ДУЭТ: третий лишний
- -
- 100%
- +
Она неодобрительно смотрит на мою серую форму, на дурацкие пуговицы под горло.
— А что не так? Я всегда так хожу.
Встаю, обиженно подбоченившись.
— Именно! — Ира довольно скалится. — Давай-ка сделаем так, чтобы ты была похожа не на себя, а на человека.
Она манит пальцем, и я скручиваю платье в такой же комок и запускаю обратно. Ткань пролетает пару метров и жалко шлёпается на пол.
— Хорошая попытка, — хмыкает Ира, и мы обе заходимся смехом.
Я никогда не могу на неё злиться, как бы жёстко она ни выражалась. Наша дружба — это всё. Она всегда желает мне только лучшего. Сдаюсь и начинаю мерить то, что она накидала на кровать.
— Это даже трусами не назовёшь, — бурчу я, натягивая пятое по счёту короткое платье.
Оно едва прикрывает бёдра, сколько ни тяни. Я не такая высокая, как Ира, но фигура у меня попышнее. В итоге выбираю то, что комфортно мне — чёрные джинсы и свободную рубашку, которую Ира заставляет расстегнуть на верхние пуговицы. Ткань сползает с плеча, открывая ключицу, и я уже чувствую себя голой.
— Это идёт, — кивает она довольно. — Таинственно и чертовски привлекательно.
Ира кружится в цветочном платье и коричневых сандалиях. Выглядит как героиня из старых книжек, которые бабушка читала раньше — про времена, когда воевали пушками и людьми. Красивая до невозможности. Мне бы её раскрепощенную уверенность…
— Пора, — говорит Ира, бросив последний взгляд в зеркало.
***
Машину бросаем в паре километров от границы, за горой металлолома и запчастей. Если верить старым байкам, в этой забытой всеми части города должны шастать твари из-за стены. Я понимаю, конечно, что страшилки — это чтобы дети не совались в запретную зону, но рядом с ней всё равно не по себе.
Дальше идём пешком по гравийке в темноту. Солнце село, приглашая ночных тварей вылезать из нор. У старого силоса Ира сворачивает с тропы и идёт прямо вверх по травянистому холму. Луна светит на полную, заливая всё вокруг серебром, и дорога оказывается даже приятной.
— Вон там! — Ира ускоряется, тыча пальцем в странную рощу старых деревьев, верхушки которых склоняются к земле, будто в молитве.
Маленькое строение с полуобвалившейся крышей прячется под их защитой. Мерный, ритмичный гул музыки ведёт нас внутрь, встречая запахом сырости. Ире плевать на темноту — она устремляется прямо к двери в подвал и с грохотом распахивает её. Волна горячего воздуха и грохот музыки накрывают нас с головой. Мы на месте.
Увидев мою обалдевшую физиономию, Ира заходится смехом.
— Чего? Думала, прямо здесь будет вечеринка что ли?
Она смеется, пытаясь перекрыть шум, и летит вниз по лестнице, перепрыгивая через две ступеньки.
Судя по всему, это один из тех старых бункеров, что понастроили до конца света. Бабушка рассказывала, как люди в них прятались, когда начались бомбёжки, и не знали, что вирус уже лезет в вентиляцию. Если Никита знает эту историю, у него больное чувство юмора — устроить тусовку в братской могиле.
Мурашки ползут по спине, пока спускаюсь в эту дыру. Только старые аварийные лампы освещают путь — горят бледно-синим, некоторые мигают в ритм музыке. Стены покрыты плесенью, кое-где видны облупившиеся плакаты с довоенными лозунгами.
Глаза привыкают к темноте, и я вижу толпу. Люди танцуют, головы прыгают вверх-вниз под стробоскопами. В воздухе висит сладковатый дым — кто-то курит запрещёнку.
— Богдан! — кричит Ира, махая ему.
Он замечает нас, подходит с тремя пластиковыми стаканами. Жидкость плещется, оставляя тёмные круги на полу.
Я в панике. Если что-то пойдёт не так... Внутренний голос кричит, что я идиотка. Ира, как всегда, вовремя — суёт мне стакан, заставляя пить.
Тёмная жидкость обжигает горло, разливается огнём внутри. Кашляю, но пламя уже ползёт дальше, выжигая все барьеры, все запреты, всю эту дурацкую осторожность, которую бабушка вбивала в меня двадцать лет.
Богдан еле сдерживает смех, глядя на мою перекошенную физиономию.
— Полегче с этим, Ань, — смеётся он. — Это же не компот.
А потом — меня отпускает.
С каждым глотком барьеры рушатся, напряжение уходит, сменяясь чистым, пьяным, тёплым кайфом. Я впервые в жизни чувствую себя такой... живой. Настоящей. Не той, что прячется, не той, что боится. Просто собой.
— Я сейчас! — выкрикивает Ира и исчезает в толпе, растворяясь в разноцветных вспышках.
Мне уже все равно. Я закрываю глаза и просто плыву по течению музыки. Она пульсирует в висках, в груди, в кончиках пальцев. Я двигаюсь, сама не замечая как, растворяюсь в ритме.
Музыка стихает, наша группа берёт паузу. Резкая смена вышибает меня из транса, мир наклоняется, и я теряю равновесие — лечу прямо на пол.
Богдан ловит меня вовремя. Прижимает к себе, смотрит так, как никогда не смотрел. Время замирает. Только его сердце колотится где-то рядом и стробоскопы мигают, выхватывая из темноты его влюбленное лицо.
Он бы стоял так вечность.
Для меня этот момент — другое. Внутри пустота. Ничего не ёкает, не переворачивается. Только благодарность, что не дал упасть.
— Мне надо в уборную, — шепчу я ему в ухо.
Я слишком пьяная, чтобы заметить, как близко находятся наши лица. Мои слова обжигают его — я чувствую, как он вздрагивает. Но он только сильнее прижимает меня на секунду, будто собирается с силами.
— Я провожу. Чтоб не потерялась.
Мы идём сквозь толпу, держась за руки. Его ладонь тёплая, сухая, надёжная. Такая правильная. И совершенно чужая.
— Я подожду тебя здесь, — сообщает Богдан, когда мы добираемся до импровизированной «дамской комнаты».
Я киваю и исчезаю за спинами расшумевшихся девчонок.
***
— Богдан, блин, мы тебя обыскались везде! — сзади подходит Миша, капитан легкоатлетов. Хватает того за рукав, тащит. — Никита опять выпендривается. Говорит, выпьет всю бутылку рома за раз. Ты не можешь этого пропустить!
— Я Аню жду! — упирается Богдан, оглядываясь на дверь.
Но музыка взрывается снова, заглушая голос. Толпа подхватывает Мишу и Богдана, вынося их в самый центр бедлама.
***
Я выхожу из кабинки, шатаясь. Голова кругом, стены плывут. Надо найти воздух. Надо протрезветь. Надо найти Богдана.
Плетусь одна по коридору, ведущему в другой отсек бункера. Здесь прохладнее, спокойнее. Лампы горят тускло, некоторые выбиты. Хотя бы здесь потише.
Дёргаю двери, надеясь найти выход на улицу. Время течёт иначе без шума толпы — тягучее, вязкое. И когда мне кажется, что хуже уже некуда, я открываю последнюю дверь.
И замираю.
Макс сидит на каком-то ящике, привалившись спиной к стене. А на коленях у него — девушка. Блондинка с идеальными локонами, в облегающем платье. Она обвивает шею Макса руками и целует его шею.
Жестокая шутка вселенной.
Макс выдыхает и чуть опускает голову. Наши глаза встречаются на секунду.
Я срываюсь с места и бегу. Быстрее, чем когда-либо в жизни. Каблуки стучат по бетону, сердце разрывает грудную клетку, в горле ком размером с кулак.
— Аня!! — орёт он мне вслед, но меня уже нет.
Лечу по коридору, не разбирая дороги, врезаюсь в какие-то ящики, едва не падаю. Воздух рвёт лёгкие, слёзы хлещут по щекам, и я даже не пытаюсь их остановить.
Влетаю в главный зал, где музыка грохочет так, что закладывает уши. Толпа танцует, ничего не замечая. Я продираюсь сквозь тела, и вдруг передо мной вырастают Ира и Матвей. Они танцуют свой неприличный танец, вплетаясь друг в друга.
Я молча выхватываю стакан у Иры, осушаю залпом. Жидкость уже не так сильно обжигает горло, разливается тупым огнём в груди. Надеюсь, это заставит меня забыть увиденное.
— Ещё, — тычу пустым стаканом в подругу. Голос будто чужой, не мой.
— А ты боялась за неё! Видишь, как веселится, — ржёт надо мной Матвей.
Мне плевать. В голове только одно: он целовал её. Он целовал её, пока я тут с ума сходила, пока думала, что между нами что-то зарождается. Дура! Какая же я дура…
— Хватит тебе, — Ира забирает у меня стакан, вглядываясь в моё лицо. Она что-то видит. Что-то не то. Придерживая меня за талию, тащит меня в угол, где потише.
— Что на тебя нашло, Ань? Сиди пока здесь, я принесу воды.
Она пытается усадить меня на какой-то ящик и уходит.
Пространство перед глазами кружится. Внутренняя буря разгоняет торнадо. Тошнит, душно, жарко, холодно одновременно. Стены сжимаются.
Не могу её ждать.
Кое-как выползаю наружу, с трудом сдерживая рвоту.
***
Ира возвращается с водой, когда меня уже нет.
Обыскивает взглядом толпу, но чутьё подсказывает: я свалила. Она пробирается к выходу, натыкаясь на танцующих.
— Ты не видел мою подругу? — кричит она Матвею, игнорируя Макса, стоящего рядом с каким-то парнем. — Она должна была ждать там, а её нет!
— Прости, детка, — пожимает плечами Матвей, делая глоток из бутылки.
Но потом, глянув на Макса, замечает что-то в его лице. Что-то, отчего его ухмылка сползает.
— Куда Морнар могла пойти, не знаешь Макс? Сама в хлам вообще была. Наверное, веселится где-то уже. С кем-то. В её вкусе.
Матвей многозначительно смотрит на Макса. Тот бледнеет на глазах. Резко разворачивается и срывается с места, расталкивая толпу локтями.
— А он куда?? — хмурится Ира, провожая его взглядом.
— Да хрен его знает, — Матвей притягивает её к себе, целует в шею, отвлекая. — Не парься, Ириш. С ним вечно что-то не так.
Глава 12
МАКС
Твою мать, где она?
Обыскал каждый угол внутри — ноль. Голова заполняется кошмарами, один страшнее другого. Холод пробивает грудь, приходится остановиться и выдохнуть. Игнорирую странную боль, пытаюсь мыслить ясно. Времени нет на эту хрень.
Так, думай, Ковач. Думай, мать твою! Всю ночь ничего подозрительного не видел. Уже хорошо. Если бы СОФ нагрянул, мы б знали. Богдана видел с командой, Егора с Матвеем. Все на месте. А где она?
Опять начинаю тихо ругаться. Я не пил сегодня, почему тогда так туго соображаю? Кусаю щеку в отчаянии — всегда так делаю, когда всё идёт по одному месту. Зная, какая она упрямая и детская, думаю — наверное, выперлась наружу одна. Лечу вверх по лестнице, молюсь всем богам, чтоб нашёл её целой, а не в лапах бунтарей или, хуже того, патруля СОФ.
Это всё на мне. Сам не знаю, что на меня нашло тогда — потерял контроль как пацан. Твою ж, от одной мысли опять бесит. Ну и что, что я их видел вместе на танцполе? Не моё дело, что там у них было. Слава богу, Матвей был рядом и остановил вовремя, а то я б из этого брюнета душу всю вытряс.
Глупая ошибка новичка. Я слишком привязался к своему объекту. Больше не повторится. Да и не должно было. Но с тех пор как я её встретил, сам себя не узнаю. Может, я просто слишком сильно опекаю свой объект, зная её столько времени? Иначе фиг знает, почему я рядом с ней такой. Но это не оправдание. Надо было следить за ней до конца, а не сваливаться и искать себе легкую добычу на вечер, похожую на неё по внешности.
На выходе натыкаюсь на парочки, тискающиеся на лестнице. Голубой свет делает их похожими на жмуриков. Хватаю одну из бутылок с водой со столика. Проверяю, чтобы крышка была не тронута. Вроде норм. Открываю, делаю несколько глотков.
Вылетаю из подвала в этот вонючий смрад, задерживаю дыхание, пытаясь понять, где я. Маленькая каморка выглядит ещё хуже, чем раньше — луна подсвечивает всё это убожество. Плесень пополам с травой, пробивающейся к небу. Арка бывшего входа обрамляет картинку: лес, залитый серебряным светом. Красиво до мурашек.
Несколько шагов — и я под открытым небом. Свежий ветер, успокаивает, настраивает на то, что будет дальше. Решаю идти по следам Ани в сторону города. Повезёт — найду её до проблем.
Только дохожу до деревьев — слышу звуки из-за развалин. Глухие такие. Иду на них, надеясь, что молитвы мои услышаны. Не могу поверить! Вот она — кашляет, оперевшись о стену. Смотрю и выдыхаю с облегчением. Эмоции внутри разрывают: и холодно, и жарко. Легче стало, хоть сердце и разрывается видеть её такой. Ну зачем ты так напилась-то?
Выхожу из-за угла, бесшумно приближаюсь.
— Ну, конечно, пить она не умеет, — вылетает само собой.
Стою в паре шагов, руки скрестил. Рад, что цела, хотя уверен — видеть меня не хочет. Она вытирает рот тыльной стороной ладони и сверлит меня взглядом. Я прав. Не рада мне.
— А ты чего не с той блондинкой или как там её... Светой? — огрызается она, и слова жалят больнее, чем должны.
Воу, это откуда? Света? Какая, к черту, Света? А, та девка, что прицепилась ко мне в коридоре, пока я искал выход. Я её даже не помню толком. Помню, что была очень похожа на мой объект. А мне просто хотелось руки и башку занять чем-то. Срочно и временно.
— Теперь ты следишь за мной? — усмехаюсь я, наклоняясь ближе.
Ловлю её взгляд. Мне это нравится. Слишком сильно. Она симпатичная, когда злится, но я в этой игре опытнее. Она отступает первой, уже спокойнее:
— Отвали от меня. Для тебя всё игра, да?
И уходит. Оставляет меня с открытым ртом.
Всё. Достало это. Она шарахается от меня, когда я ничего такого не сделал.
Хватаю её за руку, тяну обратно. Не уйдёт.
И тут до меня доходит. Может, она психанула из-за той девки?
Да нет, бред. Они не чувствуют, как мы. Не могут. Даже эмпаты. Им далеко от нас. Они же выросли здесь. Или... она правда ревнует?
— В чём проблема? — спрашиваю, оказавшись в сантиметре от её лица.
При таком свете она богиня. Бледная кожа мерцает под звёздами, золотистые волосы разметались по плечам, глаза блестят — то ли от слёз, то ли от злости. Красивее я в жизни ничего не видел. И это бесит нереально. Миссия миссией, но она офигенная, и отрицать это глупо.
Убираю прядь волос с её лица, заправляю за ухо. Большим пальцем глажу щеку. Её зрачки реагируют на прикосновение, расширяются, и, кажется, я слышу её тихий вздох. Господи, что она со мной делает?
Я под влиянием, снова чувствую себя будто подростком. Наклоняюсь ближе, плевать на задание, на всё.
А она толкает меня в грудь. Слабо, пьяно, но зло.
— Не смей...
И тут её лицо резко меняется — зеленеет, глаза округляются. Она зажимает рот рукой, её выгибает. Я едва успеваю развернуть её обратно к стене и отвести волосы, придерживая за живот, пока её выворачивает наизнанку.
— Тихо, тихо, — бормочу, сам не зная зачем.
Она вздрагивает, вжимаясь в меня. И тут до меня доходит, насколько близко мы прижаты друг к другу. Моя грудь к её спине, рука на её животе, её запах — деревенские яблоки и мыло, даже сквозь эту дрянь, которой она надышалась. Мне самому становится плохо от этой близости. Не от отвращения. От того, как сильно мне это нравится.
Она заканчивает. Стоит, тяжело дыша, опираясь руками о стену. Я стягиваю с себя куртку, вытираю ей лицо — грубо, по-своему, но стараясь не сделать больно. Протягиваю бутылку с водой, что прихватил с собой.
— Прополощи.
Она послушно берёт, пьёт, сплёвывает. А потом смотрит на меня с таким отвращением, будто я то, что вышло из неё только что.
— Тебе же нравится играть, да? — голос хриплый, злой. — Конечно, нравится. Тебе плевать на последствия, главное — свои хотелки удовлетворить. Мы для тебя дураки, пешки, с которыми можно поиграть и выбросить. Ты козёл, если думаешь, что у тебя что-то выйдет после того, что я видела!
Она вырывает руку, тяжело дышит.
Я не знаю, что отрезвляет лучше — пощёчина или её обвинения. Значит, вот что она обо мне думает… Худший из худших, и как ни старайся — не переубедить. То, что она видела, — не то, чем кажется. Но даже если б и было, ей-то какое дело? У неё же нет чувств ко мне. Я ей кто? Парень её что ли? А то, что я сам её поцеловать хотел — вообще за гранью. Почему я рядом с ней не свой — загадка.
Напряжение между нами висит в воздухе. Провожу рукой по своим волосам, сдерживая гнев. Она перешла черту. Довыступалась.
Смотрю в её глаза, сжимая челюсть. Терплю как могу.
— Знаешь что? А вы друг друга стоите. Ты и этот придурок Калиш. Такие же фарфоровые куклы, того гляди треснете.
Слова льются потоком. Частично я так и думаю, частично — просто злость. Я ж человек. Она разворачивается и уходит. Смотрит на меня своими глазищами. Не ожидала такого. Что играть можно и с двух сторон.
— Не удивительно, что он будет твоей парой. Киборг хренов с жестянкой вместо сердца. Понятия не имею, почему я думал, что ты другая.
Продолжаю на той же ноте. Знаю, что перегнул, но мысль о них вместе... меня просто трясет от нее.
Она одна из самых красивых объектов, кого я встречал. Но личность у неё — дрянная. Аня совсем не та, что на экранах, когда я наблюдал за ней дистанционно из дома все эти годы. Получается, я видел лишь малую её часть.
Смотрит на меня злобно, но я не сдаюсь.
— Что-то сказать мне хочешь?
Он сужает глаза, хмыкая.
— Фарфоровые или нет, но Богдан более мужчина, чем ты когда-либо будешь!
Добивает меня и хочет уйти.
Не тронул бы, но злость выжигает изнутри. Никогда такого не было, и это бесит вдвойне. Сжимаю кулаки до белых костяшек и врезаю по стене. Всю злость — в удар. Тонкая струйка крови течёт по пальцам, отвлекая от неё. На секунду.
А в следующую — я уже рядом с ней. Хватаю за руку, резко разворачиваю и с силой прижимаю за плечи к дереву, так что воздух из её лёгких вылетает со свистом.
Она смотрит — в ужасе. Хорошо. Боится? Пусть. Может, хоть так до неё дойдёт.
— Думала, нахамишь и свалишь?
— Сваливают мусор дворники и ты. А я ухожу!
Смотрю на неё в упор, ещё больше вжимая в шершавый ствол. Она кривится от боли, но молчит. Ждёт ответного удара — словесного или физического, ей уже всё равно. Глаза горят, губы сжаты в тонкую линию. Гордая. Такая гордая, что бесит ещё сильнее.
Запрокидываю голову к небу, глубоко дышу, прежде чем открыть глаза и смотреть на звёзды. Почему она такая невозможная??
Несколько вдохов — и я готов снова быть собой. Почти.
— Ты хоть понимаешь, что творишь? — голос уже ровнее, но всё ещё жёсткий. — Завтра нам в центр. Завтра «ДУЭТ». А ты набухиваешься до такого состояния, что на ногах не стоишь. Как ты собираешься обманывать систему в таком виде? Как ты собираешься выжить?
Она смотрит на меня с вызовом. И выдаёт то, от чего у меня внутри всё обрывается.
— А я, может, передумала. Может, мне уже плевать. Пусть ловят. Пусть забирают. Я устала, Макс. Устала бояться, устала прятаться, устала от всего этого.
Она реально так думает. Я вижу. В её глазах — та самая пустота, которую я видел у смертников эмпатов. Тех, кто отказывался от нашей помощи и выбирали смерть. Она тоже хочет сдаться. Решила, что так будет проще.
Злость снова захлёстывает меня, но теперь другая. Не на неё. На себя. На этого придурка Богдана Калиша. На весь этот гребанный мир, который довёл её до такого.
Хватаю её лицо одной рукой. Сдавливаю пальцами подбородок и щёки, заставляя смотреть на меня. Чтобы заткнуть этот поток самоубийственной чуши. Она мычит от боли, но мне плевать.
— Хочешь, чтобы тебя грохнули? Как собаку, которая заразилась бешенством? — цежу сквозь зубы. — А затем сожгли и развеяли прах над Дунаем? Этого хочешь?
Давлю сильнее. Она стонет, слёзы наворачиваются на глаза, но не катятся. Держится. И в этом вся она.
И вдруг до меня доходит, что я делаю. Что я сжимаю её лицо, что ей больно, что я превращаюсь в тех, от кого её обещал защищать.
Убираю руку. Резко. Будто обжёгся.
Она трёт щёки, смотрит на меня с ненавистью. И тихо, но твёрдо говорит:
— Именно этого я и хочу. Для меня будет честью, если меня постигнет участь моих родителей.
Отталкивает меня — я даже не сопротивляюсь — и бежит в лес. В темноту. Туда, где патрули, где комендантский час, где смерть.
Я стою в ступоре. Родители. Конечно… Её родители. Учёные. Казнены за эмпатию. За то, что чувствовали. И она считает это честью? Она хочет умереть, как они?
— Твою ж мать, — шепчу я в пустоту. — Что я делаю?
И срываюсь с места.
Аня — тёмная точка на горизонте. Бегу за ней, сокращая расстояние. Ветер остужает остатки ярости. В паре метров сбавляю шаг, иду за ней, подстраиваясь под её злые шаги. Злость утихла, но желание исправить то, что я наговорил, заставляет двигаться дальше. Я её оскорбил. Сравнил с Богданом. Сказал, что она фарфоровая кукла. А она просто... просто устала. Просто хочет, чтобы всё закончилось.
Хватаю её за локоть — не очень нежно, но уже без той звериной силы.
— Пойдём, барышня. Небезопасно гулять одной в ночи.
Пародирую старую речь, но в голосе уже нет прежней усмешки. Усталость. И странная нежность, которую я сам в себе ненавижу.
Аня дёргается, но у меня хватка мёртвая. Чувствую её горячий взгляд на щеке, но мне плевать. Смотрю в темноту, которая вот-вот нас проглотит.
Она перестаёт вырываться, когда мы проходим окраину и входим в город. Знал, что сдастся, как только увидит цивилизацию. Пришлось уступить и согласиться, что я провожу её домой без сцен. Не хватало ещё рисковать.
