АНИМА. Запертые комнаты

Глава 1: Тридцать третья ночь

ДЕМИР

— Войди, — выдохнула она и свела брови. Ингрид приподнялась на локтях, обхватила мою шею руками и сразу вжалась губами в мой рот. Почти сразу отстранилась, заглянула в лицо, ожидая чего-то, потом опустила ладонь вниз, обхватила пальцами мою плоть и без промедления приставила кончик к мокрой ложбинке между ног.

— Демир, давай, я хочу тебя ощутить, — сказала она, почти не разжимая губ.

Я навалился всем весом, сжал ее бедра, вминая ее тельце в матрас, и вошел одним сильным рывком до предела. Она сразу издала протяжный горловой звук. Я смотрел в ее лицо, просто смотрел, не испытывая ничего. Рот девушки раскрылся, губы натянулись, показав ровный ряд зубов, она замерла в беззвучном крике.

Я начал двигаться. Толкался тазом грубо, с тяжелыми шлепками, вгоняя плоть снова и снова. Она не успевала за моим ритмом, только хлопала глазами: то зажмуривалась, то широко распахивала их, и на дне зрачков плескалась беспомощность и голод.

Я взял ее за волосы на затылке и намотал светлые пряди на кулак, чтобы зафиксировать голову. Затем вышел, перевернул ее на живот, задрал бедра вверх и шлепнул ладонью по ягодице — сильно, с оттяжкой, оставив красный след.

Не та. Не моя женщина. Настоящая муза не стонет в этой тональности, не выгибает спину этим заученным движением.

Я дернул ее бедра на себя, развел ноги коленом и снова толкнулся внутрь. Ингрид заскулила и подалась назад, навстречу. Она заплакала, вжимаясь лицом в скомканные простыни, но продолжала двигаться задом.

Почему я это понимаю только к концу каждого контракта? Муза — не та.

Девушка вдруг уперлась ладонью мне в грудь — так, что на секунду показалось, будто она решила остановиться. Но нет, она просто искала опору и продолжала двигаться мне навстречу, цепляясь ноготками за плечи.

Мышцы ее живота напряглись, она была уже на грани. Я накрыл ее рот ладонью, заглушая стоны, и резко перевернул ее на живот. Свободной рукой вжал голову в подушку. Сам встал на колени позади. Взял плоть у основания, раздвинул ее пальцами и толкнулся резко, до предела. Ингрид закричала что-то сквозь слезы, звуки утонули в подушке, и ее тело забилось в оргазме. Я крепко держал ее за волосы, заставляя стоять на коленях ровно.

Это была последняя ночь по контракту. Тридцать три дня истекали. Моя муза по вызову почти закончила свою задачу.

Ее пальцы безвольно расползлись по простыне. Мне было плевать, что она выдохлась. Я вышел из нее и сразу, без подготовки, толкнулся в нее сзади. Она сдавленно взвыла, все тело напряглось, сжалось вокруг меня. Я двигался грубо, с каждым толчком все сильнее ощущая отвращение к ее коже, запаху, влажным звукам. Как хорошо, что больше я ее не увижу.

Ингрид издала долгий хрип, похожий на сдавленный зевок. Я вышел, хлопнул ее со всей дури ладонью по ягодице, отчего она вскрикнула и завалилась на бок. Сам пошел в ванную.

Вернулся с полотенцем на бедрах, посмотрел на тяжело дышащую девушку на краю кровати. Обычная женщина. Лицо мокрое, волосы спутаны. Искра погасла. Все.

Я прошел к кофе-машине.

— Кофе? Ты серьезно? — Ингрид устало усмехнулась, не поднимая головы.

Я поставил чашку на блюдце.

— Что-то не так?

— Ты же потом не уснешь.

— Это лучший турецкий кофе, не то пойло из супермаркетов.

— И в чем разница? Любой кофе бодрит.

— Настоящий кофе не бодрит, а прочищает мозги, — я обернулся к ней с чашкой. — Хочешь?

Она мотнула головой. Я подошел к панорамному окну. Снаружи темнела вода, у причала горел одинокий фонарь. За моей спиной звякнула зажигалка.

Я обернулся. Ингрид уже сидела на кровати, закутанная в простыню, курила и стряхивала пепел прямо на дубовый пол.

Меня передернуло. Я подошел к ней, выхватил сигарету, затушил о деревянную спинку кровати и выбросил окурок в сторону.

