Рваный ритм

— Что случилось? — она отстраняется, убирает волосы с моего мокрого лица.

— Он запер меня здесь. На всю ночь.

— Что вы тут делаете? — раздается трезвый голос отца из коридора. — Мы же договорились не заходить сюда.

Я вжимаюсь в маму. Сердце снова колотится от страха.

— Саш, какого чёрта? — мама встаёт и идёт к двери. — Ты запер её здесь?!

Я смотрю на них. Отец переводит взгляд с неё на меня. В его глазах — пустота.

— Я не помню этого.

— Потому что был пьян, — говорю я. Тишина повисает в комнате.

Отец прищуривается.

— Алина, у тебя галлюцинации. Я этого не делал.

Я смотрю на него. Потом на маму. Она подходит ко мне, кладёт руку на плечо.

— Хорошо, — говорит она мягко. — Я думаю, уход Кристины сейчас просто тяжело на тебя влияет. Ты, наверное, сама вчера пришла сюда и уснула. Я тоже так делаю иногда. Это нормально. Скучать по ней.

Я встаю. Прохожу мимо них. Выхожу в коридор. Иду в свою комнату.

Папа не помнит. Мама оправдывает его. Никто не хочет признавать своей алкогольной деградации.

Под душем я рассматриваю себя в зеркало. Следы аварии до сих пор напоминают о себе — шрамы, которые уже стали частью меня. Врачи говорили, что я чудом выжила. Иногда я думаю, что зря.

Авария отобрала у меня любимого парня и подарила металл внутри. А через три месяца не стало моей крошечной копии. Кристины.

Я не помнила первые две недели после её ухода. А когда вспомнила — это был самый страшный день в моей жизни. Хуже, чем сегодня. Хуже, чем когда-либо.

Я надеваю лёгкое бордовое платье. Свитер брать не буду, хотя знаю, что у дяди Пети в магазине стабильные восемнадцать градусов. Он специально держит прохладу, чтобы книги сохранялись, а я мерзла и ныла об этом.

К дяде Пете я заявилась только к обеду. Всю дорогу пинала камешки и думала. О том, что семья — это не место силы. О том, что я устала. И о том, что единственное место, где мне сейчас хорошо — этот дурацкий холодный книжный на Садовой.

— Явилась, — бурчит дядя Петя из-за газеты. — А я уж думал, ты решила сменить место дислокации.

— Я польщена, что Вы заметили моё отсутствие, — улыбаюсь ему, проходя внутрь.

Он откладывает газету и внимательно смотрит на меня поверх очков. Я знаю этот взгляд. Сейчас начнутся расспросы.

— Ты сегодня рассеянная какая-то, — замечает он.

— Я вообще необычная, Петр Сергеевич. — Я плюхаюсь в своё кресло. — Такая необычная, что, если хотите знать моё мнение, совершенно неисправимая.

Старик фыркает и снова утыкается в газету. Я мысленно даю себе пять — пронесло.

Достаю книгу, вставляю один наушник. Дядя Петя постоянно раздражается на меня за это, что нельзя читать и слушать музыку одновременно. Говорит, мозгов не хватит. Он просто не знает, что я — чемпионка по многозадачности.

Я читаю час. Потом мне становится скучно. Встаю, подхожу к его письменному столу.

— Вам что-нибудь нужно?

Дядя Петя отмахивается, даже не поднимая головы. Я сдерживаю желание показать ему язык. Вместо этого врубаю в наушниках Old Time Rock & Roll на полную и направляюсь вглубь магазина.

Здесь, в дальнем конце, между стеллажами с философией и психологией, есть небольшое свободное пространство. Идеально для танцев. А я, между прочим, обожаю придумывать движения.

Платье совсем не мешает. Наоборот. Я закрываю глаза и даю волю телу. Пусть колено ноет, пусть мышцы скованы.

Начинаю кружиться на месте, останавливаюсь, трясу головой. В ход идут пластичные движения и покачивания бедрами. Начинаю опять кружиться, чуть не теряя равновесие от такого мощного вращения на уставшую голову. Врезаюсь плечом в стеллаж. Проклинаю его от всей души сквозь зубы. И когда открываю глаза...

Он стоит в конце ряда. Тот самый парень, что запал мне в голову.

Его тёмные глаза смотрят прямо на меня.

Я замираю. Наушник выпадает из уха, музыка стихает. Надеюсь, он не видел этот мой коронный номер прямиком из дурки. Хотя, судя по выражению его лица — видел. Всё видел.

Щёки заливаются краской. Я смотрю на свои кеды, потом снова на него. Мне кажется, это галлюцинация. Но нет. Он стоит здесь, высокий, нереально красивый, в своей чёрной куртке, и смотрит на меня. Взгляд скользит по платью, останавливается на моей ноге. Я машинально прячу покалеченную ногу за здоровую, принимая довольно странную позу. Будто в туалет резко приспичило.

— Привет, — выдыхаю я.

Его глаза тут же встречаются с моими. И в этом взгляде — всё та же ледяная бездна. Каждый раз, когда он смотрит на меня, мне кажется, он читает все мои секреты.

— Что ты здесь делаешь? — спрашиваю я, готовясь к тому, что он сейчас развернётся и уйдёт. Но нет. Стоит.

— Что у тебя на руке? — его низкий голос заставляет сердце пропустить удар.

— На руке? — тупо переспрашиваю я. На руке у меня чистая кожа, мечты о питерском солнце и, возможно, остатки шоколадки, что я съела сегодня утром.

Он хватает меня за предплечье. От его прикосновения по коже бегут сумасшедшие мурашки. Я почти задыхаюсь. Почему я так реагирую? У меня что, разгон подростковых гормонов в двадцать два года?

Он слегка приподнимает мою руку и рассматривает синяк чуть выше локтя. Там, где вчера меня держал отец, пока тащил в комнату сестры. Дневной свет из окна подсвечивает его безжалостно.

— Ударилась, — говорю я легко.

Он отпускает мою руку и смотрит на меня сверху вниз.

— Занимаясь чем?

— Сексом, — выпаливает мой рот, прежде чем мозг успевает его остановить.

Господи. Я девственница. Да, до этого я только целовалась и ходила за ручку с Глебом. Я вообще не знаю, что такое… секс. Откуда это вообще взялось в моей голове?

Одна его бровь медленно ползёт вверх. Взгляд опускается на мою ключицу. Мне хочется провалиться сквозь пол этого книжного прямо в метро.

— Сексом, — повторяет он, и от того, как он произносит это слово, у меня внутри всё переворачивается. — А почему тогда синяк на руке, а не... — он делает паузу. — В другом месте?

Я открываю рот. Закрываю. Снова открываю. Я — человек, который никогда не теряет дар речи, — стою и хлопаю глазами, как выброшенная на берег рыба.

— Что ты здесь делаешь? — наконец выдавливаю я, меняя тему с катастрофической скоростью.

— Мне нужна книга, — он прислоняется к стеллажу.

— Какая книга?

Он молчит. Просто смотрит. Я начинаю нервно теребить подол платья. Он замечает это движение, и его взгляд снова прожигает меня.

— Как ты меня нашёл?

— Я не искал.

— Тогда как?

— Твоя заставка на телефоне, — кивает он на мою руку. — В прошлый раз, когда ты тыкала мне в лицо этим стаканчиком, я увидел твой экран с этим книжным. Решил зайти, когда понадобилось.

Я смотрю на него и чувствую, как внутри что-то теплеет. Неужели он запомнил? Специально? Или просто мимо проходил? Чёрт его разбери.

— Хорошо. — Я разворачиваюсь и иду вдоль стеллажей. — Какую книгу Вы хотели бы, уважаемый читатель?

Он идёт за мной. Молчит. Я останавливаюсь, оборачиваюсь.

— Вы вообще понимаете, что для того, чтобы получить книгу, нужно хотя бы сказать, какая Вам нужна? Или Вы надеетесь, что она сама в руки прыгнет?

— Ты всегда так много болтаешь? — цедит он.

— Только когда нервничаю. А Вы действуете мне на нервы.

Я отворачиваюсь и начинаю шарить взглядом по полкам. Научпоп, психология, мотивационная литература. Что ему может быть нужно? «Как перестать быть мудаком за 30 дней»? Есть такая?

— О, я знаю для Вас идеальную книгу, — я снимаю с полки тонкую брошюру и протягиваю ему. — «Как быть хорошим человеком. Для чайников».

Его глаза ядовито сужаются.

— Думаешь, ты смешная?

— Да. А ты слишком серьёзный. Тебе бы расслабиться.

