ДУЭТ: третий лишний

Глава 1

АНЯ

За двадцать лет можно привыкнуть к чему угодно. К пустым глазницам окон в соседнем корпусе. К запаху Дуная, который с каждым годом всё сильнее отдаёт тиной и чем-то сладковатым, гнилым. К патрулям на улицах и к этой ночи — ночи Бдения.

Но я так и не привыкла.

С утра бабушка сунула мне краюху хлеба с маргарином — я ела через силу, запивала цикорием. Она смотрела на меня поверх своих очков в старой оправе, и в глазах у неё было то, что я ненавижу больше всего: жалость. Ко мне. К себе. К маме, которую зачитают сегодня по бумажке вместе с остальными.

— Анют, надень платок, — сказала она, когда я уже стояла в дверях. — Волосы лучше убери. Не привлекай внимание.

Я послушалась. Всегда слушаюсь. Потому что если не слушаться — заметят. А если заметят — будут жестко допрашивать по всем фронтам. Простая арифметика выживания в Славимире.

Площадь губернии забита под завязку. Старый памятник кому-то там когда-то затянули чёрной тканью, а прямо сейчас перед ним разожгли огонь. Ритуальный костёр, который должен гореть всю ночь, пока не зачитают всех. Пламя лижет вечернее небо, и в нём переливается эта дурацкая колонна-обелиск. Её построили в память о тех, кто не пережил заразу. Выглядит пафосно, но по сути просто груда металла.

Люди вокруг стоят как живые мертвецы. Никто не плачет. Никто не смеётся. Они просто смотрят в огонь пустыми глазами, и мне становится страшно. Потому что я знаю: так и должно быть. Так правильно. Вакцина притупляет эмоции, делает всех одинаковыми, удобными, безопасными.

А я стою среди них и чувствую. Всё. До мурашек, до дрожи, до спазма в горле.

Ода толкает меня локтем — мол, держись. Она единственная, кто знает про меня хотя бы половину правды. Мы дружим с детского сада, ещё с тех пор, когда детский сад был детским садом, а не распределителем пайков. Её мать тоже в списках. Тоже умрёт сегодня в динамиках, чтобы воскреснуть в памяти тысяч людей ровно на три секунды.

Я сжимаю ладонь подруги в ответ.

Начинают зачитывать имена.

Сначала идут буквой А, потом Б, потом В. Моя фамилия — Морнар, это где-то в середине. Я знаю это наизусть, потому что каждый год слушаю и жду. Голос диктора монотонный, усыпляющий, но когда он доходит до нужной буквы, меня прошибает холодный пот.

— Морнар Нина. Морнар Никола.

Мама. Папа.

И всё.

Две слезы срываются с моих ресниц, и я не успеваю их поймать. Они катятся по щекам, и я чувствую их солёный вкус на губах. Вокруг — никого. Никто не заметил. Все смотрят вперёд, на огонь, и кивают в такт.

В груди что-то ломается.

Я не должна это чувствовать. Не должна помнить, как пахли мамины волосы, как папа сажал меня на плечи и водил смотреть на Дунай. Мой мозг должен быть чистым, стерильным, как операционная в нашем Институте.

Но он не такой.

Он живой. Слишком живой для этого мёртвого города.

— Я сейчас, — шепчу я Оде и начинаю протискиваться сквозь толпу.

Она что-то говорит вслед, но я не слышу. Я уже бегу. Прочь от огня, прочь от имён, прочь от тысяч пустых глаз.

Город встречает меня пустыми улицами. Старый Славимир — когда-то красивый, культурный, живой — теперь похож на скелет. Облупленные фасады, заколоченные витрины, граффити на стенах: «Помним», «Не забудем», и самое популярное — «ДУЭТ спасает». Проект, который должен вернуть нам человеческие отношения. Найти подходящую пару. Проверить чувства. Как будто чувства можно проверить их алгоритмом.

