Александра и Хранители Межмирья

Глава 1

Турин пекся под августовским солнцем, что лилось с неба расплавленной бронзой. Цикады трещали в густых кронах каменных дубов, словно разогретый шепот самой земли. Воздух, густой от влаги и запаха нагретого асфальта, цветущего жасмина и далеких гор, колыхался над виллой Кастелли.

Арчи провел ладонью по капоту «Альфы-Ромео», оставляя на пыльной поверхности влажный блестящий след. Работа была скучной, монотонной, но в этой монотонности таилось редкое умиротворение. Родители ушли на барбекю к соседям, в прохладную полутьму старинного палаццо, оставив Арчи с сестрой во власти солнечного угара.

— Скучища-то какая, — голос Эли прозвучал с другой стороны машины. Она обошла ее, грациозная, как кошка, в простых шортах и майке, уже мокрой от брызг. — Можно сойти с ума от этого скрипа тряпки!

Арчи лишь хмыкнул, но тут заметил, как в ее зеленых глазах вспыхнул знакомый озорной огонек. Девушка кивнула в сторону старого транзисторного радио, стоявшего на подоконнике кухни.

— Не-ет, — Арчи покачал головой, но сам не мог сдержать улыбки. Он провел рукой по волосам цвета темного песка, откидывая выбившуюся прядь с глаз. — Все соседи же услышат. Мама с папой тоже.

— А нам есть дело? — Эли игриво скривила губы, делая шаг к окну. Ее движения были плавными, почти танцующими. — Есть дело, Арчи?

Парень беспокойно переступил с ноги на ногу, скрестив мускулистые загорелые руки.

— Полагаю, мы никому не помешаем, — неуверенно пробормотал он, бросая взгляд вокруг залитого солнцем двора.

— И ты прав, братец мой! — Эли рассмеялась, и ее смех слился с треском цикад.

Она щелкнула переключателем, и из динамика полилась медленная, сладкая мелодия. Что-то из семидесятых, про любовь, про морской берег и разбитые сердца. Песня «Море в твоих глазах» в исполнении забытой ныне дивы Милены Виттори. Голос был бархатным, полным томной грусти.

Эли закружилась, проводя тряпкой по крыше машины в такт музыке. Ее тонкий стан изгибался, босые ноги отбивали легкий ритм по нагретой брусчатке. Арчи замер, забыв про тряпку и мыло. Он просто смотрел на нее, и в его янтарных глазах отражалось не только солнце.

— Это машина, а это… швабра, Арч, — пропела она, пародируя строчку из песни, и, рассмеявшись, брызнула на капот водой из шланга. — Работай, работай!

Брызги, сверкая радугой, попали ему прямо в лицо. Парень моргнул, словно выходя из транса.

— Давай, Арчи! Шевели булками, а то родители вернутся и придумают что-нибудь еще более скучное! — подгоняла Эли, продолжая танцевать.

— А тебе разве уже не весело? — приподнял он бровь.

— О, я просто мастерски притворяюсь, — она пожала плечами, и улыбка на ее лице на миг стала натянутой, словно маска. — Я всегда притворяюсь.

— Я так и думал.

Смех Эли оборвался. Танец был поставлен на паузу.

— И что именно ты «думал»?

Арчи перевел на нее спокойный взгляд. Под этим взглядом она слегка поежилась.

— Что именно? — повторила она, оперевшись ладонями о теплый капот и наклонившись к нему.

— Что ты часто притворяешься, Эл… Я знаю, что ты врешь родителям, — бросил он небрежно, и солнце вспыхнуло в его глазах, сделав их почти золотыми.

Эли замерла, как зверек, учуявший опасность.

— Насчет чего это?

— Хватит уже. Ты знаешь о чем. Мы оба знаем, что у тебя нет никакого парня. Никогда не было. Но ты продолжаешь рассказывать им, что ходишь на свидания с каким-то Марко из университета.

Девушка сжала губы, но выдержала нравоучительный взгляд брата.

— Спасибо, что в очередной раз напомнил, какая я великая лгунья, мой дорогой братец, — проговорила она с подчеркнутой язвительностью, закатывая глаза.

Арчи поморщился, точно от физической боли.

— Не называй меня так. Мне не нравится, как это звучит.

Эли широко улыбнулась, делая шаг к нему.

— Как скажешь, дорогой мой… братец! — она передразнила его интонацию.