Я ставлю брошюру на место и иду дальше. Чувствую его присутствие за спиной. Он идёт следом, и от этого у меня перехватывает дыхание.

Мы доходим до раздела с биографиями. Я останавливаюсь, делаю вид, что изучаю корешки. На самом деле я пытаюсь унять сердцебиение.

Его запах окутывает меня раньше, чем я понимаю, что он подошёл вплотную. Никакого резкого парфюма. Просто его собственный запах. Чистота, кожа, табак и что-то тёплое, почти сладкое.

Я замираю. Его рука ложится на полку прямо рядом с моим плечом. Я чувствую тепло его тела, даже не касаясь его.

— Знаешь, — говорит он низко, почти в самое мое ухо, — думаю, ты врёшь.

— Вру? — мой голос срывается на писк. Позор.

— Про синяк. — Его пальцы касаются моего локтя. — Какому парню хватит терпения остаться с тобой надолго, чтобы успеть тебя... — он делает паузу, и я чувствую, как горят мои щёки, — трахнуть. С твоим-то языком без костей.

Я резко поворачиваюсь к нему. Мы стоим так близко, что я вижу свое отражение в его зрачках. Чёрных, глубоких, бесконечных.

— Жесть, — говорю я, стараясь, чтобы голос больше не пищал, — ты такой грубый.

Он кривит губы в усмешке и отстраняется. Идёт дальше по ряду. А я стою, приросшая к полу, и пытаюсь отдышаться.

— Но не всегда, — говорю я ему в спину. — Я знаю, в тебе есть доброта, Красавчик. Ты просто её прячешь.

Он оборачивается. Взгляд — убийственный. Если бы взглядом можно было убивать, я бы уже лежала на полу среди книг по психологии.

— Ты ни черта не знаешь.

— О, я тогда узнаю, — улыбаюсь я. — Узнаю обязательно!

Я подхожу к нему, обхожу кругом, рассматривая. И снова утыкаюсь взглядом в его спину. Широкие плечи, напряжённые мышцы шеи. Мне безумно хочется до них дотронуться. Просто провести пальцами.

Я отворачиваюсь и делаю вид, что ищу книгу. Нахожу потрёпанный томик «Искусство папье-маше». Идиотизм. С ним наперевес я поворачиваюсь, чтобы показать ему.

И врезаюсь лицом в его грудь.

Он стоит прямо за мной. Моё лицо на уровне его ключиц. Я смотрю на татуировку, выглядывающую из-под ворота его футболки, и забываю, как дышать.

Его рука ложится на полку с другой стороны от меня. Я в ловушке. Между ним и стеллажом. Книга с папье-маше зажата в моих руках, как щит.

— Что ты делаешь? — шепчу я, не в силах поднять глаза.

— Хочу кое-что проверить, — его голос звучит где-то надо мной.

Он берёт книгу из моих рук и кладёт на полку. Я сглатываю. Смотрю на его руки. Татуированные, сильные. Пальцы, которые могли бы...

Он проводит кончиками пальцев по моей руке, от локтя до запястья. Очень медленно. Очень легко. Мурашки бегут табуном.

— Ты дрожишь, — замечает он.

— Холодно, — выдыхаю я.

— Врёшь.

— Нет. Здесь вообще-то всего восемнадцать градусов. Такая температура очень комфортная для… книг. И я…

— Замолчи.

Он поднимает моё лицо за подбородок. Смотрит в глаза. Долго. Так долго, что я начинаю тонуть в этой черноте.

— Не надо, — почему-то шепчу я.

— Думаешь, я тебя поцелую?

Он наклоняется. Медленно. Медленнее, чем можно выдержать. Я закрываю глаза.

— Я не целуюсь с теми, кого не выношу, — слышу я его голос прямо у своих губ.

Открываю глаза. Он стоит вплотную, но не касается. Смотрит с лёгкой усмешкой.

— Ты меня даже не знаешь, чтобы делать такие выводы, — выдыхаю я. — Я Алина, кстати. И узнав меня поближе, ты поймешь, что «не выносить» меня просто невозможно. Я душка по природе. А тебя, кстати, как зовут? Это уже смешно не знать имен друг друга.

Он молчит. Разглядывает моё лицо. Я не отвожу взгляда.

— Алексей, — говорит он наконец.

