Рваный ритм

Глава 1

Раньше я думала, что дом — это место силы. Приходить домой было лучшим, что могло случиться за день.

Звуки маминого смеха на кухне, папины дурацкие шутки, запах чего-то вкусного... Это было моим личным раем все детство. Никогда в жизни не думала, что однажды я буду затыкать уши подушкой, потому что за стеной ор и грохот бьющейся посуды станут моей реальностью.

Я вжимаю подушку в уши сильнее, когда очередная тарелка — кажется, из того самого сервиза, что покупали к маминому сорокалетию бабушка с дедушкой — разлетается вдребезги о стену.

Я плачу. Каждый раз плачу, сколько бы это ни повторялось.

И дело даже не в том, что мне страшно.

Дело в том, что это всё из-за меня. Вся эта хрень — моя вина.

Два года назад всё было по-другому. Два года назад я не ненавидела собственный дом.

Шаги в коридоре. Тяжелые, пьяные, мамины.

Я быстро вытираю лицо, шмыгаю носом и часто-часто моргаю, чтобы хоть немного снять красноту.

Дверь открывается, и она вваливается внутрь, цепляясь за косяк. Я вскакиваю с кровати и подхватываю маму под руки. Моя комната — единственное место, которое они ещё не разнесли. Я не хочу, чтобы оно разделило судьбу кухни. Поэтому я держу здесь всё: свои тарелки, свои любимые чашки, свои книги. Всё, что можно разбить, я прячу в ящиках комода. Потому что на кухне ничего целого не остаётся.

— Мам, держись, — тяну я её, пытаясь удержать этот пьяный кулёк.

Она хватает меня за волосы, чтобы не упасть, и я закусываю губу, чтобы не заорать. Она не специально. Просто не контролирует себя.

— Алина, — мычит она, едва ворочая языком. — У нас выпивка закончилась.

Сердце падает в пятки. А я-то, дура, надеялась, что она просто пришла обнять меня.

— Хорошо, мам, — шепчу я, усаживая её на край кровати. — Просто посиди тут.

— Сгоняй в круглосуточный, — она пытается улыбнуться, но выходит криво и страшно. — Купи нам с отцом.

Я поправляю спортивные штаны и убираю волосы с её лица. Ненавижу этот город. Ненавижу эти чёртовы круглосуточные магазины на каждом углу. Ненавижу, что купить бутылку можно в любое время дня и ночи, если доплатить сверху. Мои родители это обожают.

— Мам, мне не пропадут, — напоминаю я тихо. — Уже за полночь.

— Продадут! — рявкает отец из коридора, и я подпрыгиваю на месте.

Он стоит в дверях, набычившись, и смотрит так, что хочется провалиться сквозь пол.

— А если нет, пап? — мямлю я, нервно теребя край футболки.

— Иди к Михалычу, — цедит он сквозь зубы. — Он продаст. Ему плевать.

Я смотрю то на него, то на маму.

— Я не знаю, где живёт этот Михалыч, — почти шепчу я.

Папа со всей дури бьет кулаком по дверному косяку. Я вздрагиваю так, что, кажется, зубы лязгают.

Он не монстр. Я это знаю. Когда он трезвый, это совсем другой человек. Но когда он пьяный — он превращается в монстра.

— На Проспекте Ветеранов, за мясным магазином, — цедит он. — Ты знаешь. Иди.

Я сижу, вжав голову в плечи, и молюсь, чтобы он просто отстал.

— Или мне прийти с ремнем? — голос отца звучит так, что в горле пересыхает, а тело подчиняется раньше, чем мозг успевает осознать приказ.

Я срываюсь с места, не глядя на него. Потому что знаю: если он встанет сам — будет хуже. Я не хочу проверять, что значит «хуже» сегодня. Но это же только когда он пьёт. Только когда он пьяный. Трезвый он бы никогда...

Натягиваю толстовку, зашнуровываю кеды. Отец суёт мне хрустящую тысячную купюру в карман куртки.

— Будь осторожна, доча, — доносится мамин голос из моей комнаты, когда я выхожу в коридор.

Проверяю телефон. 22:38.

Спускаюсь по лестнице, перешагиваю через осколки на кухне. Потом уберу. Когда вернусь.

Беру ключи от маминой старой «Лады» — убитой, дребезжащей, но любимой. Выскальзываю на улицу.

