Миряне. Печальнейшая повесть

Что самое удивительное, Христос принимает это из руки Божией, принимает от Отца эту смерть, принимает Свою казнь, на которую обрекает Его собственный Отец ради любви к людям.

Вы поймите, какая Любовь! Все это делается по любви! Кто из людей способен на такую любовь? Можете вы, родители, представить себе подобную жизненную ситуацию между собой и своими детьми? Матери сейчас посылают своих детей в Чечню, а потом проклинают власть, государство, время, чеченцев. Это только малая степень того, что сделал Бог со Своим Сыном. Не думайте, что происходящее сегодня – нечто новое, Бог уже все сделал за нас и в такой мере, которая нам и не снилась. Мы не можем Бога ни в чем обвинять, потому что Он все испытал Сам. Он Сына Своего послал сюда, который прожил нашу с вами человеческую жизнь. В этой жизни Он вкусил все, в том числе и предательство, и унижение, и жуткую казнь, и смерть. Эту жертву принес Бог нам и за нас.

Когда в нашей жизни случается что-то подобное, не надо гневить Бога и не надо Его обвинять в жестокости и в том, что Он ничего не понимает. Он все понимает, потому что Он сам все испытал. Бог нас понимает, и поэтому, когда в нашей жизни происходят страшные и жестокие вещи, Он разделяет нашу боль, потому что Он ее испытал.

Представьте себе: праздник Преображения, летом. В этот день Господу посылаются небожители, чтобы сообщить Ему, что Его ждет. А в марте Он восходит в Иерусалим (на шестой неделе поста, за две недели до Пасхи) для того, чтобы принять вольную крестную смерть. С лета Он об этом знает! Мы все жалуемся, что будущего не знаем. Нам бы в августе сказали, что мы в марте палец отрубим топором, да мы бы от одного ожидания с ума бы сошли. Человеку сообщается, что Он умрет и будет казнен страшной казнью в августе. До марта месяца Он мучается, страдает, вынужден эту тайну хранить.

Трое ближайших учеников, которые были с Ним на горе, Петр, Иоанн и Иаков ничего не поняли. Они так были поражены Небесным Светом, они были в таком восторге – им явилось видение Небесное, они говорят Христу: сделаем здесь три кущи, и будем жить. Им хочется остаться в этом райском месте. Они-то не поняли, о чем шла речь! А Христос узнал, какая участь Его ждет. Он их взял, чтобы они были свидетели и могли бы Его поддержать.

В этом состоянии смертной тоски, ожидания жуткой казни и смерти Человек-Христос пребывает почти целый год (восемь месяцев). Никто из Его ближайших учеников ничего не понимает, и эту Его страшную ношу не может ни разделить с Ним, ни хотя бы Ему посочувствовать и быть с Ним сердцем и душою.

Они заняты своим, они делят власть, они думают о земном: Христос станет Царем, а они готовятся в министры. Господь идет на смерть, на страшную казнь, готовится принести непосильную для человека жертву, Он идет с Иерусалим как Агнец на заклание, а ученики сварятся между собой – кто из них главнее. Говорят Ему: «сделай, что мы просим, когда станешь Царем, чтобы я сидел по правую сторону, а брат мой по левую». А другие ученики сварятся с ними. В этой молве человеческой, бесстыдстве, в этой бессовестной дележке – посреди всего этого Господь наш идет на казнь, которую Он должен принять и принять добровольно.

Как это похоже на нашу жизнь, как часто мы бессердечны к своим близким. Человек умирает, у него болезнь смертельная, а родственники уже за наследство дерутся: избушку и два квадратных метра земли. Господи, помилуй нас грешных!

Господь восходит в Иерусалим, а они делятся, они пожить собрались. Это и есть язычество. Язычество – это не вера, не религия, не философия, это болезнь человечества, это свойство падшей природы человека, искажение зрения. Человек собирается в этой жизни устроиться навеки и считает, что ему, слава Богу, есть что терять в этой жизни! Все церковные распри происходят не за веру и не за Христа.