Алексей. Имя, которое ему безусловно идёт. Твёрдое, мужское, с холодной ноткой.

— Очень приятно, Алексей. — Я протягиваю руку, как для рукопожатия. — Будем знакомы.

Он смотрит на мою руку, потом на меня.

— Ты всегда такая?

— Какая?

— Наглая в край.

Я опускаю руку с неизменной улыбкой.

— Только когда мне что-то очень нужно.

— И что тебе нужно конкретно от меня?

— Пока не знаю, — честно отвечаю я. — Но с тобой интересно.

Он усмехается. Настоящей усмешкой, которая меняет всё его лицо. Делает его почти мальчишеским.

— Ну и бред.

— Тебе же тоже со мной интересно. Не отрицай это.

Он кривится.

— Нет.

— Тогда зачем ты пришёл?

Он молчит. Отстраняется, подходит к полке и снимает с неё тонкую книгу в чёрной обложке.

— За этим, — говорит он, показывая мне. «Анна Каренина».

— Читаешь Толстого на досуге?

— Не люблю читать. Это для работы.

— И как тебе понадобится «Анна Каренина» в ночном клубе?

— Там готовят вечеринку по мотивам. Нужно знать контекст.

Я смотрю на него и чувствую небольшую досаду. Он правда здесь только из-за книги?

— Спасибо, — неожиданно говорит он.

— За что?

— За книгу, конечно.

— Обращайся. — Я улыбаюсь. — Всегда готова помочь красивым парням.

— Красивым? — он выгибает бровь.

— Ага. И не говори, что не считаешь себя красивым. Я не поверю.

Он качает головой, но в его глазах — усмешка.

— Я ухожу.

— Надеюсь, скоро увидимся? Теперь ты знаешь где меня найти.

Он идёт к выходу. Я смотрю ему вслед. Красивая походка. Уверенная. Хищная. Мой внутренний голос кричит: «Дура, он же ледышка!» Но внутренний голос пусть идёт лесом. Потому что лед это замерзшая вода. А любую воду можно разморозить теплом.

В дверях он замирает. Оборачивается.

— Твой телефон.

— Что?

— Дай свой телефон.

Я подбегаю к нему и протягиваю свой разблокированный айфон. Он быстро что-то набирает. Экран загорается новым контактом в записной книжке: «Алексей».

— Не пиши мне. Я сам напишу, когда время будет, — говорит он. И выходит.

Я смотрю на экран. Потом на дверь. Потом снова на экран.

— Алина, — доносится голос дяди Пети из его кресла, — ты чего там застыла? Опять в облаках витаешь?

Я подхожу к нему на ватных ногах, сажусь на подлокотник и показываю телефон в ступоре.

— Это был он. Пришёл сам. Спросил мой номер.

Дядя Петя снимает очки и близоруко щурится на экран.

— Ну надо же, — говорит он. — Вот это поворот событий.

Я улыбаюсь и смотрю в окно. За ним вечер, моросящий дождь и бесконечные крыши. А у меня в груди — щенячий восторг и предчувствие чего-то большого.

— Алексей, — шепчу я. — Будешь моим, Алексей. Я растоплю твой лед. До последней льдинки.

Глава 6

Питер в августе — это наркотик. Особенно если ты родилась здесь и впитала его сырость с молоком матери. Я люблю гулять по городу. Всегда любила. С детства могла бродить часами, задрав голову, разглядывая карнизы, лепнину, балкончики с чугунными решетками.

Но после аварии всё изменилось.

Правая нога напоминает о себе каждые полчаса. Врачи говорили: гулять можно, но с умом. Километр, может, два. Потом начинается боль, и ты вспоминаешь, что после аварии твоё тело уже не то, что раньше.

Сегодня я переоценила свои силы. Сознательно. Потому что иногда хочется плюнуть на запреты и просто дышать городом, даже если потом придётся расплачиваться.

Забрела на Петроградскую сторону, разглядывая доходные дома. Эти здания с эркерами, башенками и майоликовыми вставками — моя слабость. Я могу стоять перед ними вечность, представляя, кто жил тут сто лет назад, какие тайны хранят эти стены.

Останавливаюсь у дома с совой на фасаде. Сова смотрит на меня круглыми глазами, и я улыбаюсь ей, как старой знакомой.

— Привет, — шепчу. — Я тоже не высыпаюсь.

Достаю телефон. 22:15.

Черт.

Домой ехать минимум сорок минут. А если добираться на общественном транспорте с моей ногой — все пятьдесят пять. Родители уже точно на взводе. Я знаю этот сценарий: чем дольше меня нет, тем тяжелее будет возвращаться домой.

Мысленно прокручиваю ситуацию. К тому моменту, как я доберусь до дома, все алкомаркеты в нашем районе будут закрыты. Один магазинчик работает до одиннадцати, но мне ещё до него топать. А отец ждёт свою бутылку. Если приду домой с пустыми руками...

Лучше не думать об этом. Но думать приходится.

Оглядываюсь. Петроградка — место дорогое, но алкомаркеты есть везде. Замечаю вывеску «Винный погребок» через дорогу.

Хромая, перехожу улицу.

Внутри пахнет деревом и дорогим алкоголем. Бутылки стоят ровными рядами, ценники кусаются. Я подхожу к прилавку, за которым скучает девушка в идеально белой блузке.

— Добрый вечер, мне бы... — начинаю я, но она перебивает профессиональной улыбкой.

— Паспорт покажите.

Я замираю.

— Простите?

— Паспорт, пожалуйста. Без него не могу продать.

Я лезу в карман джинсовой юбки, прекрасно зная, что там пусто.

— Блин. Кажется, оставила его дома. Честно, мне двадцать два, просто я забыла...

Девушка качает головой, но в её взгляде появляется что-то похожее на сочувствие.

— Понимаю Вас, но у нас правила. Штрафы огромные, сами понимаете.

Я стою, чувствуя, как к глазам подступают слёзы. Не от обиды — от отчаяния. Но я же мудрая, да? Я же сильная. Просто день не задался.

— Эй, — раздается сбоку.

Поворачиваюсь. У стеллажа с недорогим виски стоит мужик лет сорока, в потертой джинсовке и с усталым, но добрым лицом. Типичный питерский работяга.

— Чего, паспорт забыла?

— Ага.

Он усмехается в усы.

— Бывает. Тут на Петроградке с этим строго. Но я знаю одно место.

Я настораживаюсь.

— Какое?

Он подходит ближе, понижает голос:

— Бар есть тут недалеко, на Гатчинской улице. «Раскольников» называется. Там бармен нормальный мужик, если попросишь по-человечески — войдёт в положение. Только не светись особо. Скажешь, от Виктора. Он поймёт.

Я смотрю на него с сомнением.

— А Вы чего туда не ходите?

— А мне и тут хорошо, — он подмигивает и берёт с полки бутылку. — А тебе, красавица, советую поторопиться. Через час там народу будет — яблоку негде упасть.

Я киваю, бормочу «спасибо» и вылетаю из магазина.

Гатчинская улица. Бар «Раскольников». Интересное название. А главное — какой мотив так называть бар?

Нога ноет, пока я плетусь по вечернему городу. Тупая боль пульсирует в колене, напоминая, что гулять без оглядки на последствия я больше никогда не смогу. Глупая, наивная я. Думала, прогулка вылечит душу? А вылечивать придётся ногу от таких гуляний.

Нахожу этот бар минут через пятнадцать. Вывеска неоновая, тусклая, «Раскольников» горит красным. Вход тёмный, изнутри доносится гул голосов и музыка.

Открываю дверь — в уши бьёт басами. Народу полно, танцпол мельтешит в полумраке, кто-то уже в хлам. Чувствую себя героиней фильма, которая зашла не в тот кадр.

Протискиваюсь к барной стойке. В голове пусто, паспорта нет, выгляжу я лет на семнадцать. Просто отлично.

— Принимаем заказы! — кричит бармен, мелькая передо мной.

Светлые волосы падают на глаза, руки двигаются с бешеной скоростью, но он успевает мне улыбнуться.

— Молчишь, красавица, что будешь?

Сердце колотится сильно-сильно.

— Водку, — говорю я максимально уверенно.

Бармен приподнимает бровь.

— Крепковато для такой малышки.

— Не крепковато, — стараюсь, чтобы голос звучал твёрдо. — Я вообще-то взрослая малышка уже.

Он усмехается, продолжая смешивать коктейли.

— Паспорт есть?

— На работе в сейфе остался.

Он фыркает.

— Оригинально. А на вид тебе сколько?

— Сколько?

— Ну, дай угадаю... Восемнадцать с хвостиком?

— Мне тридцать один, — говорю я с каменным лицом.

Он заливисто смеётся, запрокидывая голову.

— Ладно, уговорила. Только если тебя накроют — ты меня не видела, договорились?

— Договорились.

Он ловко наливает мутноватую жидкость в стакан, протягивает мне.

— Держи.

Я лезу в карман за тысячной купюрой, параллельно спрашивая:

— А можно мне всю бутылку?

— Чего?

— Ну, всю бутылку.

Бармен замирает на секунду, потом снова смеётся.

— Серьёзно?

— А что такого?

— Да ничего, просто впервые вижу, чтоб алкоголь навынос просили, — он роется под стойкой. — Держи.

— Спасибо, — я сую ему тысячу, забираю бутылку.

И в этот момент сзади раздаётся голос, от которого у меня внутри всё переворачивается.

— Какого чёрта тут происходит?

Замираю от знакомого голоса. Медленно поворачиваюсь.

Алексей.

Стоит, сложив руки на груди, прислонившись плечом к колонне. Чёрная футболка, тёмные джинсы, этот его вечный взгляд исподлобья. Он смотрит на бутылку в моих руках, потом на меня.

— Привет, — выдыхаю я.

Он молча подходит, забирает у меня бутылку, открывает крышку и выливает содержимое в раковину за барной стойкой. Я смотрю на это с ужасом.

— Ты совсем больной? Я заплатила за нее!

— Что ты здесь делаешь? — спрашивает он спокойно, но в голосе — презрение.

— Покупаю себе выпить.

— Водку. Которую тебе, судя по лицу, даже нюхать рано.

Бармен переводит взгляд с меня на него и обратно.

— Леш, это твоя знакомая?

— Работай, — бросает он, даже не глядя в его сторону.

Бармен пожимает плечами и отходит к другим посетителям.

Я смотрю на Лешу снизу вверх.

— Мне можно. Мне двадцать два.

— Выглядишь на пятнадцать.

— Спасибо.

— Это не комплимент.

— Тогда почему он мне нравится?

Он медленно наклоняется ко мне, опираясь руками о стойку.

— Кто знает, какая хрень тебе может нравиться?

— Фу. Некрасиво.

— Как ты вообще сюда попала?

— Виктор посоветовал.

— Кто?

— Мужик из винного магазина. Сказал, тут понимающие люди работают. Продадут без паспорта.

Леша кривит губы.

—С кем ты общаешься. Хотя чему я удивляюсь?

— Ну и что? Я же купила.

— Купила она, — он качает головой. — Сейчас поедешь домой. Без этого.

— Мне нельзя без этого, — вырывается у меня.

Он смотрит внимательнее. Взгляд темнеет.

— Это ещё почему?

Я открываю рот, чтобы ответить, но сзади раздаётся пьяный голос:

— Девушка, а девушка, угостите сигареткой?

Чья-то рука ложится мне на плечо. Я вздрагиваю.

Леша молниеносно выпрямляется, его рука перехватывает чужое запястье.

— Руки чешутся — иди к шлюхам, — цедит он сквозь зубы.

У мужика глаза становятся по пять копеек. Думаю, у меня тоже.

Мужик отшатывается, натыкается на его взгляд и быстро исчезает в толпе.

— …А ты здесь работаешь? — спрашиваю я, когда он поворачивается ко мне.

— Работаю.

Бармен вставляет вскользь:

— Он владелец.

Я стараюсь не округлять глаза. Блин, какой же он крутой…

— Классное место. — я оглядываюсь, делая комплимент заведению, но он никак не реагирует на это. Стараюсь больше: — Красивое название для бара. «Раскольников». Как в книжке?

— Не читаю книжек, — бросает Леша.

— Зря. Так почему такое название?

— Не я выбирал.

— А ты говорил, что ты менеджер в ночном клубе. Получается, это и бар, и клуб в одном флаконе?

Он раздражённо смотрит на меня.

— Много болтаешь, как обычно.

— Только когда нервничаю.

— И часто ты нервничаешь?

— Последние две недели — постоянно.

В его глазах мелькает что-то похожее на усмешку.

Я кусаю щёку изнутри. Он не понимает. Никогда не поймет.

— Мне всё ещё нужна водка, — твёрдо говорю я.