В поисках человечности. Эссе о гуманизме

© Максим Чекмарёв, 2023

ISBN 978-5-0059-7150-0

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

От автора

Дорогие друзья!

В этой книге я собрал статьи, опубликованные в разное время в интернет-изданиях, которые можно объединить темой гуманизма, который я рассматриваю с нескольких перспектив – психиатрии, психологии, философии и теологии. Отвечая на вопрос: «Кто такой человек?», мы создаём пространство вариантов взаимоотношений. Негативная концепция человека порождает практику постоянной коррекции, оправдание насилия, невозможность ощущать близость хоть с кем-то. В ней нет доверия другим, но нет и доверия себе.

Я предлагаю поразмышлять о нас с вами с перспективы изнутри-наружу. Мы рождены в этот мир исследователями, которые постоянно сталкиваются с теми или иными событиями и создают уникальную картину мира. Взаимодействуя друг с другом мы обмениваемся впечатлениями и мнениями, благодаря чему можем видеть дальше и понимать больше. Поэтому в статьях вы увидите мой опыт диалога с разными людьми – теми, с кем я встречался лично, но также и с теми, кого знаю только по их книгам, потому что нас разделяют десятилетия или даже столетия.

У книги нет одной общей темы просто потому, что такой общей темы нет у меня. С детства я мечтал заниматься разным – преподавать, консультировать, писать. Иногда я делюсь своим опытом психиатра и психотерапевта, иногда – философа и богослова, но всегда стараюсь быть человеком, понимающим, что я не вижу общей картины. Впрочем, мне не близка мысль о том, что реальность над нами довлеет. Мы призваны к творчеству, мы сами вольные решать, какой взгляд на мир даст нам максимум свободы, счастья и возможности понимать друг друга. Люди научились порой преодолевать ограничения природы, тем больше у нас есть возможность преодолевать ограничения личной и социальной ограниченности.

Давайте больше размышлять о мире сегодня, чтобы творить лучшее, более человечное завтра.

Максим Чекмарёв

Как Шопенгауэр, Кьеркегор и Ницше создали современную психотерапию

Узнав, что я пишу книгу о Шопенгауре, Кьеркегоре и Ницше, один мой знакомый спросил: «Максим, зачем тебе эти мрачные иррационалисты? Ты же психотерапевт». На такие вопросы я обычно отвечаю, что психотерапия как наука и искусство, особенно гуманистическая психотерапия, появилась благодаря тому, что в XIX веке случился кризис рационализма, который развернулся не на просторах политики и экономики, там ещё пока не очень многое предвещало грядущую бурю. Этот кризис случился в душе человека, пытающегося быть индивидуальностью, что заставило, наконец, посмотреть во внутренний мир вместо внешнего.

Итак, Европа вошла в XIX век под знамёнами диалектики Гегеля. Она несла в себе вожделенное желание прогресса, убеждённость, что завтра будет счастливее, чем вчера, что человек силой разума может добиться успеха. Однако гегелевская Абсолютная Идея, если вдуматься – бездушна, а его философия – это попытка сделать христианство, в центре которого находятся личные отношения с Богом, учением светским и рациональным. Получается, что сложившаяся философия модерна оказалась способна примерно ответить на вопрос «Зачем мы?», но потерялась в ответе на вопрос «Зачем я?». Она оказалась слишком объективной, чтобы быть внимательной к субъективному.

Есть легенда о том, что Сёрен Кьеркегор сидел в кофейне и курил сигарету, размышляя о собственном призвании. Он думал, что любой человек, обладающий значительным умом, стремится сделать жизнь людей проще. Не чувствуя в себе таланта, Кьеркегор решил, что пойдёт иным путём – усложнит жизнь, причём самую большую сложность он видел в личном бытии каждого из нас. В России примерно в это же время схожую мысль высказал митрополит Филарет (Дроздов), ответив на средневековый вопрос – «Может ли всемогущий Бог создать камень, который сам не сможет поднять?» – очень коротко: «Он уже создал такой камень. Это человек». Что есть я? Как я переживаю сам факт своего существования? Как мир складывается в моё представление? Эти вопросы выходят за рамки рационального, они требуют прочувствовать их. Собственно, это вопросы, которые становятся предметом любой психологической теории.