В следующее мгновение мир для нее перевернулся. Арчи с рычанием подхватил ее и взвалил к себе на плечо, как мешок с мукой, и закружился посреди двора. Автоматическая система полива в этот момент щелкнула и ожила, и струи холодной воды окатили их с головы до ног.

— Прекрати! Голова кружится, Арчи! — визжала Эли сквозь смех, барабаня кулаками по спине брата.

— Вот и отлично! Назови еще раз меня «дорогим братцем» — и мы устроим новый виток этого аттракциона! — проворчал он, но в его голосе тоже звенела безудержная веселость.

— Ладно, ладно! Опусти уже! Арчи!!

В окне соседского палаццо, за тяжелыми шторами, стояли Филип и Мария Кастелли. Они смотрели, как их дети, уже совсем взрослые, резвятся под струями воды, как два перепачканных водой щенка. Арчи наконец поставил Эли на ноги, и она, вырвавшись, обрызгала его с ног до головы из шланга и бросилась бежать за дом. Он, отряхивая мокрые волосы, помчался за ней со всех ног.

Мария нежно прижалась к мужу.

— Мы сделали самый правильный выбор в жизни девятнадцать лет назад, Филипп, — прошептала она. — Помнишь тот день?

— Помню, — он обнял ее, сощурив глаза, и погрузился в воспоминания. — Она лежала под старым мхом у подножия дуба в нашем лесу… Маленький сверточек. Пищала, как промокший котенок.

Женщина содрогнулась.

— Мне до сих пор снятся кошмары, Филипп. Кто мог быть настолько жесток, чтобы вот так бросить младенца?… Иногда я ловлю себя на мысли… а что, если ее подкинули нам не просто так? Какая за этим история?

— Тише, Мария, — мужчина привлек ее ближе, гладя по волосам. — Для меня тот день был одним из самых светлых. Мы нашли ее. Мы дали ей дом. И Арчи… он с первого взгляда принял ее, как родную. Как только он взял ее на руки, она перестала плакать. Помнишь?

Мария кивнула, уткнувшись лицом в его плечо.

— Конечно. Как будто это было ещё вчера…

ТЕМ ВРЕМЕНЕМ

Арчи догнал Эли у старого дуба в глубине сада. Ловко подставил ей подножку, и она с визгом повалилась на мягкий, влажный от полива газон.

— Жулик! Нечестно! — фыркнула она, сердито хмурясь.

Парень рассмеялся, приближаясь к ней с не отцепленным шлангом.

— Ты что-что сказала про жульничество? Не расслышал… Повторишь?

— Не смей! — зашипела она, но было уже поздно.

Струя ледяной воды хлестнула ее по лицу. Эли залилась смехом, устало опустив руки, защищавшие лицо. Она откинула голову на мокрую траву, глядя в бездонное синее небо. В луже у ее виска плавала радужная пленка бензина, превращая обычную воду в магический калейдоскоп.

— Видишь это?… Радугу, — она указала пальцем в небо, но Арчи уже заранее понял, о чем она.

Он усмехнулся, опускаясь на колени рядом, как будто с его высоты действительно было не разглядеть.

— Нет. Похоже, она светит только для тебя.

— А ты ложись рядом. Увидишь! — она улыбнулась ему, и Арчи замер, в его глазах промелькнула тень борьбы. Потом медленно, почти неловко, он растянулся на мокрой траве рядом, стараясь не касаться сестры.

Эли без слов положила свою руку поверх его, сплетая их пальцы. Арчи закрыл глаза, и все напряжение разом покинуло его плечи.

— Ну что? Видишь теперь? Красота, правда? — она повернула голову, и их взгляды встретились. Они лежали бок о бок, разделенные сантиметром травы и целой вселенной невысказанного.

— Да… Красота. Спасибо, — прошептал он.

— За что? — искренне удивилась она.

Арчи взглянул на нее. На длинные волны каштановых волос, растрепанных и мокрых, на смеющиеся зеленые глаза и… на ее губы.

— За эту беззаботность. Мне это было нужно… больше, чем ты думаешь.

Эли улыбнулась, легкомысленно коснувшись костяшками пальцев его щеки.

— Я знаю, братец… Ну ладно, я побежала! Машина сама себя не домоет! — она игриво подмигнула ему, не заметив, как его лицо стало темнее и печальнее. Эли вскочила на ноги, убегая к дому.

Арчи остался лежать, уставившись в небо. Потом сдавленно выругался себе под нос и ударил кулаком по земле, взметнув брызги воды и травинки.

«Сколько можно, — подумал он, глядя на свою растянувшуюся по траве темную копию, которая, казалось, жила своей жизнью, будучи чуть длиннее и тоньше. — Что ты со мной делаешь?»

