Виновница судьбы
- -
- 100%
- +
Повисла тишина, а в груди заскребло болью — острой, знакомой. Я закусила губу, чтобы унять эту бурю внутри, но слёзы уже жгли глаза.
— Ладно, не будем, — мы подъезжали к большому центру, — Твой психолог прав: не скрывай и откройся ему, он же хочет помочь тебе, — я только вдохнула, стараясь успокоиться.
Мы зашли внутрь этого огромного здания — торгового центра, где предпраздничная суета царила в полную силу: высокие потолки украшены гирляндами и сверкающими снежинками, в центре зала возвышалась гигантская ёлка с мигающими огнями и игрушками, вокруг которой дети в ярких шапках и шарфах ждали очереди к Санте — бородатому добряку на троне, раздающему конфеты и слушающему пожелания; воздух пропитан ароматом корицы, свежей выпечки и хвои, а по коридорам сновали семьи с пакетами, смех и музыка из колонок создавали атмосферу волшебства, но для меня это было напоминанием о том, чего не хватает — полноценной семьи.
Подруга переключила разговор на более приятные темы: мы обсуждали женские мелочи — новые помады, сериалы, планы на праздники, — пока гуляли по центру, ища идеальный подарок для моей дочки. Её лёгкость помогала мне отвлечься, но внутри всё ещё тлела та боль, которую Стелла невольно растревожила.
— Может, планшет? — поинтересовалась подруга, её голос перекрыл гул толпы в центре, где эхо шагов и детских визгов смешивалось с рождественскими мелодиями из динамиков.
— Ей Дэвид телефон подарил, этого достаточно. Не хочется загружать её техникой, — мы шли медленно, заглядывая в каждую витрину, где декорации манили блеском и цветом: мигающие огни отражались в стекле, а воздух был густым от ароматов парфюма из соседних магазинов.
Я остановилась около магазина с хобби-товарами, всматриваясь в каждый предмет — наборы для творчества с яркими красками, чьи цвета сияли под лампами, краски с металлическим блеском, стикеры, шуршащие под пальцами, если потрогать упаковку.
— Сложно выбрать, когда у ребёнка всё есть для её возраста, — поджала губы, чувствуя лёгкую прохладу кондиционированного воздуха на коже. — Я, наверное, знаю, что ей подарить, — направилась в сторону разных дневников, которые можно было украсить, разукрасить спиртовыми фломастерами, — и наклеить декор.
— О, думаю, ей понравится, — поддержала меня Стелла, её каблуки цокали по плитке пола, эхом отдаваясь в коридоре.
Купив подарки — пакеты шуршали при каждом шаге, а их вес приятно оттягивал руки, — ещё немного украшений на ёлку, подруга меня подвезла до дома. Еле дотащив всё до квартиры, чувствуя, как ручки пакетов врезаются в ладони, я спрятала покупки по шкафам так, чтобы Эмили не нашла — их шелест мог выдать тайну.
У меня было время на ужин, так что я переоделась в шёлковый чёрный халатик — лёгкий, скользящий по коже прохладой ткани, и приступила к готовке. Решила сделать пасту карбонара: на сковороде поджарила бекон, его жир шипел и потрескивал, распространяя солёный, дымный аромат по кухне; смешала с яйцами и пармезаном — сыр таял, становясь кремовым, — добавив чёрный перец для остроты, который щекотал ноздри. Во время готовки музыка играла очень громко — ритмичный поп, бас которого вибрировал в груди, под который я виляла бёдрами в такт, чувствуя тепло от плиты на лице.
— Мама! — я дёрнулась от неожиданности, сердце подпрыгнуло, и развернулась.
В проёме стояли Эмили и Дэвид, взгляд мужчины скользнул не по моему лицу, а по фигуре — медленно, оценивающе, заставив кожу покрыться мурашками под тонкой тканью, как от внезапного сквозняка. Я машинально закуталась сильнее в халат.