Впрочем, иррационалисты XIX века идут дальше. Они пытаются честно посмотреть на процесс жизни.

Артур Шопенгауэр говорит об индивидуальном бытии как о страдании. Человека влечёт мировая воля, она разжигает алчность жизни и вбрасывает его в клубок противоречий с людьми и миром. Он перестаёт чувствовать свою связь с глубинным течением бытия, теряет покой и стремится заткнуть дыру в душе всем, чем придётся.

Сёрен Кьеркегор предостерегает нас о том, что рост человека происходит через отчаяние. Любой стиль жизни сталкивается с пониманием невозможности удовлетворить свои потребности, действуя во внешнем мире. Если же вы отказываетесь от роста, консервируя себя в сознании обывателя, то вы будто и не жили. Нет полноты, нет счастья.

Фридрих Ницше в «Рождении трагедии из духа музыки» вспоминает греческий миф. Царь и его спутники долгое время преследуют Силена – спутника Диониса, чтобы задать ему главный вопрос в своей жизни. Наконец, они настигают его и спрашивают: «Что достойнее всего делать смертному?». Силен с тоской отвечает: «Лучше ему вовсе не рождаться».

Каждый из них созвучен первой благородной истине Будды: «Страдание существует». Но точно так же, как Будда, они не останавливаются на констатации страдания, но предлагают путь. Каждый из философов говорит о собственном видении пути спасения, который обращён именно к единичному человеку. Это новаторская для истории философии идея, которая до этого была проявлена только в религиозной мысли, да и то на первых этапах становления религиозного сознания, потом же она терялась в институционализированной религии с её коллективизмом. В сущности, традиция исповеди и практики созерцания, хранящиеся в религиозном опыте Запада и Востока, а также иррационалистическая философия – это тот фундамент, на котором выросло здание практической психологии.

Теперь же вернёмся к идеям спасения. Они оказываются очень непохожими, однако, дополняющими друг друга. Шопенгауэр, следуя за философией Востока и западной аскетикой, говорит, что причиной страдания, с одной стороны, является постоянная алчба, подпитываемая волей, разлитой в действительной Вселенной, а с другой стороны – замкнутость человека на самом себе. Познавая себя, наблюдая за движениями воли, человек способен силой разума угасить её и распутать клубок противоречий. После этого он теряет границы «я» и переходит в состояние бесстрастности, отсутствия привязанности, когда снимается противоречие между субъектом и объектом. Первая часть метода Шопенгауэра заставила психотерапевта Ирвина Ялома воскликнуть, что, в сущности, мы имеем сложившуюся методологию психоаналитического метода. Фрейд отрицал заимствования у Шопенгауэра, чему сложно поверить.

Ницше идёт другим путём. Он так же, как и Шопенгауэр обращает внимание на волю, но не считает её противником, по крайней мере, когда она обуздана. Знаменитое «Бог умер» – это не постулирование радикального атеизма, тот же безумец из «Весёлой науки» предлагает самим людям обожиться. Он обвиняет окружающих, что они, убив Бога, трусливо удалились, вместо того, чтобы занять его место. Ранний и поздний Ницше – это философ с разной ценностной базой, но в оба периода своего творчества он утверждает, что, несмотря на наполненность жизни страданиями, каждый имеет возможность превратить свою жизнь в художественное произведение, стать равным героям древнегреческих трагедий. Он говорит о единстве аполлонического и дионисийского, языком психологии левополушарного и правополушарного, о способности погрузиться в чувства и использовать их энергию в настоящем моменте. Равный по темпераменту Ницше создатель гештальт-терапии Фриц Перлз будет говорить примерно о том же, обращаясь к восточной категории просветления.

Кьеркегор указывает на стадийность духовного роста, который неизбежно проходит через кризисы. На пути от обывателя к эстетическому типу, замкнутому на себе, этическому типу, замкнутому на социуме, религиозному типу, открывающему Бога в глубинах собственного сердца, нас ждут периоды отчаяния, когда старые ценности рушатся, и мы понимаем, что нет никакого смысла, который был бы дан нам извне. Как писал Франкл, смысл нельзя найти, но его можно создать. Кьеркегор предлагает услышать смысл в глубине души в момент радикального отчаяния, когда каждый из нас может стать рыцарем веры, подобно Аврааму, доверившись Богу. Боль – это то, чего невозможно избежать, так как каждый из нас поражён первородным грехом незнания собственной природы. Учение Кьеркегора в какой-то степени интегрирует идеи Шопенгауэра и Ницше. Вначале мы обретаем границы, проходим социализацию, обретаем индивидуальность, осознаём волю в себе, действуем экспансивно, а потом понимаем, что всё, к чему мы стремились – это иллюзия, ловушка ума, представление и угашаем волю. Капитуляция перед бытием открывает нам Бога, который одновременно и имманентен, и трансцендентен. Возникает внутреннее единство, раскрывается способность к принятию, человек становится тем, кого бы Маслоу назвал самоактуализирующейся личностью.

В зените эпохи модерна, когда физики думали, что вот-вот откроют все тайны природы, когда Киплинг писал о чести нести «бремя белых», когда Маркс и Энгельс, трансформировав диалектику Гегеля, предрекли наступление коммунистического «Царства Божьего» на земле руками самих людей, на идеи иррационалистов никто не обратил серьёзного внимания. Они казались чудаками, лжепророками, пытавшимися дискредитировать прогресс. Но катастрофы XX века заставили признать их правоту, реставрировать, как писал Хайдеггер, вопрос о бытии, особенно о личном бытии. Нам всем понадобилось понять, зачем стоит жить. Вот здесь и появляется психотерапия, в которой специалист предлагает стать клиенту спутником, тем, кто поможет без страха и честно смотреть в глубины собственной души. Возникает особое таинство помощи, правила которого иррациональны потому, что они человечны.

К истории психиатрии: как мы перестали интересоваться внутренним миром человека

Всего пару дней назад педагог одного из детских домов, большая часть воспитанников которого – душевнобольные дети, задала мне на лекции вопрос: «Что вы думаете об инклюзивном образовании? Только честно». Думая над ответом, я понял, что он касается не только образования, но и всей психиатрии в целом. Я помню, как массово писали протесты и выходили на митинги именно родители «нормальных» детей и педагоги. Душевнобольные дети пришли в общеобразовательные школы, это должно быть полезно и важно для их адаптации, но является ли школа местом, в котором их готовы принять? Готовы ли «нормальные» дети и их родители отказаться от практики изоляции тех, кого привыкли бояться?

Этот вопрос заставил меня также задуматься о том, почему примерно год я начинаю семинары своего цикла по психиатрии для психологов словами:

«Я буду говорить вам о психиатрии, которой в природе не существует, но о которой неплохо бы знать, чтобы помочь пациенту».

Для чего мне необходимо посеять сомнение специалистов в сложившейся практике? Почему я считаю нужным заронить в их сознание семена оппозиционности? Честный ответ оказывается очень горьким: заметное многим расхождение между сущностью медицины и особенностями системы здравоохранения в области душевного здоровья становится просто неприличным. Люди с психическими расстройствами живут рядом с нами, но готово ли наше общество считаться с ними, а система здравоохранения – оказывать им помощь? Эти вопросы обычно не возникают в кардиологии, гастроэнтерологии или хирургии. Чем же особенна психиатрия?

Начну с того, что объект страдания (психика) невидим и, в сущности, нематериален. Долгое время это не составляло проблемы. Если не затрагивать только медицину, а смотреть шире, то лечение души душой существует столько же, сколько и цивилизация. Я полагаю, оно ближе к религии, философии и педагогике, а не к наукам о живой природе, потому что в её центре находится человек, осмысляющий своё бытие, а через это, как писал Карл Ранер, обнаруживающий свою душу и систему отношений с людьми, миром и Богом. Наставничество, исповедь и иные направления духовной практики присутствуют в самых разных культурах. Роджер Уолш суммировал их в своей книге «Основания духовности. Семь практик для пробуждения тела и ума», тем самым показав, как возможна духовно-ориентированная психотерапия, доступная не только современным людям, но и нашим предкам.

