево, как на пороге открытой двери (Акимка все еще суетился с посудой) возник Прошка.
Лицо его было хмурым, глаза смотрели с какой-то мольбой.
– Дочь твоя, Любава, боярин, – сказал он чуть слышно, – допыталась у меня про Завида, теперь к тебе просится, сильно гневается. Дозволь ей поговорить с тобой.
Боярин резким движением поставил чашу на стол, не обращая внимания на то, что от гулкого удара она расплескалась.
– А ты что, в просители ей нанялся? – грозно осек он Прошку. Дворовый в ответ молчал. – Давно битым не был? Любаве передай, что про Завида я слышать не желаю. Да вели ей со своей половины не выходить, не доводи до греха. Что стоишь? Вон поди!
Прошка попятился назад, и начал было закрывать за собой дверь, как вдруг его кто-то толкнул сзади, так что он от неожиданности ввалился в горницу, и из-за его спины появилась девушка. Никитин взгляд сперва поймал ее сафьяновые сапожки, потом расшитый бусинками узкий сарафан, потом прядь черных как смоль волос, а потом – глаза… глаза… глаза…
Глава 5
13 февраля 1446 г.
Село Ховринка близ Радонежа
Глаза эти бросили на Никиту мимолетный гневный взгляд и тут же устремились на боярина, но Никита, словно завороженный, подался в их сторону, повинуясь одному желанию: смотреть, смотреть… Черные как смоль, узкие брови выгнулись горделивой дугой, длинные ресницы неподвижно застыли над решительно сведенными веками, тонкие черты лица казались выточенными из камня искусной рукой фряжских мастеров: смуглые, нежные как паволока щечки с ямочками в уголках рта, чуть вздернутый носик и глаза – в жизни своей Никита не видел таких глаз – большие, бездонные, точно омут. Омут, в котором Никита безнадежно тонул…
– Вы не смеете, тятенька, не смеете разлучать нас! – твердый, разгневанный голос девушки показался Никите пением райской птицы. Любава остановилась на почтительном расстоянии от отца, но ее ладошки сжались в решительные кулачки, а стройные руки, вытянутые по бокам, напряглись, точно борясь с желанием вскинуться в порыве гнева. Прямой сарафан скрадывал ее очертания, но там, где длинная, тугая, иссиня-черная коса приминала за спиной легкие одежды, проступал не менее райский чем голос изгиб девичьего стана. – Без Завида мне не жизнь! – промолвил все тот же волшебный голос.
Краем глаза Никита заметил движение одновременно и справа и слева от Любавы: справа Прошка сначала попытался встать на ноги, потом стал быстро-быстро пятиться назад как был, на четвереньках, покуда не скрылся за дверью, а слева боярин Федор, опершись руками о стол, выпрямился во весь рост словно каменная глыба, словно Змей Горыныч, вывалившийся из своей пещеры и изрыгающий языки пламени.
– Да как смеешь ты, дерзкая девчонка, врываться к отцу?! – боярина душила ярость. Его глаза побагровели, на скулах заходили желваки. Он чуть приоткрыл рот и хватал губами воздух, словно захлебываясь в потоках слов, которые собирался сказать. – Как смеешь приказывать мне?! Как смеешь перечить?!! – На последнем слове, произнесенном растяжно, истошно, лицо боярина перекосилось от гнева, и его пудовый кулак с размаху ударил в дубовый стол, будто хотел разрубить его напополам. Миски, плошки, чаши, все подпрыгнуло и задребезжало как по команде. Боярин выдохнул и замолчал, только глаза его, широко раскрытые, метались из стороны в сторону, не в силах усмирить своевольную дочь.
Любава не дала ему опомниться, заговорила горячо, страстно:
– Зачем вы мучаете меня? Зачем губите жизнь мою? Разве мы тайком с Завидом сговорились? Разве не по чести просил он меня в жены? Разве он худого рода, или именьями обделен? Зачем же обидой своей счастье мое отнимаете?
Боярин тяжело дышал:
– Пока я тебя за косу в девичью не оттащил, да на хлеб и воду не посадил, уймись сама! – боярин покачал головой, заговорил тише, медленней, выдавая каждое слово точно увесистую оплеуху, – А что до обиды, не моя это обида, всего рода Ховриных, а ты, – боярин поднял на Любаву тяжелый палец, – хочешь, чтобы я на Москве посмешищем стал? Чтобы люди говорили «видал, мол, Лыковы-то старому дураку Федору Ховрину поруху в отечестве учинили, а он им за это дочь свою отдал? Завид-то Лыков Федорова сына заехал, местом потеснил, а тот нет чтоб великому челом бить за сына, свадьбу играет! Пусть, мол, теперь Ховрины ниже Лыковых будут, что с того, главное дочку порадовать!»
– Это дело Ивана! – горячо воскликнула Любава. Боярин Федор хотел было ее осадить, да видно не смог, и Никите показалось, что в его глазах на мгновение шевельнулись жалость, сострадание. Показались и так же быстро исчезли. А Любава продолжала свою речь, – Что он с Завидом не поделил, в том ему и разбираться! Разве я за брата страдать должна?
Боярин Федор помотал головой:
– Брат твой свое получил, поделом ему. А Господь меня потому годами умудрил, чтобы я за бабьи слезы родовую честь не заложил. За места наши отцы умирали! Что я внукам своим оставлю? Чем перед правнуками оправдаюсь? Как позор с рода смою? Лучше молчи, Любава, не доводи до греха!
Глаза Любавы вдруг наполнились слезами, и у Никиты екнуло сердце.
– Да как же это, тятенька? – взмолилась она, совсем по-девичьи, отчаянно, безысходно. – Как же? Один он у меня суженый, один моему сердцу мил…
– Брось, брось, – боярин Федор замахал рукой, прерывая дочь. – Ты опять за свое? Это ты с мамками да подружками в девичьей будешь про суженых-ряженых рассусоливать. Есть у тебя суженый, да получше Завида. Михайло-то Сабуров уж к нам так зачастил, что в пору прямо сейчас свадьбу играть. А Сабуровы Лыковым не чета: природные бояре, московскими государями аж от присной памяти Даниила Александровича обласканы! К тебе, дурехе, счастье само в руки плывет, а ты заладила «Завид, Завид». О Михайле тебе думать надо, о Михайле.
– Да ведь не люблю я его! – глаза Любавы распахнулись так широко, словно она не могла взять в толк, как можно этот самый главный, самый важный довод не брать в расчет.
– Вздор! – боярин Федор поморщился. – Знаешь, как люди говорят «стерпится – слюбится». Не маленькая, уж девятнадцатый год пошел, пора бы блажь-то эту из головы выбросить, за ум взяться! – боярин Федор пристально посмотрел на дочь. – Добром прошу тебя Любава – не дури. Все равно, по-твоему не бывать. А вздумаешь меня заново пытать, не посмотрю, что ты мне дочь – отдеру за косу да и остригу ее, чтоб наука была!
На мгновение бездонные глаза Любавы застелила пелена из подкативших слез. Но уже в следующий миг прекрасные ресницы одним своим взмахом осушили их, и решительные брови выгнулись упрямой дугой:
– Стригите, на то ваша отцовская воля! – сказала девушка тихим голосом. – Да только с Завидом вам меня не разлучить!
– Вон! Вон отсюда, непокорная девчонка! – зарокотал боярин чуть не с пеной у рта. – В девичью! Под замок! На хлеб и воду! Вон!
Любава медленно, горделиво повернулась и, не промолвив больше ни слова, легкой, быстрой поступью, направилась к двери.
– Если явится Завид – собаками затравлю, так и знай! – прокричал ей вслед боярин.
Любава даже не обернулась. Никита проводил ее глазами и, как только она скрылась из виду, услышал за спиной звон бьющейся посуды. Он дернулся, обернулся. На полу лежали осколки глиняной плошки, а у стола, тяжело дыша и вращая в исступлении глазами, стоял боярин Федор. У Никиты похолодело в груди. Они остались в горнице одни. Стоило ему привлечь внимание, как он почти наверняка попадет под горячую руку окольничего. Он затаил дыхание и ждал.
Вдруг боярин Федор прокричал куда-то в пустоту, словно разговаривая сам с собой, и его грозный голос чуть не оглушил Никиту:
– Прошка! Прошка, собачий сын!
Боярин Федор продолжал смотреть куда-то в стену, когда дверь со скрипом отворилась, и на пороге появился тот, кого так яростно окликали. Прошка глядел на боярина насупившись, видно знал свою вину и ждал наказания. Боярин поднял брови:
– Ты что же это, пес, за моей спиной меня дурачить вздумал? Думаешь, не знаю, кто Любаве весточки от Завида передает? Ступай на конюшню, да вели Фильке вымочить розги, я тебя сам поучу, чтоб неповадно был…
Тут блуждающий взгляд боярина наконец добрался до Никиты. Он резко вскинул глаза:
– А ты почему здесь, змееныш?
В груди у Никиты забил ключ праведного гнева: «почему здесь», «змееныш»… нет, как вам это нравится? можно подумать, меня кто-то просил уходить? Но перечить боярину он не решился. А тот уже продолжал – спавшим, почти усталым голосом:
– Вон поди! Да завтра с петухами ко мне, в дорогу собираться. Прошка, – боярин покосился на дворового, – сперва этого отведи, понял? – Прошка кивнул. – Ну, что встали, как истуканы, прочь пошли, оба.
Прошка угрюмо посмотрел на Никиту, кивнул на дверь. Никита бочком попятился назад, Прошка следом. Они уже были в дверях, когда боярин окликнул их:
– А ты, Никита сын Плещеев, коли язык за зубами не удержишь, без него и останешься. Ступай.
«Сам знаю,» – буркнул про себя Никита и, не желая больше испытывать судьбу, проворно вышел в сени.
Глава 6
13 февраля 1446 г.
Село Ховринка близ Радонежа
Дверь – стена… дверь – стена… дверь… Никита постоянно натыкался то на одну, то на другую. Не успеет сделать трех шагов – на пути вырастает преграда. Еще шаг… ну вот, снова дверь! Никита вдруг почувствовал, что полумрак крохотной клети сковал его по рукам и ногам точно крепкие путы молодого жеребца в стойле. Сердце его учащенно билось и рвалось наружу. Ноги не могли устоять на месте. Но дубовые стены стояли крепко и не пускали дальше своих пределов. Хождение взад-вперед и роение в голове нестройных мыслей начинали порядком поднадоедать. Никита в сердцах приподнял руки и сжал кулаки. Всё! Пора уже на чём-то остановиться! Хватит одно и то же переливать из пустого в порожнее. Эх! Если бы раздвинуть эти дубовые бревна! И почему Прошка дал ему на ночлег такую малюсенькую клеть? Шаг шагнуть – и то места нет!
Никита с раздражением отвернулся от двери, рванул руки вниз, словно пытаясь сбросить с себя оковы полумрака. Нечего сказать, хорошо боярин своего посыльного привечает! Словно в поруб упёк!
Справа, в красном углу, у иконы Божьей Матери теплилась лампадка. Её неяркий свет разливался по клети узким пятнышком, едва освещая лишь середину. Всё, что было вокруг – стены, дверь, сундук у левой стены, на котором Никите была постелена рогожка – тонуло во мраке. Да! Одно слово – не клеть, а монастырская келья. Тáк вот, наверное, и монахи в Троице живут, света белого не видят… Никита осёкся. Монахи… Троица… Он как-то и забыл, что ведь и сам собирается на постриг… Собирался, то бишь… Он тяжело вздохнул и правой рукой потянул ворот рубахи, повел шеей, стараясь высвободиться. Не-е-ет! Теперь уже – нет. Никита закачал головой, медленно сделал шаг вперед, с мольбою и надеждой посмотрел в глаза Божьей Матери. Ведь ты же поймешь меня, Пречистая Дева! Не могу я постригаться теперь. Не с Тобою сердце мое, душа моя! Не будет мне покоя в твоей обители…
Никита смотрел на икону не отрываясь, и вдруг ему почудилось, будто глаза Богоматери на мгновение озарились добрым, лучистым светом, озарились и вновь погасли. Сердце Никиты ёкнуло, в груди пробежал сладостный холодок. Правая рука сама занеслась ко лбу и начертала крестное знаменье. Аминь. Так! Надо собраться и успокоиться! На чём же я остановился?..
Ноги снова понесли Никиту вперед. Снова стена, разворот, три шага до двери… Глаза его блуждали по клети невидящим взором, выхватывая в темноте то пол, то потолок, то стены. Любава… Любавушка… Как сладко отзывалось на его мысленных устах это волшебное имя. Вот так, одним разом перевернулась вся жизнь его. И ни о чем другом ему не думалось. Только эти глаза, эти прекрасные глаза, и дивные щечки, и горделивые брови и надменные губки, и стройный стан… Вот снова предстало все это перед его взором, и снова сердце пустилось в галоп, и дыхание участилось. Ну же, хватит, успокаивал он себя. Всё решено. Теперь ты будешь рядом. Останешься у боярина. Съездишь на Москву, вернешься, а там, глядишь… Только бы помог Господь службу великому сослужить поспособней. Чтоб и впрямь отечеством пожаловал. При этих мыслях Никита почувствовал, что будь он вот сейчас на Москве, не раздумывая, в одиночку взял бы приступом Шемякин двор, а заодно выплатил бы княжий откуп да погнал бы всех татар. За такое, что ему великий князь пожалует? Там уж ни Завиду Лыкову, ни Михайле Сабурову с ним не потягаться!
Вселенский размах его планов ничуть не смущал Никиту. Снова и снова широкими шагами мерял он крохотную клеть. Снова и снова, словно наяву, представлял себе награду за свои победы, награду, слаще и пленительней которой не сыскать ему в целом свете. Любава… Любавушка… Никита замер посреди клети. На Москве он проведет с неделю, а то и больше. И за всю неделю он ни разу не увидит свою Любаву. Ждать целую неделю? На мгновение у Никиты пробежал в груди холодок отчаяния. Да нет же, не вытерпит он целой недели без этих глаз. Да что там недели – и часа, и четверти часа…
Никита быстро огляделся: на сундуке, поверх рогожки, валялись сброшенные им впопыхах зипун и шапка. Нет, в этом являться перед Любавой никуда не годилось. В то же мгновение он бросил взгляд вниз и оглядел свою рубаху, ощупал ее руками, точно проверяя добротность. Ну, это еще куда ни шло. Как никак, от боярина Семена подарена, боярской рукодельницей вышита. Тоже не ахти, но всё-таки… Эх! Никитин взгляд упал ниже. Валенки! Господи, ну почему я не додумал надеть сапоги? Но тут же он сам себе и ответил: не на смотрины ведь собирался, на постриг. А там хоть в валенках, хоть в сапогах – всё одно. Ладно. Другого-то всё равно ничего нет. Никита шагнул к двери, быстро и уверенно отодвинул засов и в следующее мгновение был уже в сенях.
Он повел головой сначала налево, потом направо. Так. Куда же идти? Надо вспомнить, как его вел Прошка. Дом один, терема отдельного нет. Стало быть и девичья половина тут же, в общем доме. Сейчас они на втором ярусе. На первом, это уж наверняка, светлица и гридня. На втором жилые клети. Светелка, где они с боярином говорили, у самого входа. Теперь вспоминай: как они из светелки в переднюю вышли, а из передней дальше на полати, там сени разделялись на две части. Они пошли направо, потом обогнули угол, а потом и к Никитиной клети пришли. А если б они пошли налево, там что? И куда дальше сени ведут, если идти направо? Постой! Там, за передней еще одна дверка была, неприметная. А как если она выше ведет? Выше-то еще один ярус. Там-то девичьей половине самое место.
Еще раз бросив взгляд по сторонам, проверяя, нет ли кого, Никита, мягко ступая, направился вдоль сеней туда, откуда привел его Прошка. Толстые дубовые половицы даже не скрипели под мягкой поступью его валенок. Глаза постепенно привыкли к темноте, и хоть в сенях и не было ни одной свечи, он шёл почти уверенно. Обогнул угол, прошел еще вперед. Так, ну вот. Дальше сени разделялись. Налево дверь в прихожую, прямо – снова клети, а справа та самая дверка. Сердце опять забилось чаще. Она? Не она? Надо попробовать. Он, было, сделал шаг вперед, но тут же замер. А что, если там все спят? И Любава, тоже ведь, наверное, спит? Да и где её искать? А как на какую-нибудь мамку нарвусь? То-то будет шуму. И боярин. Узнает, что он ночью в девичью ломился, не на Москву – на живодёрню отправит… Никита попятился назад. А Любава? Что я ей скажу? Здрасьте! Я, мол, Никита, явился среди ночи!..
В одно мгновение вся его решительность куда-то улетучилась. Он слегка поежился – от темноты, от внезапного холода. Почему вдруг стало так холодно, точно сквозняк какой. Никита быстро оглядел сени, остановил взгляд на двери. Так оно и есть, из-под неё сквозило. Чуднó. Откуда ж в доме сквозняки? Двери-то все плотно, вроде, запирают… Нет, хватит! Предательская нерешительность подступила с новой силой. Завтра вставать с петухами. Даже не завтра, а уже сегодня. Надо возвращаться, а там видно будет. Никита потупил глаза и повернулся в обратную сторону. Любава… Любавушка… Мне бы только посмотреть на тебя, хоть одним глазком…
Никита резко обернулся. Нет, не уйдет он отсюда просто так! Будь что будет! Всё равно мне не уснуть. Да и кто меня заметит. Кому кроме меня придет в голову ночью по дому шастать?
К груди подступил комок, Никита сглотнул и выдохнул. Охота пуще неволи, вспомнил он матушкину поговорку. Сделал шаг вперед, потянулся к рукояти… Дверь с тихим скрипом подалась. Никита протиснулся в узкий просвет и очутился на небольшой площадке. От нее вела крутая лестница вверх, а другая уходила вниз. От той, что спускалась вниз, веяло студеным воздухом. Никита поёжился. Что же там, неужели выход на двор? Но долго эта мысль его занимать не стала. Вот, перед ним была лестница в девичью половину. Какая-нибудь дюжина ступенек, и он увидит свою Любавушку. Никита решительно шагнул к лестнице, но не успел он подняться на одну ступеньку, как услышал приглушенные голоса.
Никита замер и машинально прислонился спиной к дубовой стене. Что это? Откуда? Затаив дыхание, он стал вслушиваться. В висках застучало так, что сперва он ничего больше и не слышал. Может – почудилось? Он тихо выдохнул, постарался унять свой страх, прислушался снова. Тишина, наверное почу… Нет, точно – голоса. Снизу, с той самой лестницы, что ведет на двор. Тихие, то и дело сбивающиеся на шепот. Слов не разобрать. Только разные какие-то. Один, вроде, низкий, другой – высокий, точно девичий? Смолкли. Нет, опять заговорили. Кто же это? Кто может так вот, на дворе, у открытой двери, ночью (!) переговариваться?.. Внезапно Никитой овладело любопытство. Любопытство, смешанное со страхом, но совершенно неодолимое. Нет, ему всё-таки надо посмотреть. Ему надо знать, что происходит в этом доме.
Бочком, прижимаясь к стене, Никита спустился на площадку и стал медленно, чуть дыша, опускаться по дубовой лестнице – ступенька за ступенькой, бесшумно, незаметно. В темноте было не разобрать, куда ведет лестница, но когда он прошёл с дюжину ступенек, он увидел, что лестница сворачивает влево. Голоса к этому времени стали чуть громче, но слов по-прежнему было не разобрать. Ясно было одно: говорили между собой мужчина и женщина. Быть может они стояли прямо там, за этим поворотом лестницы, надо только выглянуть за угол бревенчатой кладки. Никита на минуту замер. Двор действительно был уже близко. Морозный воздух становился все злее, забирался за ворот, пробирал до костей. Никита то и дело ёжился. Со двора отблеском, неясной полоской пробивался лунный свет. Никита попытался было выглянуть, но не решился, снова прислонился к стене и замер. Голоса смолкли. Через мгновение со двора донесся хруст снега, ровный, словно под ногами. «Расходятся, – решил Никита. – только вот кто же из них вернется в дом?» Он стал прислушиваться. Лестница внизу чуть слышно заскрипела. Шаги были легкие, быстрые. Никита весь превратился в слух. С лестницы донеслось легкое шуршанье, будто кто-то стал тереть лестницу в такт шагам льняной рогожкой. Женское платье! Так значит, в дом возвращается женщина, а мужчина уходит. Кто же это? Кто устраивает под носом у боярина тайные свидания? Неужели?…