— Я не слышала вашего звонка, — поспешила я к телефону, чтобы сделать тише, пальцы слегка дрожали от внезапного адреналина.
— Эмили открыла своими ключами, — усмехнулся он, его голос низкий, с той знакомой хрипотцой, которая эхом отозвалась во мне.
Забыла, когда он так близко стоял рядом: его кудряшки всё так же лежали аккуратно, и одна прядь падала на лицо, добавляя шарма; свитер тёплый закрывал горло, шерсть выглядела мягкой на ощупь; а сверху была одета кожаная куртка, чёрные джинсы обливали ноги, которые за годы стали ещё мускулистее от зала — Дэвид принципиально стал крепче, атлетичнее, его плечи казались шире, а движения — увереннее. От него пахло табаком — резким, горьковатым дымом, который смешивался с его естественным мускусным ароматом; мужчина начал курить после нашего расставания, сколько бы я ни ругала, чтобы он не делал этого при дочери, Дэвид не слушал меня.
— Ты опять? — я нахмурила брови, намекая на запах, ноздри слегка дёргались от едкого шлейфа.
— Она не видела, — сказал он тихо, но в глазах мелькнула упрямая искра.
— Как вкусно пахнет! — Эмили пошла проверять, что у меня там готовится, её носик сморщился от аппетитного аромата. — Папа же тоже останется на ужин? — она повернулась к нам, её щёчки раскраснелись от возбуждения.
Мы оба переглянулись и замялись в ответе, воздух между нами вдруг стал густым, как пар от сковороды, но я первая начала диалог: — Солнышко, у папы ещё дела, — дочка поджала губы и подбежала к мужчине, обняла его крепко, её пальчики вцепились в куртку.
— Через неделю увидимся, тигрёнок, — он погладил её по волосам, чувствуя, как он делал это с любовью — нежно, пальцы утопали в кудряшках; Эмили сжимала его ещё крепче.
— Хочу, чтобы ты остался на мамин вкусный ужин, — она надула губы, её нижняя губка задрожала; Дэвид присел, чтобы поравняться с дочерью, его колени хрустнули тихо.
— У меня ещё дела, дочь. Потом, — он не успел договорить.
Я уловила, что Эмили начинает сильно расстраиваться — её глазки заблестели от слёз: — Дэвид, может, отложишь свои срочные дела и останешься? — выдавила я эти слова с тяжестью, чувствуя, как сердце стучит чаще от его близости; дочка сделала щенячьи глаза, умоляя всем видом.
— Хорошо, — он быстро прикоснулся пальцем к её носику и она хихикнула.
Накрыв на стол — фарфоровые тарелки звякнули тихо, распространяя тепло от парящей пасты, — подав каждому еду, мы сели есть. Аромат карбонары — сливочный, с нотками копчёного бекона — витал в воздухе, смешиваясь с лёгким дымком от свечи на столе, которую я зажгла для уюта. Эмили, как всегда, была нескончаемым генератором мыслей и историй: её голосок звенел, как колокольчик, полный детской радости, перескакивая от школьных приключений к забавным видео, а вилка в её ручке постукивала по тарелке в ритме возбуждения, вызывая во мне волну нежности и грусти — как же быстро она растёт. Попивая потихоньку сок — прохладный, с кислинкой яблока, освежающий горло, — я поймала себя на том, что у нас никогда такого не было: необычное ощущение полноценности, хоть и на мгновение, разливалось внутри тёплой, почти болезненной волной, как от первого глотка горячего чая в холодный день, заставляя сердце сжиматься от невысказанной тоски по тому, чего могло бы быть. Невольно поглядывая на мужчину, пробираясь взглядом по нему всему — от широких плеч под свитером до сильных рук, сжимающих вилку, — нога под столом качалась от нервов, задевая ножку стула с тихим скрипом, а внутри меня бушевал вихрь эмоций: любовь, которая так и не угасла, смешанная с горечью разлуки.