Пока мы говорим только о психотерапевтическом методе, не касаясь темы психопатологии. Однако каждая культура имеет и понятие о душевном нездоровье. Вокруг него формировались разные объяснительные модели, чаще всего несущие отпечаток страха и трепета перед непознанным. Иногда душевнобольные приобретали ранг святых, как юродивые на Руси, иногда их держали прикованными цепями в тюрьмах или монастырях, как в Средневековой Европе, иногда убивали или изгоняли из общины. Непознанное рождает не только страх, но и интерес, поэтому разговор о психологических и телесных причинах душевных расстройств существует столько же, сколько и медицина. Гиппократ стремился найти физические причины психических расстройств. Парацельс выделил отдельную категорию в своей знаменитой классификации причин болезней, связанную с тяжёлыми эмоциями и мыслями. Авиценна указывает на душевные муки и страсти как на частый фон, на котором развиваются расстройства. Стоит отметить, что в традиционной восточной медицине, стоящей на холистических позициях, вовсе не было разделения расстройств на телесные и душевные.

Однако мысли врачей не тождественны рождению новой медицинской дисциплины, для неё просто не хватало возможности наблюдать пациентов из-за разнообразных социальных практик стеснения. Широкое распространение они получают в эпоху Возрождения, когда, как указывает Мишель Фуко, складывается образ клиники, основанной на стандартизации человеческой природы. Возникает понятие нормы как среднестатистического значения, мерой которого является социальная полезность и адаптированность. Неспособные в большинстве случаев соответствовать ни первому, ни второму критерию, душевнобольные оказываются в изоляции. Даже к концу XVIII века в Европе типичная психиатрическая лечебница была тюрьмой с камерами, цепями и кандалами.

Повторюсь, что клиническая психиатрия могла развиться только при возникновении возможности наблюдать за пациентами в относительно свободных условиях. Это произошло, когда французский врач и директор парижской клиники «Бисетр» Филипп Пинель добился у деятелей Французской революции отмены цепей и кандалов, заменил тюремные камеры на палаты, а полицейский надзор – врачебным. Медицина получила возможность соприкоснуться с внутренним миром пациента. Идея Пинеля о важности нестеснения душевнобольных быстро распространилась по Европе, много молодых и перспективных врачей пришли в психиатрические клиники. Их основным инструментом была поразительная внимательность к больным. С. С. Корсаков писал:

«…Психиатрия изо всех медицинских наук наиболее близко ставит нас к вопросам философским. Познание самого себя, познание высших душевных свойств человека было всегда одним из самых глубоких стремлений мыслящих людей, а психиатрия дает больше других отраслей медицины материала для этого».

Психиатрия XIX века представляла собой уникальное явление. Она соткана из скрупулёзных описаний не только клинических проявлений расстройств, но и переживаний пациентов, их жизненных историй. Некоторые врачи были готовы изучать симптомы на самих себе. Например, Виктор Кандинский описывал псевдогаллюцинации, провоцируя их появление приёмом морфия. Описание психического статуса пациентов тех времён – настоящая художественная литература. Стоит ли удивляться, что феноменология Гуссерля была очень быстро подхвачена в психиатрической клинике, в её стенах начинает развиваться и экзистенциализм. К концу XIX века благодаря Фрейду приходит понимание, что лечение психических расстройств возможно благодаря психологическому воздействию и психотерапия становится одним из основных методов помощи. Говоря о способе взаимодействия врача и пациента, Фрейд начинает использовать термин «эмпатия», ранее предложенный Титченером. Эмпатия в его понимании – это способность погружаться в мир пациента, вчувствоваться в него, посмотреть его глазами на обстоятельства.

