Миряне. Печальнейшая повесть

Дизайнер обложки Дарья Надеина

© Олег Чекрыгин, 2021

© Дарья Надеина, дизайн обложки, 2021

ISBN 978-5-0053-7657-2

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Вступление

Говорят, что по любому поводу мнений столько же, сколько людей на свете. Еще говорят, что у каждого своя вера. В том смысле, что и простые, и сложные вещи понимаются каждым из нас несколько по-своему, в соответствии с индивидуальным, неповторимым устройством сознания каждого. Истины любой веры, ревниво охраняемые в жестких рамках богословских концепций разного рода деятелями от благочестия, тем не менее постоянно размываются вольным действием мысли, движение которой невозможно остановить, как и движение света. Ибо движение есть само существование того и другого. Про бессильные попытки воинствующего богословия остановить мысль, заключив ее раз и навсегда в рамки богословских концепций очень верно высказался Гете устами своего антигероя, критиковавшего богословскую «науку» того времени:

Словам ты должен слепо доверять,

В словах нельзя ни йоты изменять

На сегодняшний день в этой области ничего не изменилось, так как исполнение евангельских истин на деле, в жизни, осмысление их через проживание, является для любого человека задачей поистине необозримой. То-есть остается неисполнимым вполне понятное, и близкое всем желание хотя бы мысленно очертить круг необходимых жизненных перемен, насущных действий при вступлении на путь веры. Что-то вроде учебной программы, освоение которой «от сих до сих» дает гарантию достижения запланированного успеха. Так вот, путь веры, будучи жизнью в Боге, сам ведет и учит человека, и спланировать этот путь для человеческой воли оказывается невозможно. В то же время такое положение, уподобление на путях веры Сыну Человеческому, которому «негде главы приклонить», для большинства людей с утилитарным подходом к отношениям с Богом (который нужен лишь тогда, когда что-нибудь нужно от Него) является как неприемлемым, так и невыносимым. Поклонение «В Духе и Истине», востребованное Христом, практически не находит исполнителей. Что на протяжении всей истории всегда приводит к коснению в рамках ограниченной, исполнимой концепции, которую авторы стремятся возвести в абсолют, и выдать за Божественную истину, взывая к авторитету Самого Бога, и ссылаясь так или иначе на «божественное» происхождение своего авторства. На практике это очень быстро выливается в образование некоего сообщества «посвященных», которые, пользуясь безо всякого основания узурпированным правом на «посредничество» между Богом и человеческой личностью, создают систему властвования над людьми с целью, как правило, достижения целей вполне земных, и уже не имеющих даже формального касательства к учению Христа о Его «Царстве не от мира сего». Такова печальная участь всех без исключения прошедших, и шагающих по земле религий, как христианских, так и прочих. В полной мере все вышесказанное относится мной в первую очередь к сегодняшнему дню Православной Церкви, положение в которой я лично оцениваю, как вполне трагическое.

Тем не менее, нельзя отрицать очевидную пользу, получаемую как обществом в целом, так и отдельными его членами в индивидуальном порядке через функционирование церковных организаций самого разного толка. Пользу как чисто практическую, в воспитательном, нравственном и прочих «земных» аспектах, в плане «удовлетворения религиозных потребностей», так и в аспекте духовно-божественном, вплоть до прямой Помощи Божией, и непосредственного вмешательства Воли и Силы Божией в человеческую историю по ходатайству различных (необязательно «православных») церковных организаций, и их избранных адептов.

В этой связи я определяю свою задачу при написании этой книги. Моей целью не является ниспровержение. Чего бы то ни было. Пускай все, что есть под солнцем, остается на своих местах. Ибо самим фактом своего существования утверждает Божественность своего происхождения: «Все чрез Него начало быть, и без Него ничто не начало быть, что начало быть». Придется признать, что как бы кто ни ненавидел друг друга на почве, например, различия вер и богословских концепций, а уживаться придется, потому, что это угодно Богу. Иначе неизбежно друг друга перебьем. А это точно Богу неугодно, потому что Бог есть Любовь и Жизнь, и смерть является тем единственным, что Бог не создавал. Смерть есть отсутствие жизни, то-есть богооставленность, отсутствие Бога. Поэтому у Бога смерти нет, и у Него все живы. На этом сойдемся. «Скажи смерти – нет!».

Итак, никаких ниспровержений. Но это не значит, что невозможна полемика. Спорить придется. Но цель полемики, в которую я готовлюсь вступить с мысленными оппонентами, не в том, чтобы доказать всем единственно мою правоту. Я рассматриваю оспаривание авторитетных мнений как средство развития мысли на примерах, не более того. То, о чем я хочу рассказать, является плодом мучительных раздумий и переживаний, в течение двадцати с лишним лет сопровождавших мое пребывание в «лоне» РПЦ, и моей жизни пред Богом, что не одно и то же. Насколько мне удалось разделить земное и объединить небесное в этих двух моих жизненных пребываниях, и является сутью повествования. В этом смысле это то, «В чем моя Вера». А вера, как я уже говорил, «у каждого своя». Мое обращение в первую очередь к тем, кто, пока не нашед, мучительно и настойчиво ищет свою веру. Может быть, им окажутся близки мои раздумья, укажут путь мои искания, помогут, пригодятся мои находки. Буду счастлив. Прочим же всем пожелаю меня не возненавидеть за разницу в наших взглядах. В мнениях – вот достойное определение всех человеческих истин, ибо «всяк человек – ложь». И я, грешный, в том же числе. У всех прошу прощения. И, как сказал Амвросий Оптинский, «всем мое почтение».

Пролог. «Дорогу осилит идущий»

След петляет меж камней, по снегу и льду, по размокшей земле, исчезает на скалах, теряется в жухлой траве. Далеко впереди маячит спина идущего человека. Небыстро идет он, но как же быстро уменьшается, теряется вдали его фигура, исчезает за поворотом, срезается горизонтальной линией уходящего в небо пологого склона. Тяжко идти вверх, задыхаясь, подниматься в гору, вослед уходящему: только бы не отстать совсем, не потерять его навсегда из виду. Вот и исчез он, ушел вперед, растворился во мгле горных туманов. Лишь тянется по снегу четкий отпечаток босых ног, теплые ступни человека протаяли следы на снегу. Как должны зябнуть и коченеть босые ноги, ступающие по снегу и льду, по стылому камню, по мерзлой земле… Он идет вперед небыстро, но – не догнать. За ним, по остывающему следу, отпечатку босых ступней!

Смеркается. Сиреневые тени густеют, сливаются в сизую мглу, из которой рождается снежное марево. Поземка предательски заметает след, и вот впереди лишь темнеют два ряда смазанных темных впадин, округлых лиловых углублений на синем снегу, уже не похожих на отпечатки человеческих ног. Снег заметает следы, и больше не тает в остывших лунках. Вот-вот исчезнет след в синих сумерках, растворится в ночи, потеряется из виду. Как хочется лечь в снег и больше никуда не идти. Или повернуть назад, и легко сбежать вниз, в долину, к огню костра и оставленному теплу человеческого жилья. Но, вопреки всему – вперед и вверх, по остывшему неверному следу за тем, кто там, впереди, уже невидим, поднимается все выше. За ним, ведь он позвал за собою. Там, наверху – Христос, вот след Его босых ног, Он Сам позвал нас, следовать за Ним, по Его живому следу, вперед и вверх, а там… За Ним, читатель. Дорогу осилит – идущий.

Миряне

Начну с замечания, что очень многих людей, являющихся прихожанами церкви, положение «мирянина» вполне устраивает. Вообще, понятия «мирянин» и «прихожанин» смешались. Разве что «прихожанин» более относится к конкретному приходу.

С одной стороны, миряне – народ свободный. Люди, ничем не связанные с другими, приходят в церковь за своей нуждой, им дела ни до кого нет, пока им не мешают «удовлетворять свои религиозные потребности». С другой же, со стороны составляющих приход верующих отношение к «мирянам» -«захожанам», как правило, полупрезрительное, ревниво-настороженное, а то и просто злобное. Однако священство и епископат, а также примкнувшие к ним монахи, составляющие «профессиональную церковь», мирянами называют всех их, то есть тех, кто в профессиональную «касту посвященных» не входят, и без разделения, скопом, считаются «народом», «мирянами», «прихожанами» – словом, людьми как бы «второго сорта», что ли.

При этом, для того, чтобы в наше время считаться мирянином, совсем необязательно быть верующим, и уж тем более христианином.

Тем, кто приходит в церковь от случая к случаю за своей нуждой, наиболее подходят установившиеся в приходской практике отношения «обслуживания населения», в которых вопрос веры вообще не обсуждается, и как правило, не ставится в том числе и священством. Например, что в советские времена, что сейчас, попробуй младший священник отказать в крещении независимо от резонов: то, что может негативно отразиться на церковном доходе, подлежит «табу» независимо ни от какой веры. Доход свят. Вообще, к постыдной теме церковных доходов нам предстоит еще неоднократно обращаться по самым разным поводам: в церковной жизни все спеклось в нерасплетаемый клуб, все срослось со всем. Как говорил Обломов: «Не трожь, приросло, оторвешь – будет смерть».

Поэтому к сегодняшнему дню положение, например, в РПЦ таково: крещеных – вся страна, ровно же столько «православных». Если считать людей «верующих», то и их на сегодня довольно много, включая сюда всех, кто, может, никогда ни в какие церкви не ходил, но на случайно заданный вопрос о вере в Бога раздумчиво отвечают «Да». Кое-кто говорит: «немного верую». Другие говорят: «что-то есть» – тем самым незаметно для себя отказывая Богу в элементарном праве хотя бы считаться личностью. В изобилии встречаются всякие прочие диковинные «веры»: вера в переселение душ, в инопланетян, в колдовство и сглаз, в «православных» экстрасенсов, в поля и силы… – и прочая дивность, порожденная самодовольным невежеством наших «православных» в вопросах веры и отношений с Богом, о которых им ничего не известно, кроме диких побасенок. Самих же людей церковных на сегодня едва ли наберется один процент. Для сравнения, по советской статистике считалось, что в СССР примерно десять процентов верующих, но думаю, что большевики явно погорячились. Во всяком случае, живя и служа в церкви в провинции, я за двадцать лет большой динамики не заметил. Если не считать Пасхи, праздников и «родительских», на которые в храмы битком набиваются «годовики» и «захожане», мой, например, приход насчитывает около, примерно, ста постоянных членов. Столько же на остальных пяти городских приходах. Приняв в сторону увеличения число в тысячу человек, получим, как я и говорил, менее одного процента в более чем стотысячном городе. Тем менее, если учесть модную склонность нынешней городской интеллигенции к заигрываниям с верой. Наиболее точно сказал об этом в частушке покойный поэт и бард А. Башлачев:

Ой держи, а то помру в остроте момента,

Едут в церкву поутру все интеллигенты,

Были к дьякону, к попу, интересовалися,

Сине небо вниз тянули, пупом надорвалися…

Что касается состава, то в основном, это по прежнему пожилые женщины, живущие по принципу: «вот выйду на пенсию, стану ходить в церковь», а также женщины с детьми. Мужчин мало, почти нет.

Однако, речь идет о выделении из среды «прихожан», которых и так, я уже сказал, менее процента, собственно верующих во Христа, то есть людей, имеющих личную осознанную живую веру, являющуюся для человека Даром Божьим. Таких вообще почти нет, но когда их совсем не станет, Христос придет судить мир: «Сын Человеческий, пришед, найдет ли веру на земле?». Вот, собственно, к ним-то и должно быть применимо, в основном, слово «мирянин» – христианин, живущий посреди «мира, лежащего во зле», ученик Христа, посланный Им «миру проповедовать».

Так, собственно, начиналась церковь Христа – с мирян, с тех, кому, избрав их, Христос сказал: «Мир мой даю вам», «Идите и миру проповедуйте». О них же: «Вы – соль земли…,свет миру…». Церковь Христа состояла из учеников, послав которых на проповедь «как овец среди волков», Христос обещал прочим, что «кто уверует и крестится, тот спасен будет».

И подмена понятий в современной церковной жизни, низведшая определение «мирянин» до представления о людях «второго сорта» (в отличии от «первого» – церковно-священнослужителей, и высшего – епископов и монахов), как раз и свидетельствует непосредственно о всеобщей апостасии – отступлении от Бога – которое властно вступило под сумрачные своды традиционных церковных организаций. Ну, об этом вся речь впереди. За мной, читатель.

Священники

Со священником впервые мне довелось повстречаться в домашней, так сказать, обстановке: к моей матери приехал в гости ее университетский товарищ, по образованию тоже журналист, к тому времени ставший достаточно известным проповедником. Узнавши, что у нас в доме нет Библии, в то время считавшейся среди столичной интеллигенции библиографической редкостью, он не раздумывая долго, посадил нас в подвернувшуюся машину, и повез в Новодевичий. Отлучась довольно надолго под пугающие чуждые (это были глухие советские годы) своды, он вернулся с толстенной книгой в зеленом переплете без названия, украшенным крестом. Так в нашем доме появилась книга Священного Писания. Стоила она пятьдесят рублей, по тем временам огромные деньги, особенно за книгу – книги в СССР были дешевы, но малодоступны. Как впрочем и все остальное, что пользовалось спросом и называлось единым словом – «дефицит».

От общения с о. Глебом осталось воспоминание о чувстве острого и боязливого любопытства по отношению к человеку, занимающемуся чем-то запретным, опасным. Казалось, что этот гость находится чуть ли на нелегальном положении, и может навести на нас беду. Таково было положение церкви и священства во времена, когда готово было сбыться обещание Хрущева «в восьмидесятом году показать по телевизору последнего попа». Однако с деньгами наш гость обращался вольно, Библию он нам подарил «на память», по своим таинственным «делам» разъезжал по всей Москве только на такси, и напоил меня дорогим коньяком, щедро закупленным в попутном ресторане по двойной цене, до такой степени, что окончания вечера я не запомнил. Много позже до нас доходили слухи о том, что этот талантливый человек начал всеръез спиваться, у него возникли тяжелые проблемы на службе и в семье, он лечился… Все это тогда казалось мне удивительным, странно несовместимым с особенным, я уже говорил, чувством уважительного интереса, пробудившегося во мне при встрече с тем, кто являлся носителем необычайного явления человеческого духа – Веры в Творца. Именно этим он для меня стал в то время – реальным соприкосновением с обособленным миром верующих в Бога. Хотя самому мне до веры было еще ох как долго и далеко.

Вторая в моей жизни встреча со священником произошла намного позже, при обстоятельствах, всем хорошо знакомых: я решил креститься. Крестины проходили в обстоятельствах экзотических: в Феодосии, весной, на Пасху. У крестившего меня священника загорелся дом. Храм опустел: служивые поспешили на пожар, спасать добро. А я отправился на вокзал и сел в поезд, идущий в Москву: пора было возвращаться в свою колею.

Через месяц я сидел в гостях у пожилых интеллигентов, и на вопрос, почему я крестился именно в Православной церкви, ответил: «Просто потому, что мы – русские, и это наша церковь», – я и вправду тогда так думал.

Почему я вообще крестился? Мне в голову не приходила эта мысль, когда весной 80-го я ехал в Крым навестить Ирину, ставшую мне крестной матерью. Провожавший меня странный парень по кличке «мсье Пьер» сунул на прощание тонюсенькую книжицу – почитать в поезде. Оказалось – Евангелие.

Я ехал в гости к женщине-чуду, имевшей невиданную власть над материей. Предыдущая, первая встреча с ней перевернула мою примитивную самоуверенную убежденность в собственной правоте во всем. Тогда впервые я сказал себе: «Ничего не понимаю», – единственное, что вообще может человек утверждать с уверенностью. Боже, как часто с тех пор я это повторял!

А приехал – к «церковной бабушке», сидевшей под иконами в платочке, и красившей пасхальные яйца. В дороге я впервые прочитал Евангелие. Но убедила – она, примером: «Если эта верует, значит – Бог есть!». Прозрение… Пять суток, проведенных почти без сна и еды. Что чувствовал прозревший слепец? Что мог он понять, увидев?

Однако, сама встреча со священником, крестившим меня, запомнилась не только пожаром, но больше как зримый образ: я стою в толпе верующих людей, посреди церкви, и над нами возвышается фигура человека в причудливом, но не смешном, а страшном, внушающем почтительный ужас, наряде. Мы стоим как бы у ног его, и он, видя нас всех, ведет общую речь, при этом к каждому обращаясь в отдельности. Глядя на него снизу, и чувствуя себя таким маленьким рядом с этим гигантом, великим вождем, я понял то, что осознал не сразу: вот мое место. Как сказал герой детской книжки, отведав рыбьего жира: «это то, что Тигры действительно любят!».