Дэвид улыбался всё это время, смотря на своё произведение с такой любовью: его глаза искрились, полные тепла и гордости, когда он общался с ней, даже споря в каких-то моментах — их голоса переплетались, смех Эмили эхом отдавался в комнате, а его низкий тон добавлял глубины, разрывая мне душу напоминанием о наших потерянных днях. Они были как две капли воды, похожи, мне кажется, во всём — от упрямого блеска в глазах до манеры жевать, — от этого было трудно ещё сильнее, сердце сжималось в комок, а кожа покалывала от близости, вызывая слёзы, которые я едва сдерживала. Я не заметила, как взгляд сильно заострился на его глазах — голубых, с тёплыми искрами в свете свечи, полных той же боли, что и у меня, — он посмотрел на меня, и, растерявшись, я чуть не смахнула стакан со стола, жидкость плеснула с лёгким чмоканьем, а моё сердце пропустило удар от этого внезапного, электризующего контакта.
— Я думаю, мне уже пора, — заявил Дэвид, его стул скрипнул по полу, когда он отодвинулся, и это звук эхом отозвался во мне как прощание. — Завтра рабочий день, и деткам уже пора ложиться в кроватку, — от этих слов Эмили поджала губы, её щёчки вспыхнули румянцем, а он только умилился этому, коснувшись её руки тёплой ладонью, и моя душа разрывалась от ревности и тепла к этой сцене.
— Спасибо большое за ужин, Лэйн, — он быстро улыбнулся, зубы блеснули в свете лампы, но в глазах мелькнула тень — та же, что жгла и меня, — и поспешил одеваться — куртка зашуршала, молния щёлкнула, каждый звук как удар по сердцу.
— Я тебя люблю, — сказала Эмили ему, поспешно обнимая, её маленькие ручки обвили его шею, а он вдохнул аромат её волос — шампуня с яблоком, — и я почувствовала укол зависти, смешанной с любовью.
— И я тебя, тигрёнок, — Дэвид поцеловал её в лоб, губы коснулись кожи мягко, с лёгким чмоканьем, и слёзы подступили к моим глазам от этой нежности.
Он мне только кивнул и поспешно покинул квартиру — дверь хлопнула тихо, эхом отозвавшись в коридоре; сердце сжалось в комок, и снова стало пусто, воздух в комнате будто похолодел, оставляя меня в одиночестве с эхом его шагов. Закрыв дверь на замок — ключ щёлкнул металлически, — я поспешила убирать тарелки в посудомоечную машину, их звон эхом разнёсся по кухне, а вода из крана зашумела, смывая остатки еды.
Зайдя в комнату дочери — воздух здесь был теплее, с ароматом её любимого ночника с лавандой, — она уже ждала меня для прочтения чего-нибудь перед сном, укрывшись одеялом, мягким и пушистым на ощупь. Я присела на кровать, матрас прогнулся с тихим скрипом, трогая её волосы — кудрявые, шелковистые под пальцами, — понимая, как соскучилась за эти выходные по ней, по её теплу и дыханию рядом, которое заполняло пустоту в моей душе. Но дочери даже сказка не понадобилась: её глазки слипались уже в глубокий сон, ресницы дрожали, а дыхание становилось ровным, как лёгкий шёпот ветра.
— Я так хочу, чтобы мы все были рядом, — бубнила она с закрытыми глазами, голос сонный, приглушённый подушкой, и эти слова ударили в мою душу, как кинжал. Мои брови поползли вверх. — Буду всегда загадывать это желание на любой праздник, — Эмили крепко уснула, её тело расслабилось, а мои эмоции вырвались наружу: горячая слеза потекла по щеке, солёная на вкус, когда я смахнула её языком, и внутри разразилась буря — смесь надежды, боли и любви, которую я так долго пыталась заглушить.
— Тоже этого хочу…
остаться.