Я бегу через старый сосновый парк, мимо каменных стен, мимо пушек, которые никто никогда больше не использует. Ветки хлещут по плечам, но мне всё равно. Останавливаюсь только в самом конце соснового бора, у старой ели, под которой мы с папой когда-то кормили белок.

Здесь ни души.

Здесь можно быть собой.

Я падаю на мягкую землю, прижимаюсь спиной к шершавому стволу и даю волю слезам. Плевать. Пусть видят. Пусть забирают. Я устала прятаться. Двадцать лет прятаться — это слишком долго.

Я не слышу шагов.

Вообще ничего не слышу, кроме собственных всхлипов. Поэтому, когда тень падает на меня, закрывая свет единственного фонаря, я вздрагиваю так, что чуть не вскрикиваю.

Он стоит в паре метров от меня. Высокий, в чёрной толстовке с капюшоном, руки в карманах. Смотрит на меня.

Я замираю.

Сердце падает в пятки. Мысли мечутся: бежать, кричать, звать на помощь. Но ноги не слушаются. Я просто сижу и смотрю на него снизу вверх, чувствуя, как слёзы всё ещё текут по щекам, и ничего не могу с этим поделать.

Он делает шаг. Ещё один. Опускается передо мной на корточки, и теперь мы почти на одном уровне. Капюшон скрывает половину лица, но глаза — их не спрятать. Светлые, почти прозрачные, с тёмными крапинками. Как вода в Дунае ранней весной.

Я перестаю дышать.

Незнакомец медленно поднимает руку. Я зажмуриваюсь, думая, что сейчас последует удар, приказ, наручники. Но вместо этого чувствую прикосновение к щеке. Тёплое, шершавое, осторожное. Он стирает слезинку большим пальцем, и по коже бегут мурашки.

Я распахиваю глаза.

Он смотрит на меня в упор. В его взгляде нет угрозы. Там что-то другое — удивление? Интерес? Я не знаю. Я ничего не знаю о парнях, кроме того, что пишут в учебниках по половому воспитанию. Но от этого взгляда у меня внутри всё переворачивается.

Он усмехается. Чуть-чуть, одними уголками губ. Потом встаёт и уходит. Бесшумно, как и появился. Растворяется в темноте, оставляя меня одну под елью с бешено колотящимся сердцем.

Я сижу, не в силах пошевелиться. Щека горит там, где он касался. В голове — полная неразбериха. Кто он? Что ему было нужно от меня? Почему не позвал стражу?

Только через минуту до меня доходит: он мог. Он должен был. Я нарушила закон — я чувствую, я плачу в общественном месте! А он просто стёр слезу и ушёл.

Я вскакиваю и бегу обратно, в город.

Толпы уже разошлись, люди возвращаются по домам после Ночи Бдения. Я лавирую между ними, врезаюсь в плечи, ловлю недовольные взгляды. Мне плевать. В голове только одно: домой. К бабушке. Убедиться, что с ней всё в порядке.

Бабушка Катя сидит на крыльце, кутаясь в старую шаль, хотя июньский вечер тёплый. Увидев меня, она вскакивает и бежит навстречу.

— Аня! Где ты была? Комендантский час через полчаса уже! — она ощупывает меня, проверяет, цела ли, прижимает к себе. — С ума меня сведёшь совсем. Этого хочешь, да?

От неё пахнет хозяйственным мылом и сушёной мятой. Я зарываюсь носом в её плечо и молчу. Не могу рассказать про встречу под елью. Не сейчас.

— Всё хорошо, ба. Просто нужно было побыть одной.

Старушка вздыхает, гладит меня по голове.

— Знаю, Анют. Тяжело. Иди в дом, я чай заварила.

Ночью я лежу на своей кровати и смотрю в потолок. Трещина на нём похожа на карту старого материка, состоящего из четырех губерний. Славимир, Харнес, Тулин и Даария... Последнего больше нет. Как и моих родителей.