В XX век психиатрия вошла со сформированным представлением о психических заболеваниях, нетривиальной и глубокой классификацией расстройств и желанием продолжать познавать внутренний мир пациента. «Общая психопатология» Карла Ясперса, пожалуй, наиболее симптоматичный труд того периода. Это фундаментальное руководство, помогающее клиницисту реконструировать мироощущение пациента, понять влияние симптома на жизнь, разобраться в том, как построить с ним терапевтические отношения. Никаких клише, никакого желания упрощать человека до схемы. Примерно в тот же период Мартин Хайдеггер по приглашению Медарда Бооса проводит знаменитые «Цолликоновские семинары» для психиатров, а в Советском Союзе продолжается развитие теории нервизма, сформулированной ещё Боткиным, и Георгий Фёдорович Ланг описывает гипертоническую болезнь как психосоматическое расстройство. Лечение души душой завоёвывает доверие медицинского сообщества.

Я попробовал в паре абзацев описать ошеломляющее развитие психиатрии и связанных с ней дисциплин, но придётся признать, что ту психиатрию мы потеряли.

Пройдёт совсем немного времени, и XX век изменит облик психиатрии до неузнаваемости. Я назову лишь один факт, отражающий положение науки о душевных болезнях в системе медицинского знания. За всю историю своего существования Нобелевский комитет отметил пока только двух психиатров премией по медицине и физиологии – Юлиуса Вагнер-Яурегга за лечение пациентов с нейросифилисом путём заражения малярией и Эгаша Мониша за изобретение лоботомии. Наполненное гуманизмом движение уходит в тень, психотерапевтическая ориентированность уступает место биологическим методам лечения.

Пациенты больше не привязаны цепями, но изобретение нейролептиков в 50-х годах открывает возможность для фармакологического стеснения. Мы возвращаемся к проблемам эпохи Возрождения. Человек более не является объектом интересов врача, теперь внимание медицины занимают болезнь и её механизмы развития – биоэлектрические, биохимические, генетические. Страдающий душевным расстройством человек начинает мешать науке и обществу, поэтому он изолируется при тяжёлых психических расстройствах или игнорируется при относительно лёгких.

Психиатрия имеет непростую биографию в силу особенности того, как именно возникает знание о душевных расстройствах. Пока она оставалась делом подвижников, увлечённых исследователей и неравнодушных врачей, она имела силы и средства помогать. Как только она стала системой, потерялось волшебство, пациент обесценился и стал маргиналом по вине самой системы помощи, шедшей рука об руку с изоляцией.

Медицинские дисциплины редко развивались таким путём. Обычно доступность помощи только улучшала качество жизни. Но развитие психиатрии оказалось похожим на рост религиозного учения, в котором, обычно после смерти основателя, набирают силу тенденции к институционализации и мотивы политической власти.

В этом нет ничего удивительного, похоже, помощь душевнобольному напрямую связана с отношением специалиста к нему. Здесь не обойтись без веры. Веры в человека, его ресурсы, присутствие здоровой части даже при самых суровых нарушениях. Как только возникает что-то, работающее по принципу конвейера, врач и пациент оказываются разделёнными стандартизированными категориями «нормальности». В этом отношении и психиатрия, и психотерапия ненаучны. Строго говоря, медицина тоже ненаучна, когда мы пытаемся изучать живого человека в процессе его бытия. Приходится соприкасаться с его страданием, хитросплетением судеб и массой социальных факторов от уровня образования пациента до состава его семьи. Чистый эксперимент возможен только в пробирке. Психика, как сказано в наиболее распространённом определении, – это субъективное отражение внешнего и внутреннего мира. Психическое расстройство тоже существует в первую очередь субъективно. Сегодня мы можем наблюдать изменение функции мозга, но оно ничего не говорит нам о том, что конкретно чувствует, думает и ощущает наш пациент. Мы не узнаем этого пока не спросим, пока не вступим с ним в контакт.