— Карлотта наконец-то дала мне задание!! Представляешь?! — Эли вернулась, сияя, с двумя банками газировки в руках. Протянула одну ему.

— Тебе?… Задание? Какое? — Арчи приподнялся на локтях, и на его лице отразилось недоверие, смешанное с тревогой.

— Ну-у… Не сложное. Просто встретить кого-то важного через две недели и передать что-то. Вот и все, — она пожала плечами, щелкнув кольцом банки. — Но задание, как я поняла, важное. Круто, да?

— Ты… и важное задание? — он намеренно поддразнил ее, но в его глазах не было веселья.

— Я должна обидеться? — нахмурилась девушка.

— А когда ты не обижаешься? То есть…

— Поняла, поняла… Ты просто ревнуешь, что задание дали мне, а не тебе! — саркастически фыркнула она.

— Можно и так сказать. Если это не обижает тебя, то да…

— Меня не может обидеть то, что ты говоришь. Просто посмотри на свое лицо, — она брызнула пеной из банки в его сторону. — Смешное и жалкое… Жалко-смешное!

— Ага, ага… — он стер пену с подбородка. — Ладно, что за задание-то? Оно безопасное?

— Безопасное, как прыжок с парашютом, полагаю… Никогда не знаешь наверняка! Это же Карлотта…

Арчи схватил Эли за запястье и притянул к себе. Вскинул подбородок, окидывая ее напуганное лицо строгим взглядом.

— Я спрашиваю тебя, Эл. — его голос стал более напряженным. Янтарные глаза впились в нее с грузом беспокойства. — Оно. Это задание. Безопасное?

— Расслабься! Со мной ничего не случится! — попыталась вырваться она, но его хватка лишь усилилась.

Он смотрел на нее, и в его взгляде было что-то древнее, не принадлежащее двадцатичетырехлетнему парню.

— Ты уходишь от ответа.

— Серьезно, Арчи? Я уже не ребенок! Мне почти двадцать, а ты все еще обращаешься со мной, как с шестилетней сестренкой!

— При чем здесь «сестренка»? Ты не понимаешь, — прошипел он так тихо, что она едва расслышала. — Я просто должен быть уверен, что ты будешь в безопасности на этом задании.

— Именно поэтому Карлотта никогда не воспринимала меня всерьез! Никогда! Мне никогда не давали серьезных поручений! Всё только тебе достается! С тех самых пор, как… с тех пор! И все благодаря тебе! Вечно переживаешь за мою жизнь! А я просто хочу, чтобы меня принимали наравне со всеми! Я понимаю, я не такая, как вы все… Я не настоящий Хранитель. Но я хотя бы могу помочь с чем-то!

— Вот именно. Слышишь себя? Ты не Хранитель. Ты хрупкая, и тебя нужно беречь от всей этой… грязи, с которой Дом имеет дело каждый день! Ты…

— Ты! Ты!… Поняла уже! Хватит указывать на мою инаковость! Я не особенная, но я хотя бы могу это принять. А ты!… Отстань от меня!

Она дернулась и на этот раз вырвалась. В ее глазах блестели слезы злости и обиды. Арчи опустил руку, чувствуя, как по ней пробежала знакомая, леденящая мурашками пустота. Его тень на траве дёрнулась и замерла, неестественно вытянувшись в сторону убегающей девушки.

***

Как бы быстро они не ссорились, мирились они гораздо быстрее. Через час Эли и Арчи уже мчались на его стареньком «Мото Гуцци» по дороге к лесному озеру. Ветер свистел в ушах, срывая слова. Эли сидела сзади, крепко обняв его за талию, прижавшись щекой к его спине. Гнев растаял, осталась только привычная, горьковатая нежность.

И тогда она увидела. Над ними, в еще синем, но уже густеющем предвечернем небе, замигали звезды. Неяркие, призрачные, будто сквозь тонкую вуаль. А потом одна из них — крошечная, яркая точка — сорвалась и прочертила по лазури длинный серебряный шрам.

Падающая звезда.

Эли быстро зажмурилась и прошептала что-то, заглушаемое ревом мотора и ветром. Это было ее самое сокровенное желание.

— Что ты там шепчешь? — крикнул Арчи, слегка повернув голову.

Она приоткрыла глаза. Впереди, между елей, засияла зеркальная гладь озера. А в небе уже не было ни одной звезды, будто и не бывало.