Перед глазами — его глаза. Светлые, холодные, но почему-то тёплые внутри. Я трогаю щёку пальцами, пытаясь вспомнить его прикосновение. И не могу понять, чего во мне больше — страха или чего-то другого, чему я пока не знаю названия.

За окном воет сирена — конец комендантского часа.

Я закрываю глаза и проваливаюсь в сон.

Глава 2

МАКС

Знаете, что самое поганое в чужих традициях? То, что в них приходится участвовать, когда тебе это нафиг не сдалось.

Я здесь уже который час, и если ещё минуту проторчу на этой площади, глядя, как они синхронно кланяются под зачитывание имён покойников, я, кажется, начну стрелять. Не потому что злой. Просто от скуки.

Ночь Бдения. Для них — святое. Для меня — цирк с конями. Тысячи людей, накачанных подавителями эмоций, стоят с лицами, будто им вставили по шаблону «печаль». Ни всхлипа, ни крика. Только этот долбаный оратор бубнит и бубнит имена. Я даже зауважал тех, кто составлял список — там явно кто-то с чувством юмора, потому что некоторые сочетания звучат максимально несуразно.

Огонь в центре площади лижет этот их памятник — «Бесконечную колонну». Выглядит пафосно, но по сути просто груда металлолома, которую они полируют каждый год в память о том, как вирус выкосил треть населения. Красивая легенда. Жаль, что я знаю правду.

Но не будем об этом. Не хочу опять вспоминать эту дичь.

Перевожу взгляд на крыши, вглядываясь в темные ниши. Пятеро слева, пятеро справа, двое за костром. Стандартная расстановка для СОФ. Хотя постойте — у них новые игрушки. Фильтры на шлемах. Для чего? Воздух здесь чистый, проверяли. Или я чего-то не знаю о местной экологии, или они готовятся к чему-то, о чём молчат наши аналитики. Мысленно ставлю галочку: «Выяснить, почему стража носится с очистителями воздуха».

Ну, вроде все. Пора сваливать.

Проталкиваюсь сквозь толпу, задевая плечи. Никто даже не оборачивается. Им реально плевать. Или настолько подавлены, что не замечают ничего вокруг. Хорошая дрессировка, ничего не скажешь. Овец они вывели, а не общество.

Ныряю в переулок — и тут же вжимаюсь в стену. Патруль СОФ. Трое. Идут вяло, расслабленно. Для них сегодня просто рабочая смена, никакой реальной угрозы они не ждут. И правильно, не дождутся. Я тень. Меня учили быть тенью.

Пережидаю, считаю про себя до ста, выдыхаю. Чисто.

Дальше город раскрывается передо мной как книжка с картинками. Старые руины, облепленные голографической рекламой проекта «ДУЭТ». «Найди свою половинку», «Проверь свои чувства», «Будущее отношений начинается здесь». Смешно. У тех, кто решается на участие в этой штуке — будущего нет. И отношений, если честно, тоже.

Парк встречает тишиной. Здесь даже фонари светят как-то интимно, будто извиняются за то, что вообще существуют. Я люблю такие места. В них можно спрятаться от камер города. А камеры в Славимире везде — на каждом столбе, на каждом углу. Серая администрация постоянно следит, чтобы никто не чувствовал лишнего.

И вот тут я слышу нечто странное.

Плач?

Сначала думаю — показалось. Ну не может быть. Они же все на вакцине, у них эмпатия отрублена наглухо. Это как искать живой цветок в пустыне. Бессмысленно.

Но звук повторяется. И я машинально иду на него.

Раздвигаю ветки — и зависаю.

Девчонка. Лет двадцати. Сидит под елью, сжавшись в комок, и ревёт так, будто у неё душа наружу вылезает. Плечи трясутся, светлые волосы разметались, по лицу слёзы ручьём. Я смотрел на неё на записях тысячу раз. Аня Морнар, объект ноль-шесть-девять. Особенный случай. Её родители отказались от вакцинации и скончались от вируса десять лет назад, а она каким-то чудом выжила и унаследовала их ненужный дар чувствовать. Её родная бабка прятала её двадцать лет.