Сажусь за руль. Глубокий вдох. Выдох. Ритуал перед каждой поездкой. Я ненавижу водить. У меня от этого почти сердечный приступ каждый раз. Но пассажирское сиденье — хуже. С пассажирским сиденьем у меня связаны другие воспоминания.

Я прикрываю глаза, мысленно переносясь в болезненные воспоминания.

— Алинка, хочешь мороженого? — он поворачивает ко мне голову. Правая рука лениво лежит на руле.

Я улыбаюсь ему в ответ. Он знает, как я люблю это дурацкое клубничное мороженое.

— Глупый вопрос, — качаю головой и улыбаюсь ещё шире.

Он сдвигает затемненные очки на нос и смотрит на меня поверх них. У него такие тёплые карие глаза.

— Ты сумасшедшая.

— Только не говори, что ты это только что понял.

Трясу головой, прогоняя видение. Щипаю себя за руку, возвращаясь в реальность.

Паркуюсь у торгового центра. Днём здесь жизнь кипит — люди ходят, улыбаются, таскают пакеты из «Ленты». Но ночью всё вымирает. Только редкие фонари горят тусклым светом, и вокруг слишком темно для моего спокойствия.

Я никогда не любила темноту.

Вылезаю из машины, обхватываю себя руками. Иду медленно — я всегда хожу медленно, с детства.

Позади слышен смех. Громкий, пьяный, компанейский. У меня сердце уходит в пятки. Когда магазины закрываются, здесь начинается молодежный движ. Бары, клубы, всё такое.

Из-за моей черепашьей скорости группа быстро меня нагоняет. Сердце почти успокаивается, когда они проходят мимо, даже не взглянув на меня. Спасибо и на этом.

Их всего пятеро. Две девчонки, три парня. Идут себе, ржут. Я смотрю им вслед. Они явно друзья. Или просто очень хорошо нажрались, чтобы стать ими на эту ночь. Но мне нравится думать, что они друзья. Что они знают друг друга с детства, ходили в один садик, потом в школу, а теперь, когда им уже за двадцать, встретились, чтобы вспомнить былое.

Я улыбаюсь, но стало как-то грустно. Потому что у меня друзей нет. Вообще. Мои друзья — это подушка, одеяло, любовные романы, которые я перечитывала по десять раз, и дядя Петя из букинистического кафе на Садовой. Ему под семьдесят, он глуховат на одно ухо, и это идеальный вариант, потому что он не слышит половины моей болтовни. Но он добрый. Он всегда был добрым ко мне. Даже когда родители ещё не пили.

Конечно, я хочу нормальных друзей. Живых. Которые будут со мной тусоваться и переписываться в мессенджерах.

Я пыталась. Но в школе — не вписалась. Во взрослой жизни — тем более.

Я не знаю, где моё место. Такое чувство, что я стою на пороге, вот-вот сделаю шаг, и меня кто-то дёргает назад.

Наверное, дело во мне. Я слишком много болтаю. Это с детства. Когда нервничаю — вообще молчать не могу.

Но дядя Петя не жалуется. Он просто подставляет мне своё глухое ухо, и я тарахчу весь вечер рядом с ним за чашкой чая.

Грохот банки об асфальт выбивает меня из мыслей. Та же компания стоит над чем-то впереди. Один выливает остатки пива на это «что-то». Другой пинает. У меня сердце сжимается. Я не вижу, что там, но это явно что-то живое. Или кто-то.

Они заканчивают так же быстро, как начали, и уходят, гогоча, как ни в чём не бывало.

Я ускоряю шаг. Подхожу ближе к тому месту — и зажимаю рот рукой.

На обочине сидит старый бомж. Собирает свои пожитки, которые разлетелись по асфальту. Заметив меня, он вжимается спиной в стену, в глазах — животный страх.

— Доченька, — трясутся его губы, — я ничего... я не хочу проблем...

— Да что Вы! — говорю я как можно мягче. — Я Вам ничего плохого не сделаю!

Но он всё равно боится. У меня сердце разрывается.

Я медленно приседаю на корточки рядом с ним и начинаю собирать его пожитки — тряпки, какие-то пакеты, картонки.

— Они Вас не сильно задели? — спрашиваю осторожно.

— Я в порядке, спасибо, — старик улыбается беззубым ртом, и мне хочется плакать.

— Вот... — я лезу в карман толстовки и достаю ту самую тысячу, что дал мне отец. — Возьмите. Купите себе еды. Или куртку потеплее.

Он смотрит на деньги, потом на меня.