— Я загадывала желание на падающую звезду! — крикнула она в ответ, смеясь, и прижалась к нему еще крепче.

— …Какое?

— Чтобы ты наконец перестал хмурить свои красивые бровки и стал чуточку счастливее! — солгала она легко и естественно.

Но в тайнике ее сердца, куда не доставали даже его всеслышащие уши, звучало иное: «Чтобы я была не найденышем в лесу, а той, чье имя будет начертано среди хроник хранителей. Хочу быть одной из них!».

Глава 2

АЛЕКСАНДРА

Звезда упала за секунду до того, как я осознала это. Одна из тех дерзких, что показываются в белую ночь, будто прокалывая бледную вуаль неба иглой. Я сидела на холодном подоконнике балкона своей спальни, поджав ноги, и смотрела, как над крышами дореволюционных особняков на Васильевском острове тянется сизая полоса рассвета. Лето в Питере — обманчивая вещь. Оно пахнет нагретой пылью, речной сыростью и иллюзией свободы. А в голове — гул. Постоянный, навязчивый гул, как от дальнего трансформатора. В нем тонули голоса из соседней квартиры, скрип трамвая на Среднем проспекте, крики чаек где-то вдалеке. И ему вторил другой шум — мой внутренний. Тот, что приходил каждый день с новыми снами уже более полугода.

В том сне я всегда тонула. Это было самое яркое ощущение. Легкие наполнялись не воздухом, а чем-то плотным, прохладным, живым. И вместо паники приходило странное, пугающее спокойствие. Я могла дышать под водой. А вокруг, в темной гуще, шевелились тени, и одна из них – длиннее и чернее прочих – тянулась ко мне, почти касаясь, но почему-то не смея дотронуться.

Я вздрогнула, стараясь отогнать этот образ от себя. В руке был блокнот, на странице – карандашный набросок моего ретривеера, Барона. Он лежал у моих ног, тяжело дыша, и во сне смешно подрагивали его рыжие брови. Я обвела контур его лапы, стараясь думать только о линиях, о бумаге, о реальности грифеля. Рисование по ночам было моим единственным способом отвлечься от кошмаров.

Неожиданно чуть левее шпиля Кунсткамеры что-то сверкнуло. Серебряная линия — быстрая, яркая. Падающая звезда!

Надо было наспех загадать желание. Сердце екнуло по-глупому, по-девчачьи от того, что пришло в голову. В следующем году мне исполняется двадцать, и я прочла о любви гораздо больше, чем некоторые в моем возрасте. «Анна Каренина», «Гордость и предубеждение», тонны переводных романов с бакалейными обложками. Я знала все теории любви, все ее сюжеты, катастрофы и восторги. И ни капли практики за спиной… Лишь надежда, что когда-то она, возможно, появится.

Я зажмурилась, прижала ладонь к оконному стеклу и загадала, быстро, пока не передумала: «Пусть это случится. Пусть я узнаю. Пусть это будет ярко, больно, настоятельно. Пусть он… найдет меня».

Я открыла глаза. Небо было пустым и равнодушным. Барон рядом вздохнул во сне. Гул в голове на секунду стих, сменившись тишиной, от которой зазвенело в ушах.

***

Утром на кухне пахло кофе и старой древесиной. Мама стояла у окна, заложив руки за спину в своем привычном жесте – позе капитана на мостике. Ее профиль, четкий и гордый, был обращен к утренней Неве. В нашем доме все было немного музеем: фамильное серебро, портреты незнакомых важных предков в золоченых рамах, тишина, впитавшая поколения разговоров на французском и шелест кринолинов.

— Доброе утро, мам.

Она обернулась, и ее лицо, обычно собранное, смягчилось. Но в глазах оставалась та самая, вечная озабоченность.

— Зайка, а я уже хотела идти, будить тебя. Пойдем завтракать? — она сделала шаг к плите, но движение было неуверенным. Моя мама, блестяще ведущая переговоры с иностранными музейными фондами и чиновниками, на кухне всегда чувствовала себя потерянной.

Я села за стол, обхватив чашку с уже остывшим чаем.

— Мам, ты же знаешь, что ты не обязана готовить. Мы можем просто… съесть что-то несложное.

Она махнула рукой, и в этом жесте вдруг проглянула та, другая женщина – молодая, смешливая.

— Признайся, что просто изначально хотела мою знаменитую яичницу.

— Которая со скорлупой иногда?

Я не удержалась и рассмеялась.