И вот она здесь. Реальная. Живая. Плачущая.

Мой мозг говорит: «Отвали от неё. Ты её спугнёшь. Ты здесь не для этого». Но ноги уже несут вперёд.

Ветка хрустит под моей подошвой — громко. Слишком громко. Девчонка вскидывает голову, и я вижу её глаза. Мокрые, испуганные. И такие... настоящие. В них нет этого долбаного вакуума, который я вижу у всех вокруг. Она правда чувствует что-то. Реально чувствует.

Опускаюсь перед ней на корточки. Не знаю только, зачем. Это было совсем не в планах.

Мы смотрим друг на друга. Я знаю о ней почти всё: группу крови, индекс массы тела, генетические маркеры, академическую успеваемость, даже любимый цвет. Но я не знал, что у неё такой взгляд. Пронзительный. Живой.

И тут моя рука неожиданно сама тянется к её лицу. Большой палец касается нежной щеки, смахивает каплю.

Она вздрагивает.

Я — тоже. Но внутренне.

Внутри всё переворачивается. Это не реакция, это какое-то землетрясение. Никакой тренинг, никакая подготовка не объяснят, почему у меня сейчас сердце лупит как сумасшедшее и в груди разливается что-то тёплое, опасное.

Отступаю. Молча. Быстро. Исчезаю в темноте так же быстро, как появился.

За спиной — тишина. Она не бежит за мной, не кричит. Просто сидит там, наверное, до сих пор в шоке.

А я иду сквозь парк и чувствую, как горят кончики пальцев. Те самые, что касались её кожи.

— Твою мать, Макс, — шепчу в пустоту. — Твою мать.

Я только что нарушил всё, чему меня учили. Вошёл в контакт без приказа. Раскрыл себя. Дотронулся до объекта. Если командир узнает...

Он не узнает. Как?

Но я-то знаю об этом. И это знание теперь будет сидеть во мне и гнить. Потому что она мне уже снилась. Я помню этот сон полгода назад. А теперь она будет сниться мне каждую ночь — с этими глазами, с этой слезой на щеке.

Выхожу из парка на освещённую улицу, сливаюсь с тенями и думаю только об одном: какого чёрта они сделали её такой красивой? И какого чёрта я не могу об этом не думать?

Проект «ДУЭТ» обещает найти идеальную пару. Говорит, алгоритмы знают всё о совместимости.

Чёрта с два они знают.

Потому что ни один алгоритм не предскажет, что я, обученный убивать и вычислять дефекты, буду стоять посреди ночного города и чувствовать, как у меня трясутся руки от одной случайной встречи.

Бред.

Полный бред.

Возвращаюсь на обычную точку сбора, захожу в конспиративную квартиру, падаю на кровать и пялюсь в потолок. Перед глазами — её лицо.

— Приехали, — говорю сам себе. — Теперь у меня есть проблема.

И понимаю, что проблема эта будет только расти. Потому что завтра мне снова идти в город. Искать дефектных. А искать буду уже только её.

Глава 3

АНЯ

Ночь никак не кончается. Я лежу на спине и смотрю в потолок — там старая трещина, похожая на карту Славимира, какой её показывали в старых учебниках. До войны. До всего. За стеной ворочается бабушка, её кровать скрипит пружинами. Она думает, я сплю. А я считаю удары своего сердца и слушаю, не едет ли машина.

Патрули СОФ приезжают по ночам. Всегда по ночам. Белые фуры с гербом — круг, перечёркнутый вертикальной чертой, символ отсечения дефекта. «Чистота — это порядок». Я видела их однажды совсем близко, когда мне было десять. Они забирали соседей с третьего этажа. Женщина кричала, а они стояли в своих стерильных доспехах, с прозрачными шлемами, и смотрели сквозь неё, как сквозь грязь. У них даже дыхательные фильтры на поясах — чтобы не замараться о наш воздух.