***

Все это пришлось пересказать, чтобы напомнить себе и всем, как воспринимается вера пришедшими в церковь впервые. Так уж получается, что носителем веры для новенького сразу же становится священник: он здесь «главный», значит, к нему обращено внимание ищущих, которые «да обрящут» – через священника. Войти в церковь просто: отворил дверь, и вот ты уже внутри, среди таких же как ты, людей, у которых на лбу их вера не написана. А вот стать «как он», чтобы твоя вера была всем видна, в глаза бросалась… Он – человек «первого сорта», и если хотим чего-нибудь достигнуть на новом для себя поприще веры, то вот она, цель реального продвижения на пути «к Богу». Цель, безусловно могу сказать об этом, ложная. И многие из тех, кто искренне искал себя в Боге, на десятилетия запутались в кривых дорожках церковной карьеры, и наконец, разочарованные, повернули вспять, к выходу из тех самых дверей, во всем обвиняя Бога, веру, церковь – но только не себя. Другие путаются до сей поры, и уже начали спиваться, «и развратились сердца их». Большинство же по прежнему исполнено искренней самоуверенности в том, что им известны простые ответы на все вопросы бытия, что только они знают – и всех научат – как жить, что делать. Более того, что все это дано от Бога, и принадлежит им по праву. Так сказать, по должности. Как это печально…

Вообще, соблазн церковной карьеры так велик для пришедшего в церковь из-за бедственного недоразумения, настолько утвердившегося в церковной среде, что ему приписывается, опять-таки, чуть ли не божественное происхождение. Попробуем разобраться.

Человек обретает веру вне чего бы то ни было: церквей, храмов, общин, конфессий – как Дар Божий. Подчеркиваю, именно Веру в Бога, которую еще только предстоит осознать. Это совершенно не относится к «удовлетворению религиозных потребностей», для которого вполне достаточно подражать понаторевшей в храмовой практике соседке. Отсюда до собственно Веры – как до звезды небесной, путь неблизкий, да и кто еще пускаться идти захочет в такую даль безвестную, от добра-то…

Но кто-то эту Веру получил, как Дар – даром, бесплатно, безтрудно. Почему, зачем – не здесь и не теперь об этом речь. Получивший Дар Веры оказывается этим даром весьма обременен – так смешно устроена жизнь. К примеру, если нет денег, то изводим себя их добычей. А как повезет добыть – новая докука: как сохранить, да на что истратить, да как бы не прогадать, а там глядишь, опять нет денег. И, знаете, верно, тут не в том дело, что бес виноват. Иногда мне думается, что Господь – очень веселый, и совсем не сердится, глядя на всю эту нашу суетню, но все ждет, когда же мы набегаемся по кругу, устанем, и присядем, чтобы задуматься, взглянуть на небо, а там, глядь, Он нам с Небес улыбается…

Обретший Веру начинает с ней как курица с яйцом носиться, и ко всем приставать за нуждою совета, «как принять всю эту участь, и что все это значит». Рано ли, поздно, ноги принесут его на церковный порог, за которым его уже ждут те, кто точно знает, что нужно делать с его верой: срочно присвоить ей права собственности, и приватизировать ее. В этом лучшем из миров у всего должен быть рачительный хозяин, и хозяином, в крайнем случае, распорядителем веры объявила себя церковь спокон веку на том основании, что права на это даны ей Самим Христом и Богом: ключи от Неба, так сказать, вручены. И начинается. Пришедшему втолковывают (на первых порах добровольцы из числа «братии святого храма сего»), что «вне церкви нет спасения», «кому церковь не мать, тому Бог не отец», и – главное из начальных «истин» – «послушание превыше поста и молитвы». Вот он, момент истины! А там, глядишь, и батюшка в «духовные отцы» взлезает на заарканенного, покоренного, уже объезженного и взнузданного новообращенного «духовного чада». И пошло, поехало. От такой езды и через годы света белого не взвидишь. При этом, заметьте, человек пока сам в себе еще не разобрался. Годы нужны, пока вера из подсознания в сознание прорастет. И задачей-то церкви должно бы являться служение, описанное во всеми читанной книжке «Над пропастью во ржи». Да простит меня Господь, но будь моя воля, я бы по этой книжке кандидатов в священники испытывал. Отбирал бы холденов колфилдов – так зовут мальчишку, главного героя, намечтавшего себе работу беречь от падения и ловить малышей над пропастью посреди ржаного поля – глядишь, может и в священниках бы со временем нужда отпала. Потому как если человеку помогли стать христианином, то чего ж еще? И какие ему посредники пред Богом понадобятся, когда Христос Сам принял его в число братьев Своих? Довольно, смею думать, будет Его посредничества: «…едино стадо, и един пастырь». Пастырь добрый, а не наездник.

Итак, продолжаем разбираться. Новообращенному объявляется Божья Воля: Богу угодно, чтобы все жили в Церкви. То-есть, все мирские заботы – «во чрево», пройдя через которое, они сами понимаете, во что обращаются. Иначе говоря, жизнь как таковая – дерьмо (извиняюсь), и сама по себе имеет смысл только в качестве удобрения на полях служения Богу в Церкви. А в чем же это служение, угодное Богу, заключается? В основном, в Богослужении. То-есть, самое главное дело в мире, угодное Богу – это церковная служба, и все, что с нею связано, и поэтому понятно, что самые главные люди на свете те, кто эти богослужения устраивает и проводит. Ну, есть там всякие еще мелочи: малое доброделание, домашнее благочестие, исполнение молитвенных правил, милостыня, наконец – это все для негодных, для тех, кто церковной карьеры не сделает по «профнепригодности». Женщины, например, о которых даже в евангелии не раз говорится: «… не считая женщин и детей». А пословица прямо определяет: «Бабе попом не бывать, красной девке обедню не служить». Правда, есть одна лазейка, как женщине к церковной карьере примкнуть и наладиться – монашество. Но об этом разговор отдельный, особенный.

А дальше все просто. Самый главный у Бога – конечно, Патриарх, высший церковный чин (на Западе – Папа), дальше чины помельче, еще помельче, совсем мелкие – а там и «народ этот, невежда в законе, проклят он». И если хочешь иметь свое законное место пред Богом, пора браться делать церковную карьеру: сперва ты нам послужишь, служа тем самым Богу, а потом идущие следом послужат тебе. Получается что-то весьма похожее на финансовую пирамиду господина Мамвроди – уж не в церкви ли этот умник набрался премудрости на свою математическую модель жульничества?

Господи, сколько лет я сам пропутался в этом лабиринте выстроенных в затылок цитат и мнений, не находя ни щелки, ни выхода. И, раз попав в этот порочный круг, скольких других людей загонял в него кнутом и пряником, заставляя скакать вперед себя, или следом. Некоторых и погубил… Господи, прости нас, неразумных. Были немногие, которые отказались, сошли с дистанции. Таковых мы (в том числе и я) писали в предатели.

Впечатление, полученное мною в церкви перед крещением подтолкнуло меня навстречу поискам, вначале вполне бессознательным, возможности «служить Богу», заняв – я был в этом искренне уверен – предназначенное мне место священника в церкви. При этом мне представлялось, что служение это похоже на сказку Горького про Данко: «что сделаю я для людей?» Не забыл я и про патетическую концовку: вырванное из груди горящее сердце, остыв, погасло, и выпав из ослабевшей руки, было втоптано в грязь бездушной толпой двинувшихся дальше по своим делам себялюбцев. Именно с позиций оскорбленного великодушия воспринимал я довольно безразличное, потребительское отношение первых своих прихожан, в основном деревенских старушек, к церкви с ее великими истинами и лично к себе, и моему подвигу «самопожертвования», состоявшему в отказе от блестящей по возможностям гражданской карьеры ради служения в деревенской церкви. Постепенно выяснилось, что никуда я их за собой не поведу, и не смогу научить «разумному-доброму-вечному», потому что они заняты своей вполне земной жизнью, в которой церкви, включая и мою персону, отведено вполне небольшое место. Я обижался «за Бога», обличал их, даже по молодости пытался «наказывать», но так ничего и не получилось. Я возмущался и удивлялся вполне искренно, а потом за многие годы привык, и знал, что «духовный разговор», с которым ко мне обращаются, сведется к вопросу, можно ли «завтра» в постный день подать на поминальный стол скоромное, и водку поставить. Я не возражал – все равно делали по-своему. Только с годами до меня стало доходить, что эти простые люди совершенно не склонны отождествлять меня с Богом, в которого они по-своему веруют, как умеют, да и в посреднике, на роль которого я невольно претендовал, они не нуждаются, ибо «Бог есть на всяком месте». А в церковь ходят больше по обычаю, заведенному предками, потому что «так Богу угодно». Почему, зачем угодно – «не знаем, и знать не хотим, это дело не нашего ума».