Глава 3
Наше утро понедельника прошло суматошно: с дочерью мы наконец взялись за украшение дома. Из-за работы, которая навалилась на меня под декабрь — бесконечные кампании и дедлайны, — мы не успели сделать это заранее, но Эмили не расстроилась. Она всё равно знала, что мы справимся, даже если это будет перед самым праздником, и её оптимизм, как солнечный лучик в сером дне, трогал меня до глубины души.
Мы украшали нашу пушистую красавицу-ёлку: хвоя мягко колола пальцы, распространяя свежий, смолистый аромат леса по всей комнате, а гирлянды мерцали тёплым золотистым светом, отражаясь в стеклянных шарах. Дочка вешала ангелочков по всему периметру — их крылышки шуршали тихо, когда она цепляла их на ветки, — а я привязывала красные бантики, атласные и гладкие на ощупь, которые добавляли ярких всплесков цвета среди зелени.
— Я думаю, у нас самая красивая ёлка, — улыбнулась Эмили, вешая очередную игрушку, её глазки сияли, как звёздочки.
— Соглашусь, самая лучшая, — ответила я, чувствуя, как сердце теплеет от её энтузиазма.
— Жду, когда ночью придёт Санта и оставит мне подарки, — дочка начала потирать руки в предвкушении, её ладошки шуршали друг о друга, а лицо раскраснелось от возбуждения.
— Ну что, с ёлкой покончено, надо идти печь печенье, — встала я с колен, чувствуя лёгкую усталость в мышцах от наклонов.
— Даа, они должны получиться самыми вкусными! — девочка поскакала вперёд меня на кухню, её шаги эхом отдавались по паркету, полному детской энергии.
Я включила рождественские песни — мелодичные колокольчики и хоровые голоса заполнили пространство, создавая атмосферу волшебства, — и мы вдвоём начали готовиться к выпечке. Надев фартуки — хлопковые, с забавными снежинками, мягкие на ощупь, — приступили к делу: я замешивала тесто, которое липло к пальцам, густое и сладкое от сахара и ванили, распространяя аромат свежей сдобы; Эмили сыпала муку, белый порошок оседал на столешнице, как снег, а потом мы вырезали фигурки — звёздочки и ёлочки, тесто под ножом хрустело слегка. Во время этого всего были танцы под музыку — мы кружились, смеясь, ступни скользили по гладкому полу кухни, — и пение в унисон, улыбки не сходили с лиц, щёки горели от радости, но вдруг меня накрыло воспоминание, острое, как укол, и мир вокруг потускнел.
Декабрь 8 лет назад…
Начало второго триместра далось мне лучше, чем первый: мои скачки настроения и тошнота оставили меня в покое, тело адаптировалось, и я чувствовала лёгкость, несмотря на растущий животик. А это значило, что можно было спокойно справлять Рождество. Зайдя на кухню, я увидела Дэвида во всю готовящего блюда: аромат специй — корицы, гвоздики и жареного мяса — витал густо, пар от кастрюль оседал на окнах, а его лицо было сосредоточенным, полностью погружённым в процесс, брови сдвинуты, губы сжаты.
— На тебя в таком виде смотреть — одно удовольствие, — улыбнулась я, попутно облокачиваясь на остров, гладкий гранит холодил локти.
Парень поднял на меня взгляд и улыбнулся, но в последнее время его глаза как-то потухли — конфликт с родителями так и не решился до конца, плюс я донимала своим настроением, за что мне было стыдно, вина жгла внутри, как непогашенный огонь.
— Прости меня, — почти тихо сказала я ему, смотря прямо на него, голос дрогнул от эмоций.
— За что, милая? — помешивал он соус для мяса, лопатка скребла по дну сковороды с тихим шорохом.
— То, что скачки моего гормонального фона устроили тебе испытания, — виновато опустила глаза, слёзы подступили, гормоны всё же давали о себе знать.