Бабушка говорит, раньше их называли по-другому. Теперь это просто СОФ. Служба Очищения Фонда. Очищают генофонд населения от дефектов.

Встаю с первыми лучами — серыми, тяжёлыми. В гостиной комнате пахнет свежестью и яблоками, которые бабушка хранит под диваном. Иду к рукомойнику в ванной, лью на лицо ледяную воду. В зеркале — осунувшееся лицо, тени под глазами, растрёпанные волосы. Провожу пальцами по щеке. Там, где вчера он касался, кожа почему-то всё ещё помнит это.

Форма. Ненавижу нашу форму института. Комбинезон из грубой ткани, сверху серая куртка с длинным рукавом. Застёгиваю пуговицы до самого горла, как учила бабушка: «Ничего лишнего, никакой красоты. Красота сейчас опасна». Ботинки на толстой подошве, каблуки глухо стучат по паркету. Эмблема Института на груди — щит с колосьями, старая эмблема серой администрации, ещё довоенная. Прикалываю её криво, поправлять некогда.

Выхожу из дома — и сразу этот запах. Дунай, сырость, гарь с левого берега, где до сих пор горят торфяники. Улицы пустые, только патруль прошёл, оставив следы на мокром асфальте, и серая фура Пепельного Легиона тащится в сторону моста. Они всегда в сером, эти «серые плащи». На их форме не видно пыли от крематориев. Говорят, у них даже нашивки с изображением секатора, но я никогда не подходила так близко, чтобы рассмотреть.

Старые вывески на кириллице, облупленные, с дырами от пуль. Кафе «Хлебница» заколочено досками. Детская площадка — одни ржавые качели.

Институт наук встречает меня белизной. Здесь всё белое — стены, халаты, лица. В коридорах висят плакаты СОФ: «Чистота — это порядок», и рядом — объявления С.Р.О.К. с напоминанием о плановых осмотрах. Служба Репродуктивного Ограничения и Контроля. Достаточно прочесть эти буквы на дверях, чтобы у любого подкосились ноги.

Профессор на парах бубнит про биомы ледяных пустошей, его голос усыпляет. Я смотрю в окно, считаю ворон на крыше соседнего корпуса. Думаю о том, что будет, если тот незнакомец из парка всё-таки доложит обо мне. О том, что я умею плакать, что не принимаю транквилизаторы эмоций. Тогда СОФ приедет за мной ночью. Или, может, меня сразу передадут Пепельным, и я просто исчезну — без следа, без имени, только серая пыль от меня останется на их форме.

Замечаю какое-то движение за окном — резкое, чужое.

Два чёрных джипа, старые «нивы» на броне, въезжают в ворота института. Из них выходят пятеро. Чужаки. Это видно сразу — по тому, как они смотрят по сторонам, как не сутулятся, как держат головы прямо. Брюнетка в кожаной куртке смеётся, запрокидывая голову. Двое парней толкают друг друга, как подростки, хотя выглядят достаточно взрослыми.

А третий...

Мое сердце пропускает удар.

Чёрная толстовка, потёртая косуха, капюшон накинут на голову. Он выходит из машины последним, оглядывает здание, и на секунду мне кажется, что он смотрит прямо на меня. Он снимает капюшон, и я вижу его лицо.

Тот самый.

Незнакомец из парка.

Вчерашний.

Кровь приливает к щекам — тяжёлой, горячей волной, от которой закладывает уши. В классе мгновенно становится душно, будто кто-то выключил вентиляцию и стены сдвинулись на метр. Профессор объявляет новеньких, его голос доносится сквозь толщу воды: откуда-то издалека, с другого берега реки. Новенькие заходят, рассаживаются. А он идёт по проходу — медленно, вразвалочку, с ленцой, как будто весь этот мир со всеми его институтами, патрулями и правилами принадлежит ему по праву рождения. Как будто он здесь хозяин, а мы так, мелкие сошки.

Проходит мимо моей парты.

Я чувствую его запах. Табак — не тот, что продают в местных ларьках у моста, а другой, дорогой, пахнущий чем-то дальним.

Он садится сзади меня.

И всё.

Я больше не слышу ни слова из того, что говорит профессор. Вообще ничего. Только стук собственного сердца — тяжёлый, неровный, какой-то чужой. Я чувствую его взгляд на своем затылке. Физически. Как если бы он положил руку мне на шею и сдавил её. Взгляд не отрывается. Жжёт. Между лопаток выступает испарина, ткань моего комбинезона противно липнет к коже.

Под рёбрами начинают порхать какие-то глупые бабочки. Глупые, потому что им здесь точно не место. Потому что бабочкам положено порхать в животе, когда удачно сдаёшь экзамен или когда выигрываешь стипендию. А не от близости незнакомого парня, который может одним словом отправить меня в Пепельный Легион.

Мои щёки горят так, что, наверное, видно даже с последнего ряда. Видно сквозь волосы, сквозь воротник, сквозь эту дурацкую форму. Пульс стучит в висках: тук-тук-тук, как метроном, как отсчёт перед казнью.

Пальцы сами тянутся к воротнику, теребят верхнюю пуговицу. Металлическая, холодная, гладкая. Расстегнуть? Хотя бы одну. Чтобы воздух пошёл. Чтобы не задохнуться.

Нет. Нельзя.

Бабушка учила: «Будь незаметной, Аня. Незаметных не трогают». Растворись в толпе, будь как все, не привлекай внимания. Красота опасна. Эмоции опасны. Жизнь опасна. Лишних движений не делай.

Но под комбинезоном становится всё жарче и жарче. Жар поднимается откуда-то из живота, разливается по груди, щекочет шею. Хочется встать и выбежать. Прямо сейчас, бросив сумку, бросив тетради, бросив всё. Или обернуться. Встретиться с ним глазами — и пусть что будет. Или провалиться сквозь землю. Чтобы не чувствовать этого всего. Чтобы не быть собой.

Профессор что-то спрашивает у доски. Оборачивается ко мне. Я не слышу вопроса, но губы сами говорят: «Можно выйти?». Голос звучит ровно, хотя внутри всё дрожит мелкой противной дрожью. Колени под партой ходят ходуном, и я молюсь, чтобы никто не заметил.

Профессор с долей сомнения кивает.

Я моментально вылетаю в коридор, не чувствуя ног.

Бегу к лестнице. Каблуки стучат по кафелю: цок-цок-цок, как выстрелы. Четвёртый этаж, закрытая на ремонт лаборатория. Только там можно спрятаться. Только там я одна.

Дверь захлопывается за моей спиной с тихим шипением пневматики. Я прислоняюсь к стене, зажмуриваюсь, пытаюсь выровнять дыхание.

Сердце колотится как сумасшедшее. Мне никогда не было так плохо за последние годы.

Но вчера… Вчера он стоял передо мной. В парке, под этим дурацким фонарём, который мигал и шипел. Смотрел на меня снизу вверх. И в его глазах было что-то... я не знаю, что. Не жалость. Не насмешка. Что-то другое. Его пальцы коснулись моей щеки. Он стёр слезу. Провёл большим пальцем по скуле, и у меня внутри всё перевернулось. Это длилось секунду. Может, две. Но я до сих пор чувствую это прикосновение. Там, где он провёл, кожа будто заразилась чем-то от этого касания. Будто он оставил след, который не смыть водой, не стереть временем.

Открываю глаза. Лаборатория — стерильная, белая, привычная. Чуть затемненная. Пробирки, микроскопы, журналы наблюдений. Здесь всё понятно. Здесь нет места чувствам. Только факты, только анализы, только поиск вакцины.

Подхожу к окну.