— Ты знаешь, что я это ненавижу, — я схватил ее за лицо, сжал щеки пальцами. Пухлые губы сжались. Она выглядела как щекастая рыба. Смешно.

— Извини…

— Дома будешь себя травить.

Я разжал пальцы и отступил. Потом достал из портфеля лист гербовой бумаги с черным тиснением «33» в углу и протянул ей. Она взяла контракт, еще не понимая, ее взгляд плавал в остатках удовольствия.

— Контракт аннулирован. Эта ночь была последней. Ты свободна.

Смысл доходил до нее медленно. Углы рта поползли вниз.

— Как? Это шутка, Демир? — она нервно усмехнулась. — Ты же не серьезно?

— Серьезно.

— Но нам же так хорошо вместе!

— Все хорошее заканчивается.

— Нет, ты шутишь, да?

Я покачал головой и начал собираться: запонки, часы, бумажник в дорожную сумку.

— Демир! — голос взвился. Она схватила контракт и кинулась ко мне. — Продли его! Хотя бы на неделю! У меня не готова серия с маяком, ты сам сказал, что она отличная.

— Серия отличная, — я застегивал манжеты рубашки. — Но время вышло.

— Нет!

— Ты получила славу, связи, признание — все по договору. Теперь твори где и с кем хочешь. Я тебе больше не нужен.

Ингрид швырнула бумагу на кровать. Простыня упала к ее ногам. Она стояла голая, с горящими глазами, разъяренная. На секунду она мне даже снова понравилась. Такая. Дикая. Естественная.

— Зачем тебе все это?! Зачем ты собираешь девушек, спишь с ними, смотришь, как они рисуют, а потом выкидываешь? Чего тебе не хватает?? Что… Что во мне не так?

Я усмехнулся, поправляя воротник пальто. Не люблю верхнюю одежду. Но в Норвегии сейчас жуткие ветра.

— В тебе все есть. Но это все… Не мое.

— Не твое? Тогда зачем ты меня брал целый месяц?

Я сжал губы.

— Успокойся. Был контракт на творчество. Никто не тащил тебя в мою постель. Ты сама залезла. Или забыла, как пришла ко мне в номер голая?

Она села на кровать, зло сверкая глазами.

— А-а, я поняла. Поняла. Ты наслаждаешься этим. Да? Поднимаешь свою самооценку. Влюбляешь в себя, а потом швыряешь. А я очередная дура. Влюбилась.

— Сожалею. Но удовольствия от этого ноль. Я не наслаждаюсь твоей болью. От того, что я опять ошибся, мне паршивее, чем тебе.

— Какая тебе боль? Ты пользовался мной! Не я тобой.

— Объяснять моих мотивов не стану. Сочтешь меня психом. Давай расстанемся нормально. Ты была отличной музой. Не порти впечатление этой истерикой. Спасибо за творчество.

Она швырнула в меня подушкой, я поймал ее и положил на комод.

— Псих? Нет, Демир, ты эмоциональный упырь! Ходячий упырь, который питается чужим талантом!

Я не обернулся. Спустился по лестнице, взял ключи от машины, вышел на воздух. Дышать здесь было легче. Темный «Бентли» стоял на гравийной дорожке.

Я сел за руль и вырулил на пустое шоссе. В салоне было тихо, а в голове до сих пор стоял ее визгливый голос.

Нажав кнопку на руле, я набрал Луку. Гудки шли долго. Ассистент явно спал, хотя обязан был оставаться на связи круглые сутки.

— Да, господин Османоглу, — голос явно сонный. Я решил не отчитывать. Секс оставил хорошее послевкусие.

— Лука, эта художница не подошла. Очередная пустышка.

Он вздохнул, я услышал скрип кровати и щелчок светильника.

— Понял, эфенди. Куда бы Вы хотели отправиться теперь? Мы объездили почти всю Европу и Азию. Турция, Италия, Китай, Франция... Скандинавию Вы, очевидно, тоже закрыли.

Я молчал, глядя, как белая разметка улетает под капот. Тишина затянулась. Лука рискнул:

— Эфенди, может, Исландия? Или Швеция?

Я поморщился. От скандинавов меня уже тошнило: их дизайнерский минимализм, их сдержанная депрессия, вечные разговоры об экологии и гендерном равенстве. Ингрид была квинтэссенцией всего этого, и я пресытился ее культурой до краев.

— Подожди, — перебил я. — А Россия? У нас же там открывается новая галерея?

В трубке повисла пауза. Я представил, как мой ассистент судорожно перебирает в памяти все предстоящие события.