На границе двух людей действует клиническое мышление психиатра. Если контакта нет, если мы отрицаем саму возможность увидеть смысл в психопатологии, мы не способны помочь. Именно это происходит сейчас. Наиболее распространённые классификации болезней – МКБ-10 и DSM-V – рассматривают поведение, уделяют внимание внешним проявлениям. Тем самым врачи получают возможность только догадываться о внутреннем мире. Стремление стать наукой о материальном субстрате психики обесплодило психологию и психиатрию, предмет которых соткан из идеального.

Неудивительно, что в середине XX века нарастают антипсихиатрические тенденции. Примечательно, что антипсихиатрия и гуманистическая психиатрия как и психиатрическая классика обращаются к одним и тем же философским источникам – феноменологии, экзистенциализму, психоанализу, иногда даже к марксизму. Цель, в принципе, тоже знакомая – реконструировать внутренний мир пациента, понять смысл и функцию его симптоматики.

В «Расколотом Я» Рональд Лэйнг приводит массу примеров того, как за симптомом скрывается страдающий человек. Пациент обретает голос, его ненормальность не трактуется как неполноценность, ведущая к поражению в правах. Лэйнг часто упоминает, что душевное нездоровье чаще всего прерогатива «нормальных» людей, которые чинят страдания – ведут войны, изобретают атомное оружие, поддерживают социальную несправедливость. Он постепенно доказывает, что повышенная опасность душевнобольного преувеличена. Мы отворачиваемся от ненормальности потому, что нам больно её видеть, она подрывает основы нашего мира. Нужна смелость, чтобы быть рядом с больным человеком и сострадать. Карл Роджерс в диалоге с Паулем Тиллихом как-то отметил, что не видит необходимости корректировать своего клиента в процессе психотерапии, достаточно просто устранить препятствия для раскрытия его человеческой природы и естественного стремления к исцелению. А для этого необходимо присутствовать с ним рядом.

Многие гуманистические психотерапевты и психиатры утверждают, что смысл клинической диагностики – не поставить диагноз, а определить потенциал, понять состояние. Мы учимся видеть пациента в динамической перспективе. Динамическая перспектива даёт надежду. Антипсихиатрия даже готова отказаться от идеи лечения человека с психическим расстройством. Это звучит экстремально, но не лишено смысла.

Отказ от страстного желания вернуть душевнобольного к норме идёт только на пользу психиатрической системе. Хронические психические расстройства требуют того же подхода, который выработала соматическая медицина к хроническим состояниям. Фразы в духе того, что сахарный диабет или бронхиальная астма – это не болезни, а образ жизни, справедливы, например, и для шизофрении.

Хроническое заболевание так или иначе остаётся с человеком всю жизнь и наша задача сделать её максимально качественной – предотвратить обострения и ухудшения, определить программу обучения, провести профориентацию, научить пациента контролировать свои симптомы, осознанно пользоваться различными методами лечения. Современная психиатрия должна предлагать возможности для психологического и медицинского сопровождения пациента в естественных, а не изолированных условиях его жизни с максимально лояльной к нему системой законодательства.

Пока же всё иначе – система помощи похожа на надзор, пусть и относительно мягкий, а наличие заболевания означает преувеличенное поражение в правах, ограничивающее возможности к социальной адаптации. Диагноз в системе здравоохранения оказывается важнее текущего состояния пациента, несмотря на то, что именно оно обеспечивает качество жизни. Я неоднократно видел, как ребёнка с аутизмом или детской шизофренией учили по программе, предназначенной для умственной отсталости. Стоит ли говорить, что даже для неспециалиста эти расстройства кажутся невероятно разными, а специалист понимает, что даже каждый ребёнок с умственной отсталостью имеет свои особенности интеллектуального дефицита. Система, мыслящая в парадигме «норма-патология» и «диагностика-коррекция» лишает себя возможности подойти к пациенту индивидуально, а окружающие люди часто не готовы воспринимать больного ребёнка как больного. Для них он просто ненормально себя ведёт и мешает их представлению об общественном порядке. Юнг писал о стремлении общества ориентироваться на массового человека. Душевнобольному не стать массовым никогда.