Комендантский час уже в силе. Луна вот-вот выдаст нас. Петляем по пустым улицам, стараясь пройти как можно больше под покровом ночи. Если патруль поймает — последствия будут для всех. Её жизнь кончена, вся её работа — насмарку, моя миссия — провал. Надеюсь, мы никого не встретим.
Глава 13
АНЯ
Бабушка всю жизнь готовила меня к этому моменту. К умению терпеть, ждать и молчать. Иногда лучше оставить всё как есть, как бы сердце ни рвалось в бой. Мне бы только и надо — наорать на него и сбежать со всех ног. Может, вирус даёт прилив этой дурацкой смелости, но я пока не сошла с ума окончательно.
Придурок он или нет — его молчание сейчас как глоток свежего воздуха.
Бросаю робкий взгляд в его сторону, пока мы петляем по дворам, — и внутренности начинает ломить. Ни за что больше с ним не заговорю. Одной ночи хватило. Но я сама виновата — послушала Иру, попёрлась на эту вечеринку. Сидела бы дома за пробирками — не вляпалась бы во всё это.
А теперь, после этой ночи, вирус, наверное, подействует на меня быстрее. Родители говорили: сначала ты начинаешь чувствовать всё острее. Краски становятся ярче, звуки — громче, каждое слово бьёт наотмашь. Ты начинаешь слишком сильно думать обо всём, чувствовать больше, чем можешь вынести. Эмоций становится так много, что мозг замыкает, как старую проводку. Вирус прожигает его изнутри — медленно, но верно. Паралич. Сначала души, а потом и тела.
Поэтому я так остро реагирую на него. Поэтому его прикосновение до сих пор жжёт локоть, хотя он давно отпустил. Поэтому у меня внутри сейчас целое цунами, а снаружи — ледяная корка.
Реальность уже плавится, как утро, когда всё вокруг плывёт.
Родители как-то говорили мне, что вирус создали искусственно. Что это власти придумали его, чтобы обвинить во всём Дарийцев и стравить их с остальными тремя губерниями. Если это действительно так, то у них всё получилось. Дарийцев уже никто не видел лет сто. Они стали мифом, страшилкой для детей. А вирус — он здесь. Во мне.
Так даже лучше. Теперь буду держаться от Макса подальше. В голове пустые слова-обещания, а мысли всё равно липнут к его руке.
Мы спускаемся с холма к городу через лес, утро подпирает со спины. Лучи красят дальнюю стену в кроваво-оранжевый, будто она в огне. Рассвет никогда не был таким красивым — золото смывает серую тьму. Но моё сердце не спасти. Оно разбито и горит изнутри. Кожа уже тоскует по его прикосновениям, но мысль, что это, может, последний рассвет в моей жизни, как-то притупляет боль. Ночь кончилась паршиво, но утро хотя бы красивое. Наслажусь напоследок.
Благодаря Максу мы вовремя свернули и разминулись с патрулём. Комендантский час ещё не кончился, опасность никуда не делась.
Оказавшись в знакомых местах, я веду его короткой дорогой. Время, когда мы с Ирой тогда год назад затусили и потеряли счёт времени — кажется теперь таким далёким и чужим. Как моя жизнь так свернула с пути, который я так старательно выстраивала?
Выдыхаю, открывая старую деревянную калитку в палисадник. Теперь-то я знаю: надо приподнять, чтоб не скрипела и не разбудила Голиковых. Мой дом через тропинку от их двора — так мы срежем путь и спрячемся от стражи СОФ.
Придерживаю калитку, поворачиваюсь к Максу, смотрю в складку между его бровей — лишь бы не в глаза.
— За мной. Почти пришли.
Голос холодный. Я всё ещё зла на него.
Макс приподнимает бровь — то ли забавляется, то ли не понимает моих перепадов настроения. А они у меня как качели. То бешусь, то сдаюсь. Неудивительно, что он ничего не понимает. Он ведь не знает, что я заражена.
— Не думал, что ты любишь лазить по чужим дворам, Морнар. Ты полна сюрпризов, — усмехается он, складывая губы в самодовольную ухмылку.