— Вы правы, — ответил он наконец. — В Петербурге. Галерея современного эротического искусства. Выкупили три года назад после того скандала с видео-артом. Лично Вы там ни разу не были, эфенди.

— Тогда какого черта ты сразу не предложил поехать туда?

— Извините. Я полагал, что после... инцидента с эстонской художницей Вы избегаете постсоветского пространства.

— Эстонка была клинической истеричкой, Лука. При чем тут география?

Я чуть прибавил скорость. Идея начинала мне нравиться. Искусство, замешанное на русской тоске, морозе и великой литературе. Я никогда не работал с таким материалом. И он казался мне запредельно сладким.

— Лука, какой темперамент у русских девушек? Норвежские — холодные снаружи, внутри сжатая пружина. Агрессивные, но предсказуемые. Датские — мягкие, но слишком быстро привязываются и начинают мнить себя хозяйками. А вот русские? Какие они? — я сделал паузу, ухмыляясь. — Загадка. Все о них говорят, но никто толком не знает.

Лука помедлил.

— Я думаю, это гремучая смесь, Демир-бей. Могут быть нежными и покорными, а через секунду разбить о вашу голову бутылку. Читали Достоевского? Это как раз про них. Широта души и постоянные крайности.

Я хмыкнул.

— Русское искусство вообще удивительно, — я говорил больше для себя, чем для Луки. — Оно пропитано страданием, но при этом невероятно телесное. У них иконы и авангард парадоксальным образом связаны. Какая интересная история будет…

— Эфенди, всегда хотел спросить. А как Вы узнаете свою очередную музу? — осторожно спросил Лука.

Я прикрыл глаза, воображая будущую встречу.

— Сначала по походке. Женщина, в которой горит искра, никогда не идет прямо. Она движется так, будто плавно обходит невидимые препятствия. Затем по манере говорить. Иногда она вообще молчит, но ты чувствуешь — это молчание громче слов. Понимаешь, что у нее загадка внутри. Потом по запаху. Не духи. Уникальный собственный шлейф. Ты понимаешь, что это — твое. А потом по глазам. По глазам сразу всё видно. В них стоит голод, который нельзя утолить ни деньгами, ни славой, ни сексом. Жажда оставить свой след в искусстве. Когда я вижу такой взгляд, я уже не могу отступить.

Я встряхнул головой. Ингрид осталась там, в деревянном коттедже у холодного моря. Архив пополнился. Муза не та. Дело закрыто.

— Готовь самолет, Лука. Завтра мы летим в Петербург. Посмотрим на русскую душу вблизи.

Глава 2: Мёд и красная нить

КАРИНА

Билет на вечернее открытие я сжимала в руке очень бережно. Пять тысяч — почти недельный бюджет на краски и холсты, но я решила, что оно того стоит. Галерея Демира Османоглу открывалась в Петербурге, в старом особняке на Литейном, и мне просто повезло попасть в число тех, кто успел купить билет до того, как их раскупили.

Из дома я выходила с ощущением, что иду на что-то по-настоящему важное. Будто на выпускной или день рождение. Собрала волосы в красивый пучок, подвела глаза, накрасила губы блеском, надела чёрное платье из шелка, которое доставала только по особым случаям. Такси уже ждало у подъезда, белая машина подкатила минута в минуту.

— Куда? — устало спросил водитель.

— Новая галерея на Литейном.

Он глянул в зеркало и одобрительно хмыкнул. Я невольно улыбнулась.

Город будто ждал этого вечера. Все, кто хоть немного интересовался искусством, знали: открытие галереи Османоглу — большое событие.

Доехали за двадцать минут без пробок. У особняка я на секунду замешкалась. Старое здание с пилястрами и массивными дверями. В основной корпус была встроена стеклянная пристройка с подсветкой. Современно и красиво.

Мокрый после дождя асфальт отражал желтые огни пристройки. Мне тут же захотелось это зарисовать. Я расплатилась с водителем, поправила выбившуюся прядь и вошла.

Внутри самой галереи всё было выстроено просто и дорого: белые стены, высокие потолки, свет направлен так, что каждая картина выделялась. Я сразу заметила несколько полотен из серии «Плоть и дух» — те самые, о которых до хрипоты спорили в арт-тусовке в прошлом сезоне. Пейзажей здесь не было, только люди — обнажённые, переплетённые, пойманные в моменты, которые обычно прячут за закрытыми дверями.

Я медленно переходила от одной работы к другой, стараясь не выглядеть жадной до впечатлений, хотя внутри всё трепетало и смущалось от такого откровенного искусства.

Вокруг стояли люди с бокалами, в дорогих костюмах, смеялись светским смехом, вели приглушённые беседы. Я чувствовала себя здесь немного чужой, но оторваться от холстов не могла — в них было что-то настоящее. Страсть. Или любовь. Порой… желание.

В центре зала висела огромная картина — «Предел доверия». Я знала её по репродукциям, но вживую она поражала ещё больше.

На полотне мужчина сидел, широко расставив ноги, и держал женщину за шею. Она сидела у него на коленях, спиной к его груди, ноги в чулках разведены, на шее ошейник. Он проводил языком по её щеке, а второй рукой — у её бёдер. Лицо женщины выражало боль и наслаждение сразу. Вокруг валялись цепи, плётка, на заднем плане стояла металлическая кровать. Я подошла ближе и всмотрелась в её черты.

У меня перехватило дыхание: тёмные волосы, светлые глаза, губы — женщина на картине была на удивление похожа на меня. Я даже отступила на полшага назад и снова вгляделась.

Сходство действительно бросалось в глаза.

От картины невозможно было оторваться. От нее веяло откровенностью. Мне даже показалось, что я чувствую жар, исходящий от нее.

Я стояла и понимала, что не могу отвести взгляд. Мало того — я представила себя на месте этой женщины. Не просто представила, а захотела оказаться там, с тем мужчиной. Внизу живота заворочалось горячее, тёмное желание, и я сжала бёдра, надеясь, что никто не заметит моего состояния.

— «Предел доверия», — раздался за спиной низкий мужской голос.

Я вздрогнула, будто меня коснулись, и обернулась.

Он стоял в трёх шагах. Высокий, выше меня на голову даже с учётом моих каблуков. Чёрные густые волосы небрежно зачёсаны назад, тёмные глаза смотрели прямо на меня. Смуглая кожа, полные губы. От него пахло терпко и пряно, древесными нотами — Dior Sauvage, я узнала.

— Простите?

— Картина, — незнакомец кивнул на полотно. — Вы смотрели так, будто хотели войти в неё.

У меня загорелись щёки. Неужели мои эмоции так легко считать?

Я прижала пальцы к шее, пытаясь справиться с неловкостью.

— Я просто… — запнулась, — просто эта девушка на картине…

— Похожа на вас, — закончил он.

— Вы тоже заметили?

— Это трудно не заметить. Сходство сильное. Наверное, художник так увидел женскую красоту. Вы подходите под его видение.

Он шагнул ближе. Я инстинктивно качнулась назад и упёрлась спиной в стену. Но незнакомец больше не вторгался в моё пространство — просто встал рядом, разглядывая холст вблизи.

— Вы художница? — спросил он, не поворачивая головы.

— Да.

— Это видно.

— По чему?

— По тому, как вы смотрите. Не как покупатель. Не как любитель. Как человек, который сам хочет создавать такое. Я прав?

Я кивнула. Он оказался прав, и ещё он был до невозможности хорош собой — словно актёр из восточного сериала, где любовь всегда ранит. В его лице всё было правильное, но в глазах пряталась какая-то тёмная история. Но это нисколько не портило его, наоборот — тянуло разглядывать.

— Вы тоже художник?

— Да.

— Я так и подумала. У вас взгляд коллекционера.

— Коллекционера? — он повернулся ко мне, и я встретилась с его прямым взглядом. — Почему вы так решили?

— Потому что вы не просто смотрите. Вы оцениваете. Отбираете. Я права?

Он коротко кивнул и усмехнулся. От этого простого движения у меня по спине побежали мурашки. Что-то в его усмешке было будоражащим.

— Можно узнать ваше имя? — спросила я, сама удивляясь своей смелости. Обычно с мужчинами знакомиться мне было сложно. Если только они сами не проявляли активную инициативу.

— Демир. Демир Османоглу.

Мои ноги стали ватными. Я оперлась о стену плечом, надеясь, что он не заметит моего потрясения.

Османоглу — тот самый?… Владелец галерей, богатейший коллекционер из Турции, художник, чьи работы продают за миллионы. Человек, который создал «Предел доверия». Человек, который сейчас стоит рядом со мной и смотрит на свою же картину. Я сплю?

— Это ваша работа, — сказала я тихо. Он не ответил, наверное, посчитал вопрос слишком очевидным.

— Вы местная? — спросил он, скользнув по мне взглядом с лёгкой насмешкой.

— Да. Родилась и выросла в Петербурге.

— А по национальности вы кто?

— Это важно?

— Мне стало любопытно. У вас необычная внешность. Я бы сказал… Экзотичная. Волосы тёмные, глаза светлые.

— Мама говорит, у меня есть нерусские корни по далекой папиной линии, но, честно говоря, я не знаю, — я улыбнулась. — Настолько глубоко я не знаю своих предков.

Мужчина сдержанно улыбнулся и поправил ворот рубашки.

— А вы? — спросила я. — Говорите по-русски без акцента, но…

— Но?

— Выглядите так, будто вам больше подошёл бы Стамбул, а не Петербург.

— Вы правы. Я из Турции, из Стамбула. Русский выучил в детстве, отец часто ездил сюда по делам и брал меня с собой. Поэтому акцента нет. Я давно знаю язык.

— Поэтому открыли галерею здесь?

— Поэтому. И ещё здесь особая атмосфера — загадочная, древняя. Но Стамбул вам тоже стоит увидеть, если любите искусство.

Мы помолчали. Картина перед нами вдруг стала не так важна.

— А как вас зовут? — спросил он, скользя по моим плечам изучающим взглядом.

— Карина.

— …Карина. Скажите мне, — его голос стал ниже, мягче, — что для вас такое «предел доверия»? Не на этом холсте. Вообще.

Я замялась. Обычно я не рассуждаю о таком с незнакомцами. Но рядом с ним молчать не получалось — хотелось говорить, слышать его голос, ловить каждое движение.

— Предел доверия — это когда когда у тебя внутри срабатывает счетчик «всё, с меня хватит», — начала я, подбирая слова. — Это твоя личная красная черта. Ты можешь долго закрывать глаза на косяки, давать вторые шансы. Но в какой-то момент человек делает еще одну глупость, и ты понимаешь, что обратного пути нет. Кредит доверия исчерпан.

— Интересно, что вы стали говорить про отношения.

— Мне показалось мы говорим о теме, тесно связанной с искусством. Отношения между людьми — одна из главных его основ, почему мы хотим творить прекрасные вещи.

Я замолчала, чувствуя, как горят щёки от откровенного разговора. Демир смотрел на меня с лёгкой улыбкой.

— Почему вы так смотрите? Я сказала что-то не то?

— Мёд, — произнёс он тихо. — Ваши слова — чистый мёд для моих ушей.

Я нервно засмеялась. Что это значило? Ему правда понравилось? Или он так подшучивает? Мне, конечно, хотелось произвести впечатление на такого влиятельного человека.

— Но вас не смущает ирония? — он кивнул на картину. — То, что вы описываете, не имеет ничего общего с тем, что изображено здесь.

Я снова посмотрела на холст, на женщину с моим лицом.

— А что для вас «предел доверия», господин Османоглу? — задала я вопрос, сама не веря в свою дерзость.

Демир приблизился. Теперь он стоял ко мне всем корпусом, но смотрел на картину.

— Предел доверия в моем понимании — это абсолютная уязвимость и сознательная капитуляция. Это способность женщины полностью отпустить контроль и передать его мужчине. Даже когда ей становится по-настоящему страшно или больно, она не закрывается, потому что её вера в него сильнее инстинктов самосохранения. Она знает, что находится в полной безопасности. Это доверие, доведенное до своего абсолютного пика.

— …Ясно, — выдохнула я. — Красиво сказано.

— Скажите, вы когда-нибудь пробовали такое? — он показал на картину. — Эротическое искусство?

— Нет.

— А хотели бы стать натурщицей?

Я мотнула головой.

— Мм… — он тихо промычал, и от этого звука по моему телу прошла горячая волна. — Тогда вы не знаете, что такое настоящий предел доверия.

Я прикусила губу. Если бы он только знал, как часто по ночам я фантазировала о вещах, которые не решалась позволить себе днём. Именно эти фантазии и были моим вдохновением. Через них я нашла свою музу. Но выпускать её в свет никогда не решалась. Все мои рисунки и наброски шли в стол.

— Но разве доверие обязательно должно быть связано с болью и страхом? — вдруг возразила я. — Разве нельзя доверять без всего этого?

Демир повернулся ко мне, теперь его взгляд был направлен прямо на меня. И взгляд этот был колючим.

— Можно. Но это другое доверие. Обычное. А я говорю о том пределе, где ты перестаёшь контролировать ситуацию. Где от тебя уже ничего не зависит. Только тогда ты по-настоящему открываешься другому.

— Но это же пугает.

— Именно. И если женщина в этот момент не убегает, а остаётся и позволяет довести себя до самой грани, зная, что ей не причинят непоправимого вреда, — вот это и есть доверие. То, что я изобразил здесь.

Я замолчала, переваривая его ответ. Он говорил убедительно. В его логике было что-то дикое, но крыть такое мне было нечем.

— Но у вас интересный ход мыслей, Карина. Вы умеете красиво рассуждать, — добавил он неожиданно мягко. — Мне это нравится.

Мои мысли тем временем становились всё откровеннее при каждом его взгляде, и внизу живота становилось уж слишком горячо для такого места. Демир словно раздевал меня взглядом, не прикасаясь.

— Карина, я хочу, чтобы вы нарисовали мне свой «предел доверия», — неожиданно сказал он и отступил на шаг. Я наконец выдохнула — с облегчением и лёгким сожалением. — Не то, что вы описали словами. А то, о чём вы думаете сейчас, глядя на эту картину. И на меня.

— Но… — я хотела возразить, но он перебил.

— Пожалуйста, не отказывайтесь. Я вижу, как вы смотрите. Такое дорогого стоит, и я готов заплатить. Куплю вашу работу. Назовите любую цену после того, как закончите.

Он протянул мне визитку — простую, белую, только имя и номер.

— До скорого свидания, я надеюсь, — попрощался он. — Не сдерживайте себя. Не пытайтесь мне угодить. Рисуйте честно. Свободно. Для себя.

Я смотрела, как он разворачивается и уходит в толпу. Широкие плечи, уверенная походка — всё в нём было элитарным, дорогим. Недосягаемым для меня.

Демир Османоглу.

Я прислонилась к стене и прошептала:

— Господи, что это было?

Внизу живота всё ещё тянуло, щёки горели. Я оглядела зал, ища его глазами, но он уже исчез. Осталась только визитка и задание, от которого у меня кружилась голова.

Рисовать? Что хочу? За любую сумму? Мечта!

Я ещё не знала, чем обернётся это предложение.

Глава 3: Условие на ладони

Я всё ещё не верила своей удаче. Демир Османоглу. Тот самый. Человек, чьё имя знает вся арт-тусовка, чьи галереи открываются в самых дорогих отелях Европы, чьи картины продают за миллионы. И он разговаривал со мной! Смотрел так, будто я не просто очередная художница, а что-то большее. Что-то особенное.

Дома меня накрыло новой волной эйфории. Я разулась, бросила сумку на тумбочку и прошла на кухню. Инна, моя лучшая подруга и сожительница, сидела за столом, пила чай с зефирками и листала ленту в телефоне.

— Ты чего такая взмыленная? — она подняла бровь. — В галерее резко нахлынуло вдохновение?

— Ты не поверишь, кого я там встретила! Демира Османоглу. Лично. Он со мной разговаривал!

— Понятия не имею, кто это. Но Серкан лучше. — она откусила зефирку. Я закатила глаза.

— Демир Османоглу, Ин. Владелец галерей, коллекционер, художник.

— Угу, филантроп и миллиардер.

— Помнишь, я читала про его творчество? Его работа «Предел доверия» висит в центре новой галереи, и он…

— Ладно, ладно, — перебила она. — И что он тебе сказал? Уже предложил быть восьмой женой в гареме?

— Инна!

— Что, пошутить уже нельзя? Всё, молчу. — она отложила зефир и уставилась на меня. — Рассказывай.

Я начала издалека, но быстро выпалила всё: про картину, про разговор, про задание. Про то, как он стоял рядом и от его голоса у меня подкашивались колени. Про обещание купить мою работу, если я нарисую свой «предел доверия».

— И ты согласилась? — подруга нахмурилась. — Карин, ты его вообще не знаешь. Богатые мужики — они такие. Сначала задания, потом предложения, от которых трудно отказаться. А потом сидишь и ешь торт со вкусом слёз. Как с твоим бывшим, которого ты кинула. Хотя могла и окольцевать мужика уже. Почему бы и нет?

— Ин, мы были вместе с университета. Семь лет. Он за всё это время ни разу не сделал предложения. А когда я сказала, что пора расходиться, вдруг захотел. До этого молчал, а тут сразу и кольцо, и угрозы, что он покончит с собой, если я уйду. Рискнула. Ушла. Ничего вон, до сих пор ходит живой, счастливо продолжает жить с мамой.