— Эй, ты чего? — Дэвид отложил лопатку с лязгом и подошёл быстро ко мне, приподнимая подбородок тёплыми пальцами, его кожа была слегка шершавой от готовки. Гормоны усилили чувствительность: от такого милого действия у меня потекла слеза, горячая и солёная на вкус.
— Я тебя люблю, — сказал он мне и нежно поцеловал, запуская пальцы в мои волосы — они спутались от его прикосновения, а губы были мягкими, с привкусом специй от соуса. В его объятиях я таяла, чувствуя тепло его тела сквозь одежду, сердце стучало в унисон с его.
Дэвид немного отстранился: — Всё будет хорошо. На следующий год нас уже будет трое — наша маленькая семья, — от этих слов парень засветился ещё сильнее, глаза загорелись надеждой, и внутри меня вспыхнула искра счастья, смешанная с страхом перед будущим.
Декабрь 8 лет спустя…
— Мааам, — Эмили толкала меня, её ладошка была тёплой и мягкой на коже; я почувствовала, как по щеке бежит маленькая дорожка слезы, солёная и горячая. — Ты чего? — поспешно утерев рукой влагу, я улыбнулась ей, но улыбка вышла дрожащей.
— Всё хорошо, тигрёнок, — но дочь подняла бровь, показывая, что не поверила мне, её глазки сузились в детском недоверии, трогая меня до глубины души. — Честно, — сказала я и обняла её крепко, чувствуя тепло её маленького тела сквозь ткань одежды, аромат детского шампуня с яблоком, смешанный с мукой от теста, который витал вокруг нас, как напоминание о нашей совместной готовке.
— Тётя Стелла придёт? — спросила она, выкладывая аккуратно печенье на противень.
— Она уехала с мужем в горы, поэтому в этом году мы вдвоём, — забрав у дочери форму, я поставила её в духовку, где жар уже начинал распространять аромат ванили и сахара, с лёгким шипением нагревающихся стенок. — Так, ну осталось подождать.
— А может, мы тогда позовём папу? — этот вопрос меня поставил в ступор, брови поползли вверх, сердце ёкнуло, как от внезапного порыва ветра.
— Мы с тобой уже об этом разговаривали, Эмили, что у папы своя жизнь и свои планы, — тон вышел немного строгий, от чего я даже поджала губы, чувствуя горечь на языке от этих слов.
— С вами сложно, — она резко сняла фартук, ткань шуршнула, и бросила его на кухонный стол с громким хлопком, поспешно убежав в свою комнату, её шаги эхом отдавались по коридору, полному детской обиды.
— Только не хлопай двер... — но Эмили громко ею хлопнула, звук ударил по ушам, как выстрел, вибрируя в воздухе и оставляя тишину, наполненную моей виной.
Я тяжело вздохнула, попутно убирая всё на кухне, что осталось от готовки: мука осыпалась с столешницы шелестящим дождём, а губка скользила по поверхности с влажным чмоканьем, смывая следы нашего веселья.
"Мне тоже сложно, очень", — прошептала в мыслях, села на стул — дерево скрипнуло под весом, — и облокотилась головой в руки, я закрыла глаза, чувствуя прохладу ладоней на лбу.
— Я так себя чувствую виноватой во всём, мне так хочется порой загнать себя в угол и чтобы меня никто не замечал, — шептала себе под нос, слёзы стекали на лакированный деревянный стол, горячие и солёные, оставляя мокрые дорожки, которые холодили кожу.
Постаралась успокоиться, сделала глубокий вдох и выдох — воздух входил в лёгкие с лёгким свистом, — вытерла слёзы с покрасневших щёк, чувствуя, как кожа горит, и продолжила дальше суматоху на кухне, только уже одна. Вспыльчивость дочери очень напоминала Дэвида и меня — она собрала самые "лучшие" качества, и от этого сердце ныло ещё сильнее.
Печенье было готово: золотистые, хрустящие края потрескивали при остывании, аромат имбиря и корицы густо висел в воздухе, лежали уже аккуратно на тарелке, рождественский ужин доготавливался — бульон в кастрюле тихо бурлил, пар поднимался тёплыми облачками. Достав всё ту же недопитую бутылку вина из холодильника — холод стекла обжёг пальцы, — налила себе в стакан чуть больше, чем положено, жидкость плеснула с лёгким бульканьем. Сделав глоток — терпкий, фруктовый вкус растёкся по языку, согревая горло, — я направилась в комнату к дочери.
Прежде чем войти, я тихо постучалась — костяшки пальцев коснулись дерева с мягким стуком: — Тигрёнок, прости меня, — закусила губу от воспоминания, что грубо ответила ей.
Она открыла дверь — петли скрипнули тихо, — Эмили стояла передо мной в кигуруми Стича, который ей подарил отец: мягкая ткань с синими ушками шуршала при движении, её глаза слегка блестели от недавних слёз, она тоже плакала, и от этого стало ещё больнее, как нож в сердце.
Я присела на корточки — колени хрустнули, пол холодил ноги, — чтобы поровняться с ней и расставила руки, указывая, что готова обниматься; девочка сначала просто стояла, её дыхание было прерывистым, но всё же прильнула ко мне, так крепко обняла, что я забыла, как дышать — её ручки сжали шею, тепло тела проникло сквозь ткань, и слёзы снова подступили, но теперь от облегчения и любви.
— У нас такие печенья красивые получились, — шептала я, стараясь отвлечь разговор, чувствуя аромат свежей выпечки — который ещё витал в воздухе, обволакивая нас уютом, как мягкий плед.
Дочка отстранилась, чтобы посмотреть на меня, её маленькие ручки взяли меня за лицо — ладошки были тёплыми: — Я тебя люблю, — от её слов я заулыбалась, сердце сжалось от нежности.
— И я тебя, моя прекрасная, — голубые глаза её заблестели.
— Бабушка звонила, она хочет видеть нас завтра на обеде, — произнесла она тихо, упоминание родителей Дэвида и Кристиана скрутило мне живот узлом, как внезапный спазм, заставив дыхание сбиться.
— Что ты ответила? — я смотрела на неё серьёзно, чувствуя, как ладони вспотели от напряжения.
— Ответила, что хорошо, — Эмили хитро улыбнулась, она знала, что у нас отношения не самые лучшие, как ребёнок чувствовала это напряжение — густое, как невидимый дым в воздухе, — и что у неё за мысли были, только одному богу известно.
— Эмили, — она прикрыла мне рот своей тёплой и мягкой рукой, ладошка пахла сахаром от печенья.
— Мам, бабушка мне не чужой человек, тем более она приготовила мне подарок, — я только вдохнула, эта девочка, когда вырастет, своей хитростью добьётся многого.
Наш вечер прошёл тихо: мы поужинали — вилки звякали по тарелкам, пар от горячих блюд поднимался лёгкими облачками, с ароматом сыра и специй; Эмили поставила на маленький столик под ёлкой тарелку с печеньем — хрустящим, золотистым на вид — и стакан молока, жидкость слегка плеснула, когда она поставила его.
— Надеюсь, тебе понравится наша выпечка, дорогой Санта, — сказала дочка и убежала к себе в комнату, чтобы быстрее уснуть.
Я налила ещё бокал — вино плеснуло с тихим бульканьем, — и ушла к себе в комнату, мне нужно было время, чтобы дочь уснула, тогда я могла бы положить все подарки под ёлку и съесть печенье —как будто это был Санта.
Закрыла на замок свою дверь — ключ щёлкнул металлически, — закрыла окна шторами — отрезая свет уличных фонарей, — и включила расслабляющую музыку — мягкие мелодии с лёгким гитарным перебором, которые обволакивали комнату, как дым. Моё тело чувствовало напряжение — мышцы ныли от усталости дня, кожа покалывала от желания, мне хотелось тепла и любви, которые так давно не ощущала. «Я не чувствовала мужчину уже два года», усмехнулась от той интрижки — воспоминание о ней оставило горький привкус, ведь пыталась ею заглушить чувства. Но когда дело дошло до секса, разочаровалась полностью: я не испытала ничего, этот парень ласкал всяко-разно — его руки скользили по коже, горячие и настойчивые, он наслаждался мной, его дыхание обжигало шею. От меня исходили только симуляции — стоны, которые звучали фальшиво в моих ушах, хотелось, чтобы это всё быстрее закончилось, и мы прекратили наши встречи. Так странно это всё: я испытывала вроде бы влечение, но в итоге это был обман самой себя, пустота внутри, как после холодного душа.
Я легла на кровать — простыни прохладные и гладкие под спиной, — попивая вино, его вкус разливался по языку фруктовой свежестью, согревая горло. Моё тело хотело ласк — кожа покрылась мурашками от предвкушения. Поставив бокал на тумбу рядом с кроватью — стекло звякнуло тихо, — я провела рукой сначала по шее, закрывая глаза, пальцы скользнули по коже, оставляя след тепла. Вторая рука коснулась груди в халате — ткань шуршнула, соски от прикосновения начали вставать, твердея под ладонью, посылая волны удовольствия вниз живота. С моих губ слетело тёплое дыхание, оно было прерывистым, как от лёгкого бега, спускаясь правой рукой чуть ниже к трусикам — кружево гладкое и тонкое на ощупь, — я немного остановилась, размышляя, точно ли стоит себя ублажать, но тело показало, что «да»: сладко потянуло внизу, тепло разливалось между бёдер. Мои ласки для самой себя стали очень редкими — все мысли всегда занимали дочерью или же работой, порой не хватало просто сил, но именно сейчас мне уже не терпелось, тело требовало разрядки.
Поверх гладких кружевных трусиков я провела рукой — ткань слегка увлажнилась под пальцами, закусила губу, чувствуя вкус собственной кожи. Эти чувства были приятные, вспомнила, как может быть хорошо: пальцы скользнули под кружево, коснувшись горячего, влажного лона — смазка была тёплой, липкой, размазываясь по губкам с тихим чмоканьем. Я ахнула тихо, дыхание участилось, тело выгнулось слегка, простыня зашуршала под спиной. Круговыми движениями я ласкала клитор — набухший, чувствительный, каждый нажим посылал вспышки удовольствия по всему телу, как электрические разряды, заставляя бёдра дрожать. Влага текла обильно, пропитывая трусики и пальцы, скользкие и горячие; я ввела один палец внутрь — теснота обхватила его, стенки пульсировали, хлюпая от движения. Добавила второй, толкая глубже, имитируя ритм, который помнила по прошлому — быстрый, настойчивый, с лёгким давлением на точку внутри, от которой волны жара прокатывались по венам. Стоны срывались с губ, приглушённые музыкой, тело покрылось испариной, кожа липкой и горячей; оргазм накатил внезапно — мышцы сжались спазмом, влага хлынула, пальцы стали мокрыми по самые костяшки, а тело задрожало в сладкой истоме, дыхание вырывалось рваными вздохами. Я лежала, тяжело дыша, чувствуя, как пульсация утихает, но пустота внутри не уходила — это было лишь временное облегчение, а не то, чего душа жаждала по-настоящему.
Открыв глаза, я потянулась к бокалу — стекло холодное на ощупь, вино внутри слегка покачивалось, оставляя следы на стенках, — и начала пить жадно, чувствуя терпкий, разливающийся по языку и согревающий горло лёгким жжением. Мне было неловко и в то же время расслабило — тело всё ещё пульсировало послевкусием, мышцы приятно ныли от разрядки, а воздух в комнате казался тяжёлым, пропитанным моим собственным ароматом.
— Хотя бы так, — поспешно вытерла салфеткой пальцы — бумага шуршала, впитывая влагу, — которые стояли на тумбе.