— Ты чего это, дочка? — шепчет он. — Ты... зачем это?

— Возьмите, — я сую купюру в его грязную руку. — Пожалуйста. Мне не жалко.

— Спасибо, — он смотрит на деньги, потом на меня, и глаза у него становятся мокрыми. — Спасибо тебе, родная! Дай бог тебе здоровья!!

— И Вам, — улыбаюсь я и встаю. — Берегите себя.

Иду дальше. В кармане пусто, в голове пусто, а на душе — странное тепло.

Да, мне влетит от родителей. Может, даже по-настоящему. Но этот старик сейчас согреется и поест, а мои родители и без этой тысячи найдут, как напиться.

Иду по главной улице. Фонтан в центре площади светится одиноко. Дальше — самая стрёмная часть района. Бары. Клубы. Подозрительные типы с закладками. Днём тут кафешки, миленько так. Ночью — притон. Но другой дороги нет.

Я глубоко вздыхаю и ныряю в эту темноту. Иду, стараясь не смотреть по сторонам, пока не замечаю фигуру на скамейке.

Ещё один бездомный?

Я подхожу ближе. И чем ближе, тем сильнее хочется развернуться. Аллея такая узкая. Темная. Безлюдная. И что самое ужасное — это единственный путь к машине.

Нет. Это точно не очередной бездомный. Я вижу очертания челюсти. Широкие плечи, обтянутые кожаной курткой. Руки, которые явно знают, что такое спортзал. Идеальный профиль, подсвеченный отдаленным фонарем.

Незнакомец вдруг резко поворачивает голову и смотрит прямо на меня. Темно, не разглядеть его лица. Но я чувствую его взгляд. Кожей. И в животе что-то ёкает. Бабочки, что ли? Какие, к чёрту, бабочки, Алина? Ты вообще соображаешь??

— Простите, — выпаливаю я, пока мозг не успел меня остановить. — Я уже ухожу. Вы же не маньяк?

Заткнись, Алина.

Он молчит.

— Не отвечайте, — быстро добавляю я, аккуратно проходя прямо перед ним. — Забудьте.

Он молчит. Просто сидит и смотрит. Или даже не смотрит — уставился куда-то в пространство. Может, он глухой? Или просто игнорит? Или прикидывает, как меня прикончить?

— Извините, — мямлю я и делаю шаг в сторону, пытаясь не задеть его длинные ноги, которые у него вытянуты.

И как на зло, тут же спотыкаюсь о его ботинок. Ну конечно! Потому что иначе быть и не могло.

Лечу на асфальт, выставив руки, но удар так и не наступает. Меня ловят. Сильные руки, стальная хватка.

— Господи, простите! — тараторю я, выпрямляясь. — Я обычно не такая неуклюжая, честно! Просто тут очень темно, а Вы ногу выставили, ну, не специально, наверное... С Вашей рукой всё в порядке? Вы меня поймали, я, конечно, легкая, но мало ли...

Он молчит. Коротко прочищает горло. Я убираю волосы за ухо и понимаю, что несу полную чушь.

— Простите, я просто хотела сказать, что Вы не похожи на человека, который поставил бы мне подножку.

— …Ты закончила?

Его голос… Господи, какой у него голос! Низкий, хрипловатый, с лёгкой усмешкой.

Я хочу увидеть его лицо. Очень хочу.

— Да! — выдыхаю я. — Закончила.

Он встаёт. Возвышается надо мной, как скала. Мне даже голову приходится задрать.

Незнакомец начинает уходить.

— До свидания! — кричу я максимально быстро.

Он останавливается. Оборачивается. Я вижу только его силуэт, но сердце колотится, как если бы он был рядом.

— Может, сходим как-нибудь... ну, не знаю... за кофе? — несу я, понимая, что это лютая наглость.

Он молчит. Секунду смотрит на меня, потом разворачивается и уходит.

Всё.

Я снова одна.

Что со мной не так? Почему я не могу просто заткнуться и быть нормальной? Да я даже в лицо его не видела!

Я выдыхаю, тру лицо ладонями и плетусь к машине.

В 23:15 нахожу маленькую кофейню в конце улицы. Захожу, сажусь за столик. В голове бардак. Вечер — полный провал.

Я сижу и тупо смотрю в стол. Думаю о том парне. Красивый, наверное… С таким голосом просто не может быть уродом.

— Что будете? — спрашивает уставшая официантка.