Мама фыркнула, но села напротив, отодвинув идею готовки. Налила себе кофе. Я отвлеклась на вид из окна. Там пролетала чайка. Свободная, грациозная.

— Ты меня вообще слушаешь?… Саша?

Я оторвалась от созерцания трещинки в старинной фарфоровой чашке.

— М-м? Да, мам?

Мама вздохнула, поставила чашку с тихим стуком.

— Ты, наверное, уже догадалась. Или нет… Мне нужно с тобой поговорить. Неделю назад я говорила с твоей бабушкой Карлоттой.

Мое сердце замерло. Бабушка Карлотта жила в Венеции. В старом палаццо с прекрасным видом на воду. Ее звонки всегда радовали меня.

— Она говорит, погода в Венеции этой осенью будет изумительной, — продолжила мама, глядя куда-то мимо меня. — Настоящая золотая осень. Не то, что здесь – сплошной дождь и слякоть до самого снега. Ты будешь учиться в Ка’Фоскари один семестр, это прекрасный университет. Твой студенческий обмен – это… шанс. Для всего.

Я нервно сощурилась. «Для всего»?

— Мама, что случилось?

— Ничего не «случилось», — она поправила невидимую пылинку на скатерти. — Просто… Карлотте нужна помощь этой осенью. Новые глаза в её музейных делах. Она стареет. К сожалению.

Мне стало холодно. Я думала, мои сны и этот навязчивый шум в ушах – просто переживания перед учебой. Но, возможно, это был знак к переменам.

— Так это… будет не просто учеба? — спросила я тихо. — Надо будет подрабатывать у бабушки?

— Думаю, что она будет очень признательна тебе за это, — голос мамы стал мягким. — Но будет и шанс развлечься в Венеции. Упасть в обморок на мосту Вздохов от поцелуя какого-нибудь красивого итальянского мальчика…

— Ну, мам!

— Хорошо-хорошо. Просто бабушка очень настаивает. А я… Я хочу, чтобы у тебя были самые прекрасные воспоминания от твоего студенчества. А что может быть лучше семестра в самом романтичном городе в Италии?

Она потянулась через стол и положила свою холодную, тонкую руку поверх моей. Ее взгляд стал прямым, пронзительным.

— Ты видела падающую звезду сегодня утром, да? Знаю, что не спала, как и я. Как обычно рисовала?

Я кивнула, закусив щеку от улыбки.

— Видела.

— Я тоже. Что загадала?

Я покраснела, опустив глаза.

— Глупость. Девчачью ерунду.

— Ничего глупого в наших желаниях нет, — мама сказала как-то странно серьезно. — Ведь они имеют привычку сбываться. Иногда слишком буквально. Но это самая реальная магия жизни. Круто же?

***

Последние недели лета пролетели как один длинный, тревожный сон. Петербург начал отдавать свои краски – белые ночи пожелтели, потом посерели. Я упаковывала чемоданы, словно собиралась не в Венецию на учебу, а в долгий поход в Сибирь. Книги по искусству, теплые свитера (бабушка говорила, что в палаццо сквозняки), свои любимые безделушки, чтобы там было как дома. И маленький, завернутый в бархат, дневник моей прабабушки Веры, которую я тайком взяла из библиотеки. Его страницы были заполнены не только стихами, но и странными схемами, похожими на маршруты каналов, и пометками о «тенях на воде» и «молчании львов». Возможно, бабушка Карлотта поможет мне его расшифровать…

Прощание с мамой было тихим. Отец молча обнял меня у лифта. Мама провожала до аэропорта, и ее лицо в свете тусклых ламп Пулково казалось мне опечаленным. Я крепко обняла её на прощание и пообещала звонить каждый день и присылать фото местных красот и себя в них.

Самолет рванул в небо, прочь от самого красивого города на земле. Я быстро заснула. За окном была мрачнота и тряска здорово укачивала. Проснулась лишь когда стюардесса объявила о начале снижения. Внизу, под крылом самолета, лежала не земля, а сияющая, изумрудная гладь, пронизанная золотыми нитями протоков. Венеция… Она не была похожа ни на один город на свете. Она выглядела как мираж, как ошибка географии, как чей-то прекрасный, заброшенный аквариум.

В аэропорту Марко Поло пахло кофе, дорогим парфюмом из бутиков и сигаретами. Я, как во сне, прошла паспортный контроль, получила багаж. Потом была поездка на шаттле до вокзала, и первое потрясение – вапоретто. Венецианский речной трамвай. Грохот мотора, соленый ветер в лицо, крики чаек, которые были здесь другими, не питерскими – более наглыми и жирными, — все это было потрясающим.

Я стояла на корме, сжимая в руке проездной, и смотрела, как Большой Канал разворачивается передо мной, как пышный, слегка облезлый театральный занавес. Палаццо в стихах и на фотографиях были одним. В жизни – другим. Они вырастали прямо из воды, их разноцветные, облупившиеся фасады отражались в темной, маслянистой глади, смешивая реальность с иллюзией. Воздух звенел от звона колоколов местных церквей, криков гондольеров и того самого, знакомого гула, который здесь стал громче, обрел плоть – это был гул самого города, дышащего водой и временем.

Я вдыхала этот странный, солено-сладкий воздух и думала о звезде, пойманной над Невой две недели назад. О своем желании. О том, что где-то здесь, в этом лабиринте из воды и камня, меня может ждать что-то захватывающее. Я верила в это всем сердцем. И я уже сделала свой первый шаг навстречу.

***

Я стояла на причале, сжимая ручку чемодана до побеления костяшек. Люди толкались вокруг, речь звучала на десятке языков, я чувствовала себя абсолютно не в своей тарелке. Бабушка Карлотта обещала прислать кого-то встретить меня.

«Ищи девушку с каштановыми волосами и зелеными глазами, в черной футболке с эмблемой академии», – сказала она по телефону голосом, в котором смешались нежность и привычная командирская твердость.

И вот она появилась. Не из толпы, а как будто материализовалась из тени старого кирпичного здания арсенала. Стройная, подвижная, с взглядом, который моментально все сканировал и оценивал. Ее волосы действительно отливали медью, а глаза были цвета морской волны – яркие, живые, но с какой-то глубинной, недетской усталостью. На футболке красовался стилизованный крылатый лев, обвивающий лиру.

— Александра?… Я Эли. Карлотта прислала меня. Давай твою поклажу, поторапливайся, следующий вапоретто на Мурано через пять минут.

Она ловко выхватила у меня чемодан на колесиках, не дав опомниться, и быстрым шагом направилась к причалу. Мне пришлось почти бежать, чтобы поспеть.

— Спасибо, что встретили, — выдавила я, запыхавшись.

— Пустяки. Мое первое серьезное поручение, — она бросила мне через плечо улыбку, но в ней было больше нервозности, чем радости. — Я не подведу Карлотту.

Мы втиснулись на борт длинного, узкого вапоретто. Эли уверенно прошла к корме, к самому ветру. Она поставила мой чемодан и облокотилась на поручень, вглядываясь в удаляющийся силуэт города. Я встала рядом.

— Вапоретто — моя любимая вещь в этом городе, — неожиданно сказала она, не оборачиваясь.

— …Почему? — спросила я, удивленная ее задумчивым тоном.

— Почему?… Да потому что ты можешь сесть на этот кораблик и уплыть отсюда так далеко, как только возможно… Особенно сейчас, в августе. Слишком много туристов.

— …А в не туристический сезон тебе нравится здесь? — уточнила я, пытаясь поймать ее взгляд.

Девушка наконец повернулась ко мне. В ее зеленых глазах плескалась какая-то сложная, горьковатая смесь эмоций.

— Не особо. Это… не мой дом. А местные красоты быстро поднадоедают.

— А откуда ты сама?

— Мы со сводным братом из Турина, — ответила она явно отрепетированную фразу. — Мы только здесь ради Академии.

«Академии». Она произнесла это слово с большой буквы, я это почувствовала. Не «университет», не «колледж». Именно «Академия». Та самая, где училась мама, где теперь преподает бабушка Карлотта. Та, про которую в семье говорили с придыханием и легкой таинственностью, но никогда — подробно.

Я кивнула, делая вид, что все поняла. Но внутри все замерло от предвкушения какой-то тайны. Что-то было не так… В ее осанке, в этом слишком остром взгляде, сканирующем не только меня, но и других пассажиров, в том, как она чуть наклонила голову, слушая не меня, а какие-то далекие звуки — шум мотора, плеск воды, обрывки чужих разговоров. Эли слушала так, будто разбирала сложную симфонию.

Вапоретто вырвался в открытую лагуну. Ветер усилился, завывая в ушах. Город остался позади, превратившись в игрушечный мираж на воде. Мы направлялись к одному из северных островов, не к туристическому Мурано, а дальше, к тихому, богатому острову, где, как говорила мама, у бабушки было «фамильное гнездо».

— Ты учишься на искусствоведа? — спросила я, чтобы разрядить молчание.