Христа убили не за веру, не за то, что Он, с их точки зрения, Бога оскорблял. Они все какие-то причины искали, чтобы Его убить. Первосвященник говорит: вы слышали, Он богохульствует, достоин смерти! Но ведь убить Его они решили задолго до того, как вызвали Его на судилище. Они решили Его убить, и только предлог и повод искали. А за что убить они Его собрались? Почему они хотели Его убить?

Ведь Он был нищий пророк и проповедник. У Него ничего не было, Он не претендовал ни на какие царства. Все время Он проводил «в пустынях и пропастях земных», ходил по палестинской земле, на которой былинка-то не растет, потому что там солнце все сжигает. У Него ничего никогда не было. Его когда казнили, с Него взять было нечего. У Него был хитон, который на тряпки порвали, потому что, как говориться, «хоть шерсти клок». Нечего было взять! За что же его убили?

За то, что нам есть что терять! Первосвященникам было что терять, у Христа ничего не было, а у них было! Удивительное дело, чем больше у человека есть, тем большим рабом этого своего имения он является.

Господь в Евангелии говорит: «трудно богатому войти в Царство Небесное, проще верблюду пройти сквозь игольные уши». Игольные уши – это врата. Обычно в храмах северные врата в алтаре делают маленькими. Игольные уши – это, так называемые, «овчие врата», в которые овца проходит, а верблюд нет. Так же маленькие двери строились в царских покоях, для того чтобы, когда подданные заходят к владыке, они заходили с поклоном – зашел и уже поклонился. В храме через северные врата священник заходит в алтарь, их делали специально маленькими: заходишь в алтарь с поклоном, потому что Царь и Владыка Господь сидит на престоле Божества.

Игольные уши —низкие врата, в которые верблюду не войти. И богатому не войти в Царство Небесное, потому что узкие и низкие врата, а богач, как верблюд, пытается нагрузить на себя все свое богатство, которое он тащит за собой и бросить не может. Это и есть язычество, болезнь падшей человеческой природы: мы устроились здесь и нашего не отдадим ни грамма. И в Царствие Небесное мы не можем войти потому, что нас не пускает горб нашего богатства! Нам есть чего терять и оставить это мы не можем!

Владыка Антоний (Блюм) в книге «Школа молитвы» говорит: «что такое земное богатство: зажал в руке часы, ты не часы приобрел, ты руку потерял!» Как нас враг всех поймал! Язычество – это неспособность отпустить руку. Не по вере разделяемся мы с язычниками, у нас среди христиан полно язычников. Христос, который предается язычникам первосвященниками, предается и распинается нами в церкви и сегодня. Мы, в общем-то, все язычники! Та скорбь, которую Господь претерпел от язычников, от римлян, которые Его распяли и убили, происходит в церкви сегодня и происходила во все времена. Первосвященники убивали Христа потому, что им было что терять: у них была власть и имущество!

Как же было прискорбно Христу, когда Он идет на крест, а за Ним тащится хвост язычества, который за Ним втаскивается в церковь и остается здесь и до сего дня. Он идет распинаться за человечество, за людей, а за ним идут люди, которым есть что терять, которые думают только об одном: набрать побольше земной власти и богатства, и для которых Христос, к сожалению, является не целью жизни, а средством к обогащению. Они идут становиться министрами богатого царя.

И Он говорит им: «вы знаете, что почитающиеся князьями народов господствуют над ними, и вельможи их властвуют ими. Но между вами да не будет так: а кто хочет быть большим между вами, да будет вам слугою; кто хочет быть первым между вами, да будет всем рабом».

Монашество зарождается в IV веке, когда церковь становится чтимой, получает почет, славу, имущество от государства. А в ней по прежнему распинается Христос, Которого первосвященники и книжники отдают на поругание язычеству! В церкви воцаряется язычество всякий раз, как только она перестает быть гонимой!

Возникает монашество.

Монашество – это люди, которые не хотят участвовать в системе властвования над людьми. Они выходят не из Церкви, потому что Она есть Христос, но из среды языческой, которая притащилась в Церковь следом за Христом, идущим на крестную смерть. Притащилась для того, чтобы примкнуть и наесться! Они выходят из этой среды. Монахи уходят в пустыню на смерть. Они идут туда, где нет имущества, где у них нечего отнять. Они умирают для мира. Они идут туда, куда «примкнувшим и наевшимся» идти не за чем. Там ничего нет, что можно было бы себе присвоить, и использовать, как используют Христа, как средство, чтобы пожить для себя. Они становятся солью земли. Сначала их не признает церковь, но мир идет за ними: те, кто жаждет видеть Христа, жаждет веровать.

Те, кто вышли в пустыню в IV веке – вышли из среды языческой, в которой была только одна цель: примкнуть ко Христу, чтобы властвовать. Это то, о чем Христос предупреждает своих учеников перед своей страшной крестной смертью.

Что же делают первосвященники и книжники? Они делают одно и то же каждый раз: идут следом за Христом в первых рядах. Как только они видят, что Господь пошел опять распинаться, они тут же устремляются следом, сварясь между собой: кому что достанется, и как они смогут поделить ризы Его, когда Господь будет распинаться на Кресте, и кто из них будет старше и главнее. Потом это каждый раз происходит в Церкви.

Вот, например, Сергий Радонежский.

Это уже XV век: полно монастырей, храмов, все сияет в золоте, церковь полна и архиереев, и священников, и монашествующих. Такая красота, такой порядок, только Христу в ней места не осталось, как всегда. Христу место остается только на Кресте, прибитому гвоздями и умирающему. А все остальные живут здорово, со звоном, блеском и порядком. Недаром Ф. М.Достоевский написал диалог Христа с великим инквизитором в «Братьях Карамазовых». Инквизитор говорит: «Зачем Ты, Христос, явился сюда к нам, зачем Ты пришел мешать и портить нам все? Мы такую отличную церковь Твою устроили и учредили на земле, но без Тебя. Ты нам не нужен! Уходи. А то мы убьем Тебя!»

Каждый раз ищущие Господа опять уходят в пустыню. Прп. Сергий в XV веке, который жаждал монашества, идет не в монастырь, а в пустыню – в лес. Он идет туда, где у него никто ничего отнять не может, где ему никто ни в чем не может позавидовать. Есть нечего, крыши над головой нет! Он срубает себе келейку, живет там, Богу молится. О том как он там жил очень здорово читать в книжках, сидя в благоустроенных квартирах с горячей водой и диваном, в тапочках и теплых носках перед телевизором. А прп. Сергий пошел в заснеженный лес и остался там жить пред Богом со Христом. Он идет распинаться туда, идет на крест, принять Его участь и разделить ее.

Пребывая в этом лесу, он молится Богу, и Господь был с ним. Вот это и есть Церковь! И Она собирает вокруг себя верующие сердца. Люди идут туда, образуется монастырь. Люди начинают жить рядом с ним, подражая ему и Господу. И только много позже туда притаскиваются те, кто, видя, что Христос туда пошел, зорко следя за Ним, как бы не пропустить момент, в нужное время с денежным ящиком за спиной тащатся туда, подобно Иуде, для того, чтобы «примкнуть и наесться». Они вторгаются в обитель прп. Сергия, в обиталище Христа, в пристанище Его, для того чтобы все разорить опять. Опять установить свои порядки, со своим уставом влезть в чужой монастырь.

Это всегда удается! Христа изгоняют оттуда и говорят: уходи, не мешай нам жить, мы все здесь устроим Твоим именем, но без Тебя! Является брат прп. Сергия Стефан. Он монашествовал до этого в Москве, в классном монастыре, и был за распри и интриги оттуда изгнан. Приходит он к своему брату прп. Сергию, и начинается свара. Он начинает интригу – он – старший брат, а должен повиноваться младшему! Он начинает вражду, разносит клевету, начинается сплетня, гонение. Собирается совет старцев, как это обычно делается, и прп. Сергия лишают звания игумена, позорят его.

Что делает прп. Сергий? Удивительный пример! Он идет вслед за Христом – Христа гонят, и он идет за Ним. Он молча уходит из обители, которую он создал и построил своими руками, чад воспитал, кормил их, был им рабом и слугой по Евангельскому слову. Его выгоняют, и он уходит опять в пустыню – идет дальше на север. Там поселяется в лесу и начинает все сначала.

Братия искала его несколько лет. Те, которых он воспитал, не смогли жить без него. Все есть – монастырь есть, только Христа нет. Христос ушел, и прп. Сергий ушел за Ним, они Христа изгнали. Те, которые были воспитаны прп. Сергием, пожили и почувствовали, что Христа нет посреди них. Несколько лет братия искала прп. Сергия, находят его, каются, падают в ноги и говорят: отче, вернись к нам. Прп. Сергий с таким же смирением возвращается к своей братии, которая все поняла.

Именно прп. Сергий становится родоначальником новой волны монашества, совершенно к тому времени выродившегося. Потом это происходит еще неоднократно, еще и еще раз. Церковь все время возрождается. Потом то же самое происходит в Оптиной пустыни, образовывается череда старцев. Потом это происходит у прп. Серафима Саровского, которого всю жизнь гонят, и гонят его братья монахи. Его гонят из собственного монастыря. Это всегда есть в церкви.

Подлинное монашество – это прежде всего христианство! Это монашество далеко отстоит от тех язычников, что поселились в монастырях, надели на себя шелковые ризы, повелевают людьми, и почитая себя царским священством, «солью земли», готовятся в архиереи, желая стать «князьями» церкви.

***

Едва придя в церковь, я, помню, пережил подряд два сильнейших взаимоисключающих соблазна, которые, считаю, типичны для всех, как неизбежная фаза развития веры в душе человека. Для сходного примера, известно, что ребенок во чреве матери, с момента зачатия, с первой клетки являясь уже полноправной человеческой личностью, проходит через все животные стадии: бывает и простейшим существом, и рыбой, и птенцом – повторяя в своем развитии историю Творения. Так и любой человек в церкви воспроизводит весь путь Христовой веры, содержащийся в церковной истории.

Итак, когда я крестился, мне было незамедлительно сообщено церковными доброхотами, что теперь Бог простил мне все грехи, я безгрешен, как ангел, и имею возможность «начать жизнь с начала». Ну, кто же не мечтал об этом, особенно в детстве. Я, бывало, почти всякую неделю решался, вместе с соседским мальчишкой, с «завтрашнего дня» начать «новую жизнь»: подъем в шесть утра, зарядка, пробежка, гантели, бассейн, спорт… Я деловито заводил будильник, и клал его обязательно под подушку, чтобы точно не проспать. На рассвете я просыпался ровно настолько, чтобы, нащупав кнопку звонка, заткнуть нестерпимый назойливый треск, и спал дальше «до победного», пока мать с отцом не вытаскивали меня со скандалом буквально за ноги из постели за десять минут до выхода в школу.

Новую жизнь я начал с того, что решительно порвал с греховным прошлым: обличил своих друзей в их грехах, которым до этого мы вместе бездумно предавались, и потребовал, чтобы они изменились, как и я – уверовали бы в Бога. После чего незамедлительно и решительно прекратил с ними всякие отношения до тех пор, «пока не одумаются». Но оставался у меня еще один, главный «мой дружок», жена Марина, к тому времени уже родившая мне «нашего третьего друга», сына Димочку – и именно от них-то я втайне задумал было отделаться, как от «наследия проклятого прошлого». Ибо теперь уже мечтал о церковной карьере, коль скоро пришлось пожертвовать мирской. Мои новые церковные друзья быстро мне объяснили главное преимущество монашества: оно – путь к Архиерейству, а там, глядишь, можно и Патриархом стать. Что же до бывших семейных обязанностей, то «кто возлюбит жену или детей… более Меня, тот не достоин Меня». В цитатах и ссылках на что угодно, во оправдание, в том числе, подлости и предательства, недостатка не испытывали даже фашисты, а попробовать «начать жизнь с начала» так хотелось… Не знаю, чем бы все это закончилось, не прояви мои скороспелые наставники излишней ревности к убеждению меня в церковном происхождении замысленного злодейства: мне было предложено ознакомиться с «житием», в котором рассказывалось о двух братьях, решивших посетить Святую Землю с познавательной целью – что-то вроде теперешних экскурсий. Простившись с семьями, они сели на корабль, и прибыли в Палестину. Увиденное там впечатлило их настолько, что они уверовали во Христа, и не откладывая, крестились во Иордане. Далее, проезжая мимо монастыря, они решили, «возлюбив», оставить «ради Христа» жен и детей, и поселились в монастыре А затем, когда спустя несколько месяцев безутешные женщины, гонимые горем, разыскали их, они с помощью игумена ночью тайно были выведены из монастыря и переправлены в пустыню, где и принялись спасаться, оставив родственников в неведении относительно действительной их судьбы. Так как игумен обманул их жен и показал им фальшивые могилы наших героев на монастырском кладбище. Вот так и живем. Надо сказать, эта агиография порядком меня отрезвила: я представил себе зримо свою Марину, с которой мы познакомились в школе, во втором классе, на месте несчастных женщин, и как-то мне стало нехорошо. Расхотелось в Патриархи.

Собственно, это и явилось соблазном номер два: если такое в вашей церкви считается примерным, то, пожалуй, нам не по пути с такой церковью. Слава Богу, что я встретил тогда своего духовного отца, старенького о. Тихона Пелиха, проживавшего на покое вместе с выжившей из ума матушкой в домике при церкви своего деверя, протоиерея Валериана Кречетова. Глядя на этих дивных стариков, наблюдая чудо взаимной любви, щедро переливавшейся через край их личных отношений на всех вокруг, я убедился и узнал, что Бог – Есть! И когда я все же решился (карьерное тщеславие прошло не скоро) исподволь завести речь о монастыре и монашестве, батюшка повздыхал, потом возведя кроткий взор выцветших глаз на небо, перекрестился, еле двигая иссохшей пергаментной «лапкой», и тихонько прошелестел: «Тебе это не полезно. Не нужно. А поезжай-ка ты – к Марине. Привези ее». И все. Вопрос был решен для нас. Я остался в церкви. С семьей, которая со временем и вправду превратилась в «семь „Я“».

На самом деле, семья – это серьезнейшая жертвенная жизненная обязанность, которую Господь возложил на всех живущих. Это и есть Крест Христов. Откуда, я спрашиваю, взялись бы наши высокоумные монахи (всерьез заявляющие свою претензию на принадлежность к «ангелам земным, небесным человекам» только потому, что они вырядились в диковинную обрядовую одежу), да и все остальные тоже, если бы наши родители не пожертвовали – буквально – своей собственной жизнью для того, чтобы мы стали жить. Ведь Христос рассказал, какова обязанность человека к жене, к семье, в Евангелии от Матфея на первых страницах, а она такова: «что Бог соединил (мужа и жену), человек да не разлучает»; человек должен «душу свою положить за други своя»; Христа надо возлюбить больше детей, жены, родителей, а ближних, то-есть, в первую очередь, семью, «как самого себя»; «кто разводится со своей женой, тот прелюбодействует», и ее толкает на прелюбодеяние, и многое другое.

Когда Господь все это рассказал и открыл ученикам своим, тогда ученики сказали: если такова обязанность человека к жене своей, то лучше совсем не жениться. Христос говорит: кто может вместить, да вместит. Поэтому произошло монашество.

Итак, все-таки, монашество – это больше христианства, или меньше христианства? Полагаю, что монашество – лишь «кусочек» христианства. Более того, это «кусочек» христианства по несовершенству, по боязни. Это как раз та самая очень малая вместимость. Человек может, к сожалению, вместить только свою собственную жизнь – такова малая вместимость. Он говорит: Господи, прости меня грешного, потому что я ухожу из-под Креста Твоего. Тот, кто уходит из-под Креста, теряет надежду на спасение. Но милостив Господь, и «сердце сокрушенно и смиренно Он не уничижит», поэтому в покаянии Он и таковых принимает. И именно здесь находится место смирению: вот уж действительно, «хуже всех».

Человек говорит: я не могу понести Крест Твой, и не могу исполнять те обещания, которые я дал Тебе как христианин: возлюбить Тебя паче всего, и ближних своих, как самого себя. Люблю я только себя самого, поэтому я буду жить один. Я буду монахом («монос» по-гречески и есть «один»), Ты меня прости, а за это я обещаю, что, живя для себя самого, я хоть других никого тиранить не буду. Я уйду в пустыню, буду там пропадать. Чем Ты меня пропитаешь, тем я и буду питаться. Я уйду из этой жизни, умру для нее, буду жить в стороне, потому что я человек не годный, приими меня в покаянии. И вот это есть монашество! Как же оно не похоже на наших ряженых, которые сегодня сидят в отделанных на нищую старушечью копейку под евроремонт «монастырях», и готовятся в Архиереи.

Я был свидетелем потрясающего случая с одним юродивым. Он был человек Божий. У себя в городе в Ивановской области он одними почитался за дурачка, другими – за святого. Однажды он пошел в паломничество в Лавру, но не так, как теперешние «господа верующие» на иномарках ездят, а пешком. Причем, шел он не по дороге, а напрямую – по долам и весям. Весь в лохмотьях пришел блаженный Сережа в Лавру и пошел сразу на исповедь. Стоит иеромонах в шелковой рясе с кистями и крестом в каменьях. Подошел к нему Сережа в рубище и исповедуется: «батюшка, грешен я – люблю вкусно есть, вино люблю пить, на мягких постелях люблю спать на шелковых простынях, одежду люблю шелковую дорогую, подрясники шелковые, рясы дорогие, красоваться люблю. В общем, все грехи этого иеромонаха он ему и рассказал. Господи, прости меня грешного!

Ап. Павел говорит: «скитались в горах, пустынях, расщелинах и пропастях земных, их же не был достоин весь мир». Подлинное монашество – это когда нам нечего терять. Вот Мария Египетская, ушла в пустыню и провела там в покаянии сорок лет, питаясь тем, что Бог подаст. Боролась с грехами своими и стояла насмерть. Что можно было отнять у Марии Египетской? Что можно отнять у человека, который умер для мира, распявшись вместе со Христом?

Я возьмусь утверждать с фактами в руках, собранными самой церковью за две тысячи лет хотя бы в тех же «Житиях Святых», что монашество, поддавшееся на соблазн выйти из пустынь и собраться вместе в монастыри ради удобства коллективной (по сути, семейной) жизни, согрешило изменой своим же принципам, содержимое которых заключено в самом названии «монах», то есть «одинокий», и заболело устроением земной жизни и личных житейских обстоятельств. Болезнь эта на сегодня привела к гибели монашества, как идеи, как образа жизни ради Бога, и душеспасительного подвига. Но выйдя за пределы монастырей ради «спасения душ христианских», для «спасительного» примера «мирянам», развратившееся соблазном вновь привлекшего к себе «мира», то есть жизни и пребывания в общении с, было, оставленным ради жизни наедине с Богом обществом людей, монашество превратилось в болезнь Церкви, опасную и смертельную. Настолько, что сегодня болезнь эта, подобно раку, истощив силы и самое тело, угрожает смертью всей Церкви, в которой, «как леса за деревьями», из-за сомкнувших сплоченные ряды монахов (и среди них в первую очередь, архиереев, возвысившихся «до небес») уже стало почти невозможно увидать Христа.

Современным монахам, Слава Богу, есть чего терять! Поэтому в Церкви завелись «князья», те, кто хотят властвовать над людьми, хотят быть старшими, быть князьями и владыками. Ну, об этом речь еще впереди. За мной, брат читатель!