Дунай. Серый, тяжёлый, неторопливый. Вода кажется густой, как ртуть. На том берегу ползёт туман — медленно, неотвратимо. А за туманом — стена. А за стеной — ничейная земля, что раньше принадлежала Дарийцам, от которых пошел вирус. Там, говорят, мутанты, бандиты, те, кого не смог поймать Пепельный Легион. Там другие законы. Там, может, можно жить по-настоящему. Или нет… Кто знает.

А я здесь.

Двадцать лет взаперти. Двадцать лет делаю вид, что я такая же, как все, хотя внутри — ураган.

И он.

Который видел меня настоящую. И не испугался моих слез. Не побежал доносить. Не вызвал патруль. Просто стёр слезу и ушёл.

…Почему?

Если он не испугался, значит, либо он сумасшедший, либо... либо он тоже не такой, как все. Может, он из тех, кого Пепельные не берут? Или сам из-за стены? Может, у него самого рыльце в пушку?

Поправляю форму. Глубоко дышу — раз, два, три, четыре. Истерика потихоньку уходит.

***

Иду обратно по коридору. Каблуки стучат гулко, эхо разносится по пустым этажам. У двери класса останавливаюсь.

Смотрю на своё отражение в стеклянной вставке. Волосы растрепались, щёки горят, глаза блестят. Поправляю прядь за ухо. Глупо. Кому это надо? Но всё равно поправляю.

Открываю дверь.

И сразу встречаю его взгляд.

Он сидит в той же позе — развалившись на стуле, положив руку на спинку соседнего. Смотрит в упор. Не отводит глаз. В его взгляде — не насмешка. Не презрение. Не вызов.

Что-то другое.

Тёплое. Внимательное. Такое, от чего внутри всё переворачивается, а под рёбрами снова начинают биться эти дурацкие бабочки.

Я отвожу глаза первой. Сажусь за свою парту, прячу руки под стол, сжимаю пальцы в кулаки. Уши горят так, что, кажется, сейчас задымятся.

Лекция течёт мимо. Я не слышу ничего. Только своё дыхание — слишком частое, слишком громкое. Между лопаток снова появляется испарина. Хочется обернуться. Хочется посмотреть в его глаза ещё раз. Убедиться, что мне не показалось. Что там действительно было что-то человеческое. Что-то, чего не может быть у человека, принимающего обязательные транквилизаторы эмоций.

Я не оборачиваюсь. Но знаю: он смотрит.

Всю оставшуюся пару сижу как на иголках. Каждая минута длится вечность. Я считаю секунды до звонка, смотрю на стрелку часов на стене, хотя одновременно боюсь этого момента.

Когда звенит звонок — наконец-то! — все начинают быстро собираться. Я медлю, делаю вид, что складываю тетради, но одновременно незаметно слежу за ним.

Он проходит мимо моей парты. Медленно, лениво. И вдруг — я вижу краем глаза — что-то падает на пол к моим ногам. Белый квадратик.

Выжидаю несколько мучительных минут, провожаю его спину взглядом к выходу. Застегиваю рюкзак и выдыхаю. Наклоняюсь поднять странный квадратик.

Это бумажка. Сложенная вчетверо.

Поднимаю голову — его уже нет. Растворился в толпе, как и вчера в парке.

Убедившись, что в классе больше никого нет, я разворачиваю бумажку. На листке — несколько слов, написанных от руки:

«Парк. Сегодня. В девять».

И больше ничего.

Ни подписи. Ни объяснений. Просто — приказ. Или приглашение. Или ловушка.

Я комкаю бумажку в кулаке, чувствуя, как сердце снова уходит в пятки.

Что ты со мной делаешь, незнакомец?… Что тебе от меня надо?

Подхожу к окну в конце коридора.

За стеклом — серая фура Пепельных ползёт по набережной. Медленно, важно, как сытый удав. Мысленно ставлю себе напоминание: если меня поймают, если он всё-таки донесёт на меня — я стану такой же пылью на их форме. Безымянной. Бесследной.