— У меня нет денег, — говорю я честно.

Она смотрит на меня как на дуру и уходит.

Я сижу ещё пару минут, потом меня выставляют.

Иду домой и думаю, что скажу отцу. Денег нет. Выпивки нет. Будет весело.

Но в глубине души я всё ещё чувствую руки незнакомца на своей талии. И этот голос…

Он сказал всего три слова. Но я готова была слушать их вечность.

Завтра пойду к дяде Пети. Буду болтать без остановки. Он единственный, кто меня слушает. А этого парня я больше не увижу. Я даже лица его не разглядела. Только силуэт. Только голос. И руки.

Господи, Алина, соберись! Но внутри всё равно щемило от пережитого.

Я та ещё дура. Клинический случай.

Глава 2

Я паркуюсь во дворе и еще секунду сижу в машине, тупо глядя на лобовуху. В «Ладе» холодно, двигатель тихо тикает, остывая, а у меня в ушах до сих пор стоит тот голос. Его.

Вздыхаю, тру ладонями лицо и вылезаю из машины. Во дворах темно, фонарь под окнами давно разбили, и я на автомате обхожу стороной темный угол у помойки. Там вечно кто-то тусуется, а настроения объяснять алкашам, что у меня нет мелочи и сигарет, нет ни малейшего.

Наш подъезд (назвать это «парадной» — уж слишком бредово) пахнет кошками и сыростью. Лифт не работает, конечно. Третий этаж я преодолеваю медленно, цепляясь за перила. Эта ночная встреча выбила меня из колеи сильнее, чем хотелось бы. В голове — полный шум. Я даже лица его не видела, а уже напридумывала себе черт знает что. Из-за недостатка любви и внимания?… Возможно.

Останавливаюсь перед дверью квартиры. Изнутри доносится музыка — старый «Сектор Газа», отец его обожает под настроение. Значит, еще не спят. Или уже проснулись.

Щелчок замка — и меня встречает запах перегара, дешевого пива и маминых духов, которыми она пыталась заглушить первый запах. На кухне горит свет, и я вижу их силуэты через новый витраж двери. Оба на ногах. Ждут меня.

— Явилась, — отец не спрашивает, он констатирует с претензией.

Я снимаю кеды и прохожу в коридор. В животе противно ноет, но я заставляю себя держать спину прямо.

— Привет, — говорю максимально ровно. — Я передумала идти к Михалычу.

— В смысле передумала? — мать выныривает из кухни, в руке недопитая банка. Она смотрит на меня мутным взглядом, и у меня сжимается сердце. Красивая же женщина. Была.

— В прямом, — я вешаю ключи на крючок. — Денег нет. Я их отдала.

Тишина в кухне повисает такая, что слышно, как за стеной у соседей работает телевизор.

— Отдала? — отец выходит в коридор, и даже в полумраке видно, как наливаются кровью его глаза. — Кому ты их отдала, интересно?

— Одному бездомному, — пожимаю плечами. — Сидел у магазина, совсем замерз. Я подумала, что куртка ему нужнее, чем очередная бутылка вам.

Я знаю, что это звучит как жесткая провокация. Знаю, что надо было смолчать, придумать что-то про потерянные деньги или закрытый магазин. Но сил врать нет. И сил бояться их — тоже. Я устала.

Папа делает шаг ко мне, и я чувствую, как воздух в коридоре становится холодным.

— Ты охренела? — рычит он. — Мои деньги — бомжам?

— Твои, — соглашаюсь я, глядя ему прямо в глаза, не моргая. — Ты прав. Твои. Ты их заработал. Имеешь право злиться. Просто я решила, что один раз могу распорядиться ими по-своему. Хочешь наказать — наказывай.

Сама не знаю, откуда во мне взялась эта дерзость. Обычно я молчу, вжимаю голову в плечи и терплю все нападки. Но сегодня... Сегодня что-то щелкнуло внутри. Может, тот незнакомец с его голосом. Может, усталость. А может, просто накипело.

Мама сзади что-то мычит, но я не разбираю слов. Папа смотрит на меня так, будто видит впервые. В его глазах полыхает ярость и что-то еще... растерянность? Мне почти становится его жаль.

— Дура, — выдыхает он наконец и, развернувшись, уходит в комнату. Дверь хлопает так, что штукатурка сыплется с косяка.

Я стою в коридоре и медленно выдыхаю. Руки сжаты в кулаки до боли, но внутри — странное облегчение. Я не ударила в ответ. Не убежала. Просто сказала правду.

Мама смотрит на меня, открывает рот, закрывает и тоже уползает в спальню.

Я прохожу на кухню. Осколки на полу, пустые банки на столе, пепел на подоконнике. Картина маслом. Вздыхаю, беру веник и начинаю убирать.

Вчерашний вечер всё ещё отдавался тяжестью в теле, и каждое движение напоминало о том, как сильно я устала от всего этого, но я стараюсь не думать об этом. Думаю о другом. О том, что завтра пойду к дяде Пете. И о том, что, кажется, только что повзрослела еще на пару лет. Разом.

~ НА СЛЕДУЮЩИЙ ДЕНЬ ~

— Петр Сергеевич, Вы спите?

В книжном на Садовой пахнет пылью, старыми книгами и еще чем-то неуловимо родным. Я захожу с черного хода, как привыкла за два года, и сразу ныряю в лабиринт стеллажей с книгами.

Дядя Петя сидит в своем кресле в углу и дремлет над раскрытым томиком Есенина. У него смешные очки в толстой оправе, и одна дужка замотана синей изолентой.

— …Алина? — он вздрагивает и просыпается. — Господь с тобой, чего кричишь? Не сплю, конечно. Я думаю.

— Думаете Вы с открытым ртом? — хихикаю я, подходя и чмокая его в морщинистую щеку. — Как Вы тут?

— Как сахар в чае — потихоньку таю, — отмахивается он и снимает очки. — А ты чего такая энергичная? Случилось что?

Я замираю с книгой в руках.

— С чего Вы взяли?

— Я старый, конечно, но не слепой ещё, — он хитро щурится. — Глаза у тебя горят. Влюбилась, что ли?

Я закатываю глаза и начинаю расставлять книги на полке, специально отворачиваясь, чтобы он не видел моего лица. Потому что щеки предательски розовеют.

— Петр Сергеевич, Вы как всегда — фантазируете что-то. Ни в кого я не влюбилась. Просто вчера вечером встретила одного типа... странного.

— О-о. Странного? Это хорошо, — кивает он, явно наслаждаясь нашим разговором. — Странные люди интереснее нормальных. Нормальные — они как пластиковые стаканчики: все на одно лицо. А странные — это винтаж. Рассказывай давай. Кто он?

Я вздыхаю, сажусь на шаткий стул рядом с его креслом и начинаю короткий рассказ. Про темную аллею, про силуэт на скамейке, про то, как врезалась в него, про необыкновенный голос и про то, как он ушел, даже не обернувшись.

Дядя Петя слушает, кивает, иногда покачивает головой.

— И всё? — спрашивает, когда я замолкаю. — Даже лица не разглядела?

— Не разглядела, — признаюсь я. — Но он высокий. И плечи — во!

Я показываю руками, и дядя Петя смеется.

— Ну, Алинка, ты даешь! Влюбиться в голос и плечи. Романтик ты наш.

— Я не влюбилась! — возмущаюсь я, но беззлобно. — Просто... это зацепило. Понимаете? Вы же сами мне говорили — романтизировать свою жизнь, чтобы с ума не сойти. Бывает же такое — вроде ничего особенного, а внутри откликается?

— Бывает, — соглашается он. — Только ты, дочка, смотри. Красивые голоса и широкие плечи — это хорошо. Но жизнь с ними не проживешь, пока человека внутри не познаешь. Ты в душу ему загляни сначала.

Я молчу, переваривая его слова. Дядя Петя всегда говорит просто, но как-то очень правильно.

— Ладно, — встаю и поправляю толстовку. — Все равно я того парня никогда больше не встречу. Чего говорить-то… Пойду я, Петр Сергеевич. Заболталась тут с Вами, а дел невпроворот. Вам булочек из Вольчека принести?

— Не, не надо, — отмахивается он. — Иди уже. И помни: никогда не говори никогда. Если этот твой «голос и плечи» все-таки объявится — не теряйся. Подойди. Поговори. Хуже не будет.

— А если будет?

— Значит, не твой человек, — пожимает плечами дядя Петя. — Отсеется сразу.

Я улыбаюсь ему на прощание и выскальзываю из магазина.

На Садовой солнечно, несмотря на конец лета. Люди спешат по делам, кто-то тащит пакеты из «Пятерочки», кто-то ведет за руку ребенка. Я иду не спеша, наслаждаясь редким теплом, и думаю о словах дяди Пети. «Подойди. Поговори». Легко сказать.

Я сворачиваю во двор-колодец, срезая путь к метро. Здесь тише, чем на проспекте, и я позволяю себе замедлиться. Мысли уносятся куда-то далеко, вчерашний вечер прокручивается в голове снова и снова.

Я не сразу замечаю, что иду прямо на кого-то.

— Смотри, куда прешь, — раздается надо мной мужской голос.

Господи.

Нет…

Это же… Тот самый голос!!

Я врезаюсь лбом во что-то твердое. Поднимаю голову — и замираю.

Передо мной стоит ОН.

При свете дня он выглядит еще более... пугающе. Высоченный, широченные плечи, черная куртка расстегнута, под ней простая серая футболка, обтягивающая рельефный торс. Темные волосы растрепаны, в одном ухе пирсинг. И глаза. Черные, глубокие, абсолютно злые. Смотрят так, будто я — пустое место.

Он даже не останавливается. Просто обошел бы меня и пошел дальше, если бы я не встала столбом прямо на его пути.

— Стой! — выпаливаю я, пытаясь перекрыть его траекторию. — Мы вчера виделись! Ну, не специально, но... Ты сидел на скамейке. В аллее. Помнишь? Я еще предлагала сходить на кофе. Но ты ничего не ответил. Я подумала, может, ты меня вчера не услышал тогда. Мы все-таки стояли далеко. Знаешь, разное бывает…

Он смотрит на меня сверху вниз. Ноль эмоций. Ноль узнавания.

— Ты очень много говоришь.

— Не всегда, — выдыхаю я. — Просто ты говоришь мало. Вчера, кстати, ты ушел, даже не попрощавшись. А сегодня я снова в тебя врезалась. Совпадение? Не думаю.

Он все молчит. Просто смотрит. Как на дуру.

— Тебя как зовут? — не сдаюсь я. — А то неудобно как-то: врезаюсь неоднократно, а имени не знаю.

— Тебе зачем?

— Для общего развития, — пожимаю плечами. — Буду хоть знать, в кого врезаться в следующий раз.

Пауза. Длинная. Неловкая. Он, кажется, даже не собирается отвечать. Просто обходит меня и идет дальше.

Я на секунду зависаю, а потом бросаюсь за ним. Что там говорил дядя Петя? Подойди, поговори, — хуже не будет? Вызов принят.

— Подожди! — я почти бегу, чтобы поравняться с ним. Шаг у него зверский. — Слушай, я понимаю, что ты, судя по всему, не любитель поболтать. Но может, заскочим куда-нибудь? В ближайшую кофейню, например? В знак примирения за то, что я сегодня в тебя врезалась. И за вчера.

Он останавливается так резко, что я чуть снова не врезаюсь ему в спину. Медленно поворачивается. Смотрит на меня в упор. И в этом взгляде нет ни капли интереса — только холодное раздражение.

— Слушай, — цедит он. — Если я выпью с тобой кофе, ты отстанешь?

Вопрос звучит как пощечина. Ладно… Унижаться, так до последнего. Но я почему-то не обижаюсь на его грубое поведение. Потому что в этом вся суть. Он не притворяется. Он реально хочет, чтобы я исчезла. Но я этого не сделаю. Увы. Я, может, уже люблю, когда меня так прямо отшивают.

— Отстану, — киваю я, невинно глядя ему в глаза. — Честно.

Глава 3

Он изучает меня еще пару секунд. Потом коротко кивает в сторону маленькой кофейни через дорогу.

— Пошли.

И идет туда, даже не проверив, иду ли я следом.

Кофейня маленькая, тесная, пахнет корицей и вкусным кофе. Он садится за столик у окна, закидывает ногу на ногу и утыкается в телефон. Я иду к стойке.

— Ты что будешь? — спрашиваю, оборачиваясь.

— Черный.

— Сахар?

— Без.

— Молоко?

— Сказал же — черный.

Кассирша смотрит на меня с сочувствием. И тут я замечаю на стойке коробку с маркерами и стаканчики. Они тут, как в модных местах, пишут имена на заказах.

И тут меня осеняет.

— Как тебя зовут? — спрашиваю я, обернувшись к нему. — Для стаканчика надо.

Он даже головы не поднимает от телефона.

— Пусть пишут что угодно.

Кассирша переводит взгляд с меня на него и обратно. Я нагибаюсь к ней поближе и шепчу